Сожги меня

Пролог. Тот, кто смотрит из тени

Глеб не любил свет.

Не потому, что боялся. Просто свет делает людей уязвимыми. В темноте ты видишь всё, а тебя — нет. В «Версале» он научился быть тенью задолго до того, как брат посадил его в VIP-ложу с видом на сцену.

— Смотри, но не трогай, — сказал Арсений в первый день. — Артистки — это актив. Активы не трахают.

Глеб тогда усмехнулся. Не спорил.

Прошло три года. Он ни разу не нарушил правило.

До сегодняшней ночи.

Она вышла на подиум под бит, который бил прямо в солнечное сплетение. Волосы — светлые, длинные, до лопаток. Лица он сначала не разглядел — только силуэт: высокая, острая, как нож. Чёрный топ на одном дыхании, шорты, разрезанные почти до талии. Никакой пошлости. Только власть.

Она взялась за шест и поднялась в воздух без раскачки. Как будто гравитация для неё — вежливая рекомендация, а не закон.

Глеб отставил бокал.

Пальцы сами собой сжали подлокотник кресла.

Она танцевала не для них. Не для денег. Не для оваций. Она танцевала так, будто мстила кому-то. Каждый выпад бедром — удар. Каждый взгляд в зал — выстрел. А когда её глаза на секунду задержались на его ложе — тёмной, скрытой за односторонним стеклом — Глеб почувствовал, как по позвоночнику прошёл холод.

Она его увидела.

Не лицо. Не татуировки под рубашкой. Самое главное — что он смотрит.

И не отвела взгляд.

Никто не смотрел на него так. Никто из артисток. Они улыбались, виляли бёдрами, делали вид, что VIP-ложа пуста. А эта — смотрела. Прямо. С вызовом. Как будто говорила: «Я знаю, что ты там. И мне плевать».

Глеб медленно улыбнулся.

Такая, знаешь, улыбка, от которой у умных людей бегут мурашки по спине, а у глупых — подгибаются колени.

— Как зовут? — спросил он в темноту ложи.

Рядом зашевелился помощник Арсения, парень с вечно испуганными глазами.

— Злата, Глеб Арсеньевич. Она уже пять лет здесь. Не снимает бельё за чаевые. Не даёт номеров. Клиенты её боятся.

— А я не клиент, — тихо сказал Глеб.

После её выступления он спустился в гримёрную. Не спросил разрешения. Просто вошёл.

Зеркало с лампочками горело в полную силу. Она сидела в кожаном кресле, спиной к нему, поправляла помаду — ярко-красную, как предупреждение.

— Ты ошибся дверью, — сказала она, не оборачиваясь. Голос — низкий, спокойный. Ни тени удивления.

— Не ошибся, — Глеб закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал громче, чем должен был. — Ты знала, что я смотрю. И не отвернулась.

— Я ни перед кем не отвожу взгляд.

— Это опасно.

Она наконец повернулась. В кресле, с прямой спиной, с этим платьем с глубоким вырезом, с волосами, падающими на плечи. Взгляд — серьёзный, вызывающий, с искрой, которую он не мог прочитать: страх это или желание.

— А ты, — она посмотрела на его руки. На татуировки, которые не скрывала даже длинная рубашка. На змею, обвивающую ключ. — Ты вообще кто?

Глеб подошёл ближе. Остановился в шаге. Не присел. Не протянул руку. Просто смотрел сверху вниз, как смотрят на то, что хотят сломать, но ещё не решили — жалко или нет.

— Я тот, кто смотрит из тени, — сказал он тихо. — И я никогда не трогаю артисток.

— Тогда зачем пришёл?

Он наклонился к её уху. Так близко, что почувствовал запах её духов — горький, с ноткой ванили. И прошептал:

— Чтобы предупредить: я собираюсь нарушить правило.

Злата не отшатнулась. Не встала. Не позвала охрану. Только медленно подняла руку и положила ладонь ему на грудь — прямо на сердце.

— Глеб, — сказала она, впервые называя его по имени. — Ты даже не представляешь, какие правила я ломала до тебя.

Зеркало с лампочками отразило их: он — склонившийся, она — в кресле, красная помада, татуировки, опасность, желание.

Тишина стала плотной, как дым.

И кто-то из них двоих — уже не важно кто — сделал первый шаг в пропасть.

Глава 1. Утро после

Злата не спала всю ночь.

Не потому, что боялась. И не потому, что жалела. Просто в её голове застрял один звук: щелчок замка в гримёрке. И голос. Низкий. Спокойный. С той интонацией, от которой у нормальных людей подкашиваются колени.

«Я собираюсь нарушить правило.»

Она лежала в своей пустой квартире на двадцатом этаже, смотрела в потолок и курила одну за одной. В пепельнице уже выросла маленькая башня из бычков. За окном серый утро московское небо давило на стекло.

— Дурак, — сказала она вслух. Не ему. Себе.

Потому что нормальная Злата, та, которая выжила в «Версале» пять лет, та, которую клиенты боялись даже взглядом трогать, должна была выставить его вон. В ту же секунду, как он закрыл дверь.

А она не выставила.

Она сказала: «Ты не представляешь, какие правила я ломала до тебя».

Глупо. Опасно. По-детски.

Злата затушила сигарету, встала, пошла в душ. Ледяной. Чтобы отрезвиться.

Но даже лёд не выгнал из головы его татуировки. Змею на предплечье. Ключ. И глаза — тёмные, спокойные, как вода над бездной.

В «Версаль» она приехала за два часа до открытия.

Днём клуб выглядел жалко: выключенная неоновая вывеска, пыльный бархат в холле, запах дешёвого освежителя и вчерашнего виски. Злата любила это время. Когда никого нет, можно быть собой. Не звездой. Не стервой. Просто женщиной, которая устала танцевать на каблуках.

Она переоделась в тренировочный костюм, поднялась на сцену, включила свою музыку — не ту, для публики, а личную, медленную, с виолончелью — и начала разминку.

Шест. Вращение. Фиксация. Вдох.

Она закрыла глаза и позволила телу делать то, что оно умеет лучше всего: забывать.

— Не спится?

Голос. Тот самый.

Злата замерла на верхней точке, вниз головой, волосы касаются пола. Сквозь перевёрнутый мир увидела его: стоял в проходе между столиками, в тёмной рубашке с закатанными рукавами, без пиджака. Татуировки на предплечьях открыты. В одной руке — стакан с чёрным кофе, в другой — телефон.

Она медленно спустилась по шесту. Не торопясь. Не показывая, что вздрогнула.

— Глеб Арсеньевич, — сухо сказала она, поправляя резинку на штанах. — Ты не живёшь здесь, случайно?

— Почти, — он сделал глоток кофе, не отводя взгляда. — Арсений требует, чтобы я следил за порядком. А ты, Злата, создаёшь беспорядок одним своим видом.

— Это ты мне вчера в гримёрке создал беспорядок, — она подошла к барной стойке, взяла бутылку воды. Спиной к нему. Но чувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий, как скальпель.

— Ты не ответила, — сказал он. — Почему не выгнала?

— А ты не ответил, — она повернулась, прислонилась к стойке, скрестила руки на груди. — Зачем пришёл, если знал, что не должен?

Глеб усмехнулся. Не той улыбкой, что на обложке — открытой, дерзкой. Другой. Той, что предназначена только для темноты.

— Потому что ты первая, кто посмотрел на меня, как на равного.

Злата хотела что-то ответить — колкое, острое, защитное. Но не успела.

Сзади хлопнула дверь.

— Глеб, ты где? — голос Арсения, хозяина «Версаля», прокатился по залу, как предупреждение. — У нас встреча через час, а ты…

Он вышел из-за колонны и увидел их: брата у барной стойки, Злату в двух шагах от него, в тренировочном костюме, с мокрыми после душа волосами, с прямой спиной и взглядом, который ничего не объясняет.

Повисла тишина.

Арсений перевёл взгляд с одного на другую. Медленно. Как прокурор, который собирает улики.

— Злата, — сказал он, не здороваясь. — Ты рано.

— Разминалась, — ответила она спокойно.

— Одна?

— С шестом.

Арсений посмотрел на брата. Глеб не отвёл глаз. Не оправдался. Просто стоял, пил кофе и улыбался той самой улыбкой, от которой у Арсения дёргался глаз.

— Глеб, — тон стал жёстче. — Ко мне в кабинет. Через пять минут.

— Как скажешь, брат, — Глеб поставил стакан на стойку, прошёл мимо Златы. На полсекунды его пальцы коснулись её запястья. Случайно? Нет. В «Версале» случайностей не бывает.

И прошептал, не оборачиваясь:

— Увидимся вечером.

Злата осталась одна под выключенными софитами. С запястьем, которое горело, как будто он прикоснулся не пальцами, а огнём.

— Чёрт, — выдохнула она.

И пошла в гримёрку — накладывать макияж, за которым можно спрятаться.

Но знала: сегодня вечером он снова будет в ложе. Смотреть. Ждать.

А она — танцевать так, чтобы он сгорел заживо.

Глава 2. Танец для двоих

В «Версале» вечером воздух становится густым.

Запах дорогого парфюма, виски, женского пота и мужских амбиций смешивается в коктейль, который пьют все, но никто не признаётся. Софиты уже прогрелись. Бармены заняли места. Охрана замерла у стен.

Злата стояла за кулисами, поправляла лямку топа — сегодня чёрный, с металлическими кольцами, открывающий почти всю спину. Волосы распущены. Помада — алая, как утренний сигнал тревоги.

Она не волновалась. Волнение — роскошь для новеньких. Но внутри всё сжималось, как пружина.

Он придёт.

Она знала. После утреннего разговора, после того, как его пальцы коснулись её запястья — он придёт. И будет смотреть. Не как все. Не как клиент. Как тот, кто видит не танец, а душу. И хочет её себе.

— Злата, твой выход через три минуты, — голос администратора прозвучал из динамика.

Она кивнула, хотя её никто не видел. Сделала глубокий вдох. На секунду закрыла глаза.

Ты никому не принадлежишь. Даже ему.

Музыка началась. Низкая, пульсирующая, с вкраплением струнных. Злата вышла на подиум.

Свет ударил в лицо, и она на мгновение ослепла — специально, так было нужно, чтобы не видеть зал. Первые секунды танца только для неё. Шаг. Ещё шаг. Рука скользит по шесту. Бедро — в сторону. Голова — назад.

Она раскручивалась медленно, как кошка, которая знает, что её разглядывают, но делает вид, что нет.

Когда глаза привыкли, она посмотрела в зал.

VIP-ложа слева. Стекло тёмное. Но она знала: он там. Чувствовала его присутствие кожей, затылком, каждой клеткой, которая горела под прожекторами.

И ещё кое-что.

Рядом с ложей, у барной стойки, стоял Арсений. В сером костюме, с неизменным бокалом коньяка. Он не смотрел на неё. Он смотрел на ложу. На брата.

Злата усмехнулась про себя.

Семейный подряд.

Она оттолкнулась от шеста, ушла в нижнее скольжение — по полу, грудью вниз, потом резкий подъём, волосы веером, взгляд — прямо в тёмное стекло ложи.

— Знаю, что ты там, — прошептала она одними губами. — Смотри.

И начала танец, который могла танцевать только для него.

Каждое движение было провокацией. Не вульгарной — умной. Рука на бедре. Медленное снятие топа? Нет, топ остался, но она провела пальцами по животу, ниже, до резинки шорт. Взгляд — дерзкий, прямой, как удар.

Она знала, как выглядит: богиня, стерва, женщина, которую нельзя купить, но можно — если очень постараться — завоевать.

Глеб не шевелился. Она не видела его лица, но чувствовала: он замер. Как зверь перед прыжком.

Музыка сменилась на более агрессивную. Злата поднялась на шест — высоко, до самого верха, где свет слепил глаза. Одна рука, вторая, ноги зажимают металл, тело выгибается в пролёте — опасный трюк, который она редко показывала.

Сегодня — показала.

Для него.

Спуск был медленным, как падение в пропасть. Она скользила вниз, чувствуя, как воздух холодит разгорячённую кожу. В самом низу, почти у пола, замерла на секунду — лёжа на спине, волосы раскинуты, грудь тяжело дышит.

И посмотрела прямо на ложу.

Улыбнулась. Не клиентскую улыбку. Свою. Настоящую. Ту, что прятала за помадой и холодом.

Ну что, Глеб? Сгорел?

Танец закончился. Зал взорвался аплодисментами, кто-то крикнул «Браво!», кто-то бросил на сцену купюры. Злата не смотрела на них. Она поднялась, взяла халат, накинула на плечи и ушла за кулисы, не оглядываясь.

Но за кулисами её ждал сюрприз.

Арсений.

Он стоял в проходе, перекрывая дорогу в гримёрную. Коньяк в руке, глаза — холодные, как лёд.

— Хороший танец, — сказал он. — Слишком хороший.

— Спасибо, — Злата попыталась обойти его, но он сделал шаг в сторону, снова загораживая проход.

— Ты знаешь, кто сидел в ложе?

— Много кто сидит в VIP, Арсений. Я не считаю.

— Мой брат.

— Поздравляю. У тебя есть брат.

Арсений наклонился ближе. От него пахло дорогим табаком и опасностью.

— Глеб не должен трогать артисток. Это правило. Ты его знаешь.

— Я ничего не нарушала, — Злата смотрела прямо в глаза хозяину. Ни страха. Ни тени сомнения. — Я танцевала. Это моя работа. А если твой брат не умеет держать себя в руках — это твои проблемы, Арсений.

Он усмехнулся. Невесело.

— Дерзкая. За это я тебя и держу. Но запомни, Злата: если Глеб вляпается в историю из-за тебя — вылетишь из «Версаля» в ту же секунду. Без выходного пособия. Без рекомендаций. Просто исчезнешь. Поняла?

— Поняла, — ответила она спокойно. — Можно я теперь пройду?

Арсений отступил. Но перед тем, как уйти, бросил:

— Он не для тебя. И ты не для него. Запомни это.

Злата зашла в гримёрку, закрыла дверь на щеколду, прислонилась спиной к холодной стене и медленно сползла на пол.

Сердце колотилось как бешеное.

Не от страха.

От злости.

— Кто он такой, чтобы указывать мне, для кого я, а для кого нет? — прошептала она в пустоту.

Зеркало с лампочками отражало её: растрёпанную, с размазанной помадой, с горящими глазами. Она смотрела на себя и не узнавала.

Потому что в этих глазах впервые за пять лет был не холод.

А огонь.

И имя этому огню — Глеб.

Через полчаса, когда Злата переодевалась и собиралась уходить, в дверь постучали.

Три коротких удара. Пауза. Ещё два.

Она замерла.

— Кто?

— Открой, — голос Глеба. Тихий. Спокойный. С той ноткой, от которой мурашки бегут не по спине — по душе.

— Зачем?

— Скажу, когда откроешь.

Злата стояла перед дверью. Щеколда — хрупкая железка, которая отделяла её от него. И от всего, что будет потом.

Она знала: если откроет — обратной дороги нет.

Но разве была эта дорога когда-нибудь?

Она сняла щеколду.

Дверь открылась.

Глеб стоял на пороге. В тёмной рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, с татуировками, вылезающими на шею. Взгляд — тяжёлый, голодный, не отпускающий.

— Ты сегодня сожгла сцену, — сказал он. — Я чуть не забыл, как дышать.

Глава 3. Первое правило

Гримёрка «Версаля» никогда не была местом для правды.

Здесь врали все: танцовщицы подружкам, что «этот клиент просто милый», администраторы девчонкам, что «премию дадут в следующем месяце», и сами зеркала, отражая то, чего нет. Но сегодня, в два часа ночи, когда клуб затих, а уборщики мыли полы в зале, эта комната стала свидетелем того, чему не положено было случиться.

Глеб стоял в двух шагах от Златы. Не приближался. Не отходил.

Она чувствовала его дыхание — ровное, контролируемое. Как у человека, который привык держать себя в руках даже тогда, когда внутри всё горит.

— Ты знаешь, что Арсений был у меня после танца? — спросила Злата, не двигаясь с места.

— Знаю, — Глеб не удивился. — Он всегда всё контролирует. Особенно меня.

— Он сказал, что ты не для меня. И я не для тебя.

— Арсений много чего говорит, — Глеб усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Он говорит, что «Версаль» — его детище. Что я должен быть тенью. Что активы не трогают. Ты слышала это уже сто раз.

— Слышала, — Злата наконец отошла от стены, прошла к креслу, села. Небрежно, как королева, которая устала от аудиенции. — Но он твой брат. Ты должен его слушаться.

— Должен? — Глеб подошёл к зеркалу, опёрся рукой о стекло. Лампочки отражались в его глазах, делая их похожими на угли. — Злата, я никогда никого не слушался. Даже когда это было выгодно.

— А сейчас невыгодно.

— А сейчас, — он повернулся к ней, прислонился бедром к туалетному столику, скрестил руки на груди, — сейчас я впервые за долгое время хочу что-то не потому, что это принесёт деньги или власть.

Злата подняла бровь.

— И что же ты хочешь?

Он посмотрел на неё так, что у неё перехватило дыхание. Не как на танцовщицу. Не как на женщину, которую можно трахнуть и забыть. Как на загадку, которую он не может разгадать, но готов потратить на это всю жизнь.

— Я хочу понять, кто ты на самом деле, — сказал он тихо. — Без шеста. Без помады. Без этой твоей брони, которой ты обвешалась, как танк.

Злата замерла.

Никто не спрашивал её об этом. Никто не хотел видеть то, что под броней. Клиентам нужна была картинка. Арсению — прибыль. Девчонкам в гримёрке — её защита, её слава, её «счастливая» жизнь звезды сцены.

А этот — с татуировками, с тёмным прошлым, с улыбкой убийцы — хотел правды.

— А если я не хочу, чтобы меня понимали? — спросила она, и голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. Но он услышал.

— Тогда скажи, — Глеб пожал плечами. — Я уйду. И больше не приду. Честно.

— Ты не умеешь уходить, — она усмехнулась. — Я видела твой взгляд в ложе. Ты из тех, кто вцепляется зубами и не отпускает.

— Ты права, — он наклонил голову, рассматривая её как произведение искусства. — Не умею. Но я умею ждать.

Повисла тишина. В коридоре проехала швабра уборщика. Где-то хлопнула дверь. А они смотрели друг на друга, и между ними искрило.

— Ладно, — Злата вздохнула, откинулась в кресле, положила ногу на ногу. — Один вопрос. Один ответ. И тогда ты уйдёшь. Договорились?

Глеб кивнул.

— Почему ты не трогал артисток три года? — спросила она. — Если ты такой дерзкий, независимый, никого не слушаешь — в чём проблема?

Он молчал несколько секунд. Потом медленно закатал рукав рубашки выше локтя, показывая татуировку: змея, обвивающая ключ. Злата уже видела её, но вблизи рисунок казался злее, чётче, почти живым.

— Это не просто тату, — сказал Глеб. — Это напоминание. Змея — это я. А ключ — то, что я однажды потерял. И теперь не могу открыть дверь, даже если очень хочу.

— Что за дверь?

— Второй вопрос, — он улыбнулся, но глаза остались серьёзными. — Ты обещала один.

Злата прикусила губу. Красная помада уже стёрлась, и губы были просто человеческими, розовыми, беззащитными.

— Тогда ответь хоть на это, — сказала она. — Ты хочешь меня или хочешь победить?

Глеб оттолкнулся от столика, сделал шаг к её креслу. Теперь он стоял прямо перед ней, нависая, но не касаясь. Запах его одеколона — кедр, табак, что-то горькое — ударил в голову.

— А есть разница? — спросил он.

— Для меня — огромная, — Злата подняла голову, встречая его взгляд. — Если хочешь меня — будь готов к тому, что я не сломаюсь. Не буду плакать по ночам. Не стану твоей игрушкой. Если хочешь победить — валяй, играй. Но проиграешь.

— Почему?

— Потому что я уже проигрывала, — она сказала это так спокойно, что у Глеба свело скулы. — И выжила. А ты, красавчик, с твоими татуировками и братом-хозяином, даже не представляешь, что такое настоящая боль.

Он медленно опустился на корточки перед её креслом. Теперь их лица были на одном уровне. Рука Глеба легла на подлокотник — близко к её пальцам, но не касаясь.

— Тогда научи меня, — сказал он тихо. — Научи меня, что такое боль. А я научу тебя, что такое гореть и не сгорать.

Злата смотрела в его глаза. Тёмные. Горячие. Бездонные.

И впервые за пять лет ей захотелось не защищаться.

А упасть.

— Уходи, — прошептала она. — Пожалуйста.

— Почему?

— Потому что если ты не уйдёшь сейчас — я не смогу остановиться.

Глеб медленно поднялся. Его пальцы на секунду коснулись её подбородка — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Как поцелуй, которого не случилось.

— Я тоже не могу остановиться, — сказал он. — Но я уйду. Потому что ты попросила.

Он пошёл к двери, уже взялся за ручку, но обернулся.

— Злата, — тихо. — Ты первая, кто меня испугал.

— Хорошо, — ответила она, не глядя на него. — Значит, я делаю всё правильно.

Дверь закрылась. Щеколда не щёлкнула — он не запер её изнутри, как в прошлый раз.

Злата осталась одна.

Она сидела в кожаном кресле, смотрела в зеркало с лампочками и видела там незвезду «Версаля». Не стерву. Не неприступную скалу.

Она видела женщину, у которой дрожали руки.

— Ты влипла, Злата, — сказала она своему отражению. — Влипла по-крупному.

Зеркало молчало. Лампочки горели ровно.

Глава 4. Подарок

Она проснулась от того, что кто-то сверлил её взглядом.

Резко открыла глаза — пустая комната, серый свет из окна, телефон дребезжит на тумбочке. Никого. Но ощущение чужого присутствия не прошло.

Злата села на кровати, потянулась — хрустнула шея, заныла поясница. Вчерашний танец на шесте отдавался в каждой мышце. Она не любила это чувство. Оно напоминало, что тело — не вечное.

На экране телефона мигало сообщение от неизвестного номера.

«Доброе утро. Как спалось?»

Она не ответила. Мало ли кто. Клиенты достают номера через администраторов, это не новость.

Но через минуту пришло второе:

«Не притворяйся, что не знаешь, кто это. Ты вчера почти сказала моё имя во сне.»

Злата выронила телефон.

— Глеб, твою мать, — прошептала она. — Откуда у тебя мой номер?

Ответ пришёл мгновенно, будто он ждал, когда она заговорит вслух.

«Арсений дал. Сказал, чтобы я присматривал за тобой. Не знал, что это будет так приятно.»

Она хотела написать что-то язвительное, типа «присматривать — не значит приставать», но пальцы замерли над экраном. Потому что если честно — ей нравилось.

Чёрт.

Очень нравилось.

Злата отбросила телефон, встала, пошла в душ. Вода — горячая, почти кипяток — обожгла кожу, смывая остатки сна и вчерашней помады. Она стояла под струями и думала.

Он опасен. Он брат Арсения. Он нарушает правила. Я нарушаю правила. Это кончится плохо.

Но где-то глубоко внутри, там, где она прятала все свои «нельзя», голос шептал: «А вдруг оно того стоит?»

Из душа она вышла завёрнутая в полотенце, мокрая, злая на себя, на него, на весь мир. И тут заметила.

На кухонном столе, которого вчера не было, стояла маленькая коробка. Чёрная. С белой лентой. Без записки.

Злата замерла.

Дверь была заперта. Окно — на девятом этаже. Сигнализация не сработала. Как эта коробка здесь оказалась?

Она подошла медленно, как к бомбе. Развязала ленту. Открыла.

Внутри — ключ.

Старый, бронзовый, на потёртом кожаном шнурке. Не от квартиры. Не от машины. Просто ключ. И маленькая записка, свёрнутая в трубочку.

Она развернула. Почерк — мужской, резкий, с нажимом.

«Ты спросила, какую дверь я не могу открыть. Открывать буду я. А носить ключ будешь ты. Г.»

Злата стояла посреди кухни в полотенце, с ключом в руке, и не знала — смеяться ей или плакать.

— Ты псих, Глеб, — сказала она вслух. — Настоящий псих.

И надела шнурок на шею.

Ключ упал на грудь, холодный, тяжёлый. Он пах металлом и чем-то ещё — может быть, его одеколоном. Или ей просто казалось.

Телефон снова завибрировал.

«Ты надела. Я знаю.»

— Ты где, придурок?! — крикнула она в пустоту. — Следишь за мной?

Ответ:

«Нет. Просто чувствую. Иди к окну.»

Злата подошла к окну. Внизу, у подъезда, стояла чёрная машина. Из неё вышел Глеб — в тёмных джинсах, белой футболке, с неизменной улыбкой. Поднял голову, посмотрел прямо на неё. Помахал рукой.

Она задернула штору.

Сердце колотилось так, что, кажется, его было слышно на улице.

Через минуту телефон пиликнул в последний раз:

«Вечером жду тебя в клубе. Не опаздывай. И надень то платье. Красное. Ты знаешь, какое.»

Злата скинула полотенце, подошла к шкафу, открыла. Красное платье висело сбоку, нетронутое уже полгода. Она купила его для одного вечера — того, который так и не случился.

Может быть, сейчас время пришло.

В «Версаль» она приехала за час до выхода.

Не потому, что боялась опоздать. А потому, что хотела увидеть его до того, как наденет маску.

Но Глеба нигде не было.

Ложа пустовала. Бармены натирали бокалы. Арсений сидел за дальним столиком с каким-то мужчиной в дорогом костюме — новое лицо, Злата его не знала. Короткая стрижка, массивные часы, взгляд цепкий, как у акулы.

Она хотела пройти мимо, но Арсений окликнул:

— Злата, подойди.

Она подошла. Внутри всё сжалось — не от страха, от предчувствия.

— Знакомься, — Арсений кивнул на мужчину. — Это Стас. Он наш новый инвестор. И ему очень понравилось, как ты танцуешь.

Стас поднял на неё глаза. Тёмные. Холодные. Ищущие.

— Злата, — повторил он её имя, пробуя на вкус. — Красивое имя. Редкое.

— Спасибо, — ответила она сухо.

— Арсений говорит, ты лучшая, — Стас откинулся на спинку стула, не сводя с неё взгляда. — Я хочу посмотреть на это сегодня. Лично. С хорошего места.

— У нас есть VIP-ложа, — Арсений улыбнулся — той улыбкой, от которой Злате всегда хотелось помыться. — Самое лучшее место.

— Я хочу ближе, — Стас посмотрел на Злату, как смотрят на стейк перед тем, как заказать. — Пусть потанцует для меня. Отдельно.

Злата открыла рот, чтобы ответить — резко, как она умела. Но Арсений опередил:

— Это можно устроить. Правда, Злата?

Она посмотрела на хозяина. В его глазах — предупреждение. Стальной приказ.

«Не смей отказывать. Он важный клиент.»

А потом она услышала шаги сзади. Тяжёлые. Уверенные.

Глеб вышел из тени, как всегда — неожиданно, бесшумно. Встал рядом с ней. Не касаясь. Но так, чтобы все поняли: эта женщина — не одна.

— Нельзя, — сказал он спокойно. — У нас правило: артистки не танцуют индивидуально для гостей вне сцены.

Стас поднял бровь.

— А ты кто?

— Глеб. Брат Арсения. Тот, кто отвечает за безопасность и порядок.

— Глеб, — Стас усмехнулся. — Твой брат уже сказал «да». Ты идёшь против брата?

Повисла тишина.

Арсений сжал зубы. Злата замерла. А Глеб медленно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у нормальных людей подкашиваются колени.

— Я иду против тех, кто путает клуб с борделем, — сказал он. — Стас, ты хороший инвестор. Но Злата — не проститутка. И если ты этого не понял — тебе лучше уйти.

Стас медленно поднялся. Высокий. Опасный. Они с Глебом смотрели друг на друга, как два хищника перед дракой.

— Я запомню тебя, Глеб, — сказал Стас. — И тебя, Злата. Вы оба.

Глава 5. Цена выбора

Они не успели отдышаться.

Дверь гримёрки распахнулась без стука — и на пороге стоял Арсений. Красное лицо, сжатые кулаки, в глазах — ярость, которую он не пытался скрыть. За его спиной маячил администратор с испуганными глазами — видимо, доложил, где брат.

— Я так и знал, — голос Арсения был тихим. Слишком тихим. Такая тишина всегда предшествует взрыву. — Глеб. Отойди от неё.

Глеб не отодвинулся. Он повернулся к брату, всё ещё заслоняя Злату своим телом, но руку с её талии убрал.

— Арсений, это не то, что ты думаешь.

— Не то? — Арсений шагнул в комнату, захлопнул дверь. Теперь в гримёрке стало тесно. — Я видел, как ты её целовал. Или ты скажешь, что это был производственный массаж?

— Это было личное, — спокойно ответил Глеб. — И не касается клуба.

— Всё, что происходит в «Версале», касается клуба! — Арсений ударил ладонью по туалетному столику. Зеркало с лампочками задрожало. — Ты нарушил главное правило! Я три года тебе доверял, а ты…

— А я что? — Глеб повысил голос впервые. — Я не трогал никого три года. Я сидел в своей ложе, смотрел, молчал, не лез. А теперь появилась она — и ты требуешь, чтобы я отвернулся?

— Требую! — Арсений подошёл к брату вплотную. Они были почти одного роста, но сейчас старший брат казался огромным — от злости. — Ты забыл, кто ты? Ты Глеб Арсеньевич, тень, наблюдатель, человек, которого никто не должен замечать! Твоё дело — контролировать, а не трахаться с артистками!

— Не смей так говорить о ней, — Глеб сжал кулаки.

Злата стояла за его спиной, чувствуя, как воздух между братьями накаляется до предела. Она должна была что-то сказать. Остановить. Но слова застревали в горле.

Арсений перевёл взгляд на неё. Холодный. Уничтожающий.

— А ты, Злата. Ты думала, что если охмуришь моего брата — получишь особые условия? Больше денег? Защиту?

— Я ничего такого не думала, — ответила она, стараясь держать голос ровным. — Это случилось само.

— Само? — Арсений усмехнулся. — В моём клубе ничего не случается само. Ты опытная стерва, Злата. Знаешь, как крутить мужчинами. И ты выбрала самого запретного.

— Хватит! — Глеб шагнул между ними, загораживая Злату полностью. — Ты сейчас на неё кричишь, а проблема во мне. Я первый подошёл к ней. Я первый пришёл в гримёрку. Я первый её поцеловал. Если тебе нужно наказать кого-то — наказывай меня.

Арсений долго смотрел на брата. Потом отступил на шаг, провёл рукой по лицу, будто стирая усталость.

— Знаешь, Глеб, — сказал он устало. — Я думал, ты умнее. Я думал, ты понимаешь, что «Версаль» — это не просто бизнес. Это наше всё. То, что отец оставил. То, что мы отстроили заново после того, как… — он запнулся. — В общем, ты знаешь цену ошибкам.

— Знаю, — тихо сказал Глеб. — И всё равно выбираю её.

Арсений закрыл глаза. На секунду показалось, что он сейчас ударит брата. Но вместо этого он повернулся к двери.

— У тебя есть неделя, — бросил он через плечо. — Реши, что тебе важнее: семья и «Версаль» или баба с шестом. Через неделю я спрошу. И если ответ будет не в пользу клуба — ты уходишь. Навсегда.

Дверь хлопнула.

Тишина стала тяжёлой, как бетонная плита.

Глеб стоял, глядя в закрытую дверь, и дышал тяжело, как после драки.

— Глеб, — позвала Злата тихо. — Ты не должен был…

— Должен, — он развернулся к ней. Его глаза — тёмные, уставшие, но не сломленные. — Я обещал, что не отступлю. Я не отступаю.

— Но твой брат…

— Мой брат боится, что я выйду из тени и он потеряет контроль, — Глеб подошёл к ней, взял за руки. — Но это не твоя проблема. Это моя. И я решу.

— А если не решишь? — Злата смотрела ему в глаза, ища ответ. — Если через неделю ты выберешь клуб? Что тогда?

Глеб поднял руку, коснулся ключа у неё на шее.

— Тогда ты останешься с этим ключом. И будешь знать, что я солгал не тебе. Я солгал себе.

Злата моргнула, прогоняя предательскую влажность в глазах. Она не плакала пять лет. Не собиралась начинать сейчас.

— Ты идиот, — сказала она.

— Знаю, — он улыбнулся — грустно, невесело. — Но теперь твой идиот.

Она не выдержала. Сама шагнула к нему, обхватила за шею, прижалась. Он обнял её — крепко, надёжно, так, будто хотел защитить от всего мира.

— Мы что-нибудь придумаем, — прошептал он в её волосы. — Обязательно.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я никогда не хотел ничего так сильно, как хочу тебя, — ответил он. — И когда я чего-то хочу — это случается.

Она подняла голову, посмотрела ему в глаза.

— Тогда докажи.

Ночь они провели вместе.

Не в «Версале». Глеб увёз её в свою квартиру — на другом конце города, высоко, с окнами на огни Москвы. Там не было зеркал с лампочками. Не было запаха виски и чужих духов. Только они, тёмные стены, мягкий свет и тишина.

Он вёл машину молча, держа её за руку. Злата смотрела в окно на убегающие огни и думала: «Это безумие. Я еду домой к мужчине, которого знаю три дня. К брату моего босса. К тому, кто может разрушить мою жизнь».

Но её пальцы не отпускали его руки.

Квартира Глеба оказалась просторной, с высокими потолками и панорамными окнами. Минимализм: тёмная мебель, бетонные стены, несколько абстрактных картин. Ничего лишнего. И ни одной фотографии.

— Чай? Кофе? — спросил он, снимая кожанку.

— Не надо, — Злата стояла посреди гостиной, чувствуя себя неуютно в своей обычной одежде. Джинсы, свитер, никакой помады. Она вдруг почувствовала себя голой — не телом, душой.

Глеб подошёл к ней. Остановился в шаге. Не торопился.

— Ты хочешь этого? — спросил он серьёзно. — Не потому, что я спас тебя от брата. Не потому, что я подарил ключ. Не потому, что тебе одиноко. А потому, что ты действительно хочешь меня.

— Я хочу тебя с первой секунды, как ты вошёл в мою гримёрку, — ответила Злата, глядя прямо в глаза. — И это пугает меня больше, чем Арсений.

— Меня тоже пугает, — он улыбнулся. — Но страх — плохой советчик.

Он протянул руку и медленно, очень медленно, стянул свитер через её голову. Злата не сопротивлялась. Осталась в чёрном кружевном бюстгальтере, джинсах, с ключом на шее.

Глава 6. Исчезновение

Глеб проснулся от холода.

Рука, которую он протянул на другую сторону кровати, наткнулась на пустую, уже остывшую простыню. Он резко сел, огляделся. Серая московская заря пробивалась сквозь незашторенные окна. В комнате — никого. Только запах её духов остался на подушке. И след от её губ на его плече.

— Злата? — позвал он хриплым со сна голосом.

Тишина.

Он спустил ноги с кровати — тело ещё помнило каждый её изгиб, каждое движение, каждый стон. Прошёл на кухню. Пусто. В ванную — пусто. На тумбочке нашёл записку. Прочитал. Перечитал.

«Спасибо за ночь. Но мне нужно подумать. Не ищи меня сегодня. З.»

Глеб сжал бумагу в кулаке.

— Чёрт, — выдохнул он.

Он знал, что она не из тех, кто остаётся на завтрак. Но чтобы вот так — уйти, пока спит, не попрощавшись, не оставив даже поцелуя на прощание… Это было похоже на пощёчину.

Он быстро оделся — джинсы, чёрная футболка, кожанка сверху — и вышел из квартиры. В машине набрал её номер. Гудки. Голосовая почта.

Набрал ещё раз. То же самое.

Набрал в третий раз.

— Злата, возьми трубку, — прорычал он в пустоту салона. — Пожалуйста. Не делай так.

Ничего.

Он поехал в «Версаль». Днём клуб был закрыт, но у чёрного входа дежурил охранник — пожилой дядька с умными глазами, который работал здесь со дня открытия.

— Глеб Арсеньевич, — кивнул он. — Рано вы.

— Злата приходила?

— Нет. С самого утра никого не было.

— А домой к ней ты знаешь адрес?

Охранник помялся.

— Знаю. Но без её разрешения…

— Дай адрес, — Глеб достал бумажник, вытащил несколько купюр. — Пожалуйста. Это важно.

Охранник вздохнул, взял деньги, написал адрес на клочке бумаги.

— Только вы ей не говорите, что от меня. А то она меня убьёт.

Глеб кивнул и уехал.

Её квартира оказалась на двадцатом этаже обычной панельной высотки на окраине. Никакой вывески «звезда живёт здесь». Никакого намёка на роскошь. Обычный подъезд, лифт с запахом кошачьей мочи, ободранные стены.

Он позвонил в дверь. Никто не открыл.

Позвонил ещё раз. Тишина.

Позвонил в третий — долго, настойчиво.

— Злата, я знаю, что ты там, — сказал он в дверь. — Открой. Пожалуйста.

Ни звука.

Он достал телефон, написал сообщение: «Я у твоей двери. Не уйду, пока не откроешь.»

Через минуту пришёл ответ: «Уходи. Пожалуйста. Я не могу тебя видеть сегодня.»

«Почему? Вчера всё было иначе.»

«Потому что если увижу — не отпущу. А мне нужно подумать. Просто дай мне время.»

Глеб прислонился лбом к холодной двери. Вчера она стонала его имя. Вчера она впивалась ногтями в его спину. Вчера она сказала «ещё» четыре раза. А сегодня — «уйди».

— Думай, — сказал он тихо, зная, что она слышит. — Но знай: я никуда не ушёл. Я здесь. Буду ждать, сколько понадобится.

С той стороны двери послышался тихий всхлип.

Он сел на пол в подъезде, прислонился спиной к стене и закрыл глаза.

Злата сидела на полу в своей пустой квартире, прижав колени к груди.

Ключ на шее холодил кожу. Она смотрела в одну точку и не могла остановить мысли, которые крутились в голове как бешеные.

Он выбрал меня. Перед братом. Перед клубом. Перед правилами.

А я сбежала.

Потому что боюсь.

Она боялась не Глеба. Не любви. Не боли.

Она боялась того, что будет, когда всё это кончится. А оно обязательно кончится. Такие истории не заканчиваются хэппи-эндом. В реальной жизни принцы не женятся на стриптизёршах, а братья не прощают предательства.

В реальной жизни она останется одна. С разбитым сердцем. И с ключом, который не откроет ни одной двери.

Она вспоминала прошлую ночь в деталях — его руки на её талии, его губы на её груди, его шёпот, когда он входил в неё. Как он смотрел на неё — не как на шлюху, не как на игрушку, а как на чудо. Как он сказал: «Ты моя. Теперь и навсегда».

И как она не ответила.

Потому что боялась.

Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера.

«Злата, это Арсений. Нужно встретиться. Дело, касающееся Глеба. Приезжай в клуб через час. Никому не говори. Вход через чёрный ход.»

Она сжала телефон.

Дело, касающееся Глеба.

Сердце ёкнуло. Арсений — брат. Если он говорит, что дело касается Глеба — значит, серьёзно. Может, он передумал выгонять брата? Может, хочет заключить мир?

А может, это ловушка.

Но Злата не умела прятаться. Даже когда надо.

Она встала, надела джинсы, свитер, завязала волосы в хвост. Ключ спрятала под одежду. Посмотрела в маленькое зеркало в прихожей — на себя без макияжа, без помады, без защиты.

— Ты справишься, — сказала она своему отражению. — Ты всегда справлялась.

Дверь за ней закрылась.

Она не знала, что в подъезде, этажом ниже, сидел Глеб. И что она прошла мимо, не заметив его.

Он вскочил, хотел окликнуть, но передумал. Решил, что если она вышла — значит, готова говорить. Он пошёл за ней, держа дистанцию.

На улице Злата села в такси. Глеб — в свою машину.

Он не знал, куда она едет. Но был готов ехать за ней хоть на край света.

Такси остановилось у «Версаля».

Глеб нахмурился. Зачем она поехала в клуб? Днём? Без него? После того, как Арсений устроил сцену?

Он видел, как Злата вошла в чёрный ход. Подождал минуту и пошёл следом, стараясь ступать бесшумно.

В кабинете Арсения горел только настольный свет.

Злата вошла и сразу поняла, что здесь что-то не так. Арсений сидел за столом, в кресле напротив — Стас. Тот самый инвестор, которого Глеб выставил вчера. Он улыбался — холодно, плотоядно.

— Злата, проходи, — Арсений указал на стул. — Садись.

— Я постою, — ответила она, скрестив руки на груди. — Зачем позвал?

— Хочу предложить сделку, — Арсений подвинул к ней конверт. — Выгодную для тебя. И для Глеба.

Злата не взяла конверт.

— Какую сделку?

— Ты уходишь из «Версаля». Добровольно. Получаешь отступные — сумма там такая, что хватит на новую жизнь в любом городе, в любой стране. И забываешь о моём брате.