Согласно договору

Пролог

Барон де Кессе дю Вилль смотрел на пришельцев с удивлением и недоверием. Уж больно чудны были речи священника в буром холщевике, подпоясанном плетеным поясом. Сопровождавшая молодого человека девица-оборотень стояла за его плечом, помалкивала, не вмешиваясь в беседу.

— Мы идем, прислушиваясь к шепоту Дха-Ахада. Верим в то, что однажды священные источники напитают корни анчара, и на земле воцарится истинный мир, в котором пропадет взаимное недоверие. Вода смоет давнюю кровь. Запах цветов принесет благодать в сердца, лепестки будут сохранять свежесть до зимы, даря зверям умиротворение разума.

— Позвольте, — барон, наконец-таки, смог облечь в слова замеченное противоречие. — Любому ребенку известно, что анчар ядовит. Наши засеки на границах тому примером — ни один оборотень не может пройти сквозь свежую ограду. Для храмовых ошейников и прочих оберегов его годами вымачивают в крови и рябиновом соке. О каком умиротворении вы упомянули?

— Анчар двулик, господин барон, — почтительно напомнил молодой священник. — И это заключается не только в том, что он вьется лианами в тени и вырастает в раскидистые деревья на солнце. Он есть яд и лекарство. Дха-Ахад донес это откровение пророчице Урсуле шепотом воды. Кустарники, росшие возле первоисточника, цвели круглогодично, невзирая на суровый климат Альманнена. Урсула жевала цветочные лепестки. Это помогало ей оставаться разумной в двух ликах и унимало жажду крови. А ее побратим-человек Гвюдфредюр всегда мог взять в руки анчаровый кол, чтобы отбиться от неверующих.

— Допустим, это так. Почему вы решили, что в моих владениях пробился святой источник? Только из-за того, что вам послышался шепот бога? А если вы ошиблись?

— Я прав, господин барон, — кротко, но твердо ответствовал священник. — Берта — моя спутница — уже отведала цветы с тамошнего кустарника. Они способны унять приступ ярости, вызванный полной луной. Их запах чарует. А на отмелях ручья без труда находятся сердца — следы божьей милости.

Из кармана были извлечены обточенные водой камушки, формой напоминающие сердечки из карточных мастей. Барон посмотрел на серо-бело-розовую россыпь и недоверчиво покачал головой.

— Понимаю, что рассказ и предложение надо хорошо обдумать. Смею надеяться, что вы примете решение к обоюдной выгоде. Я еще не извещал о своей находке ни предстоятеля, ни короля. Мы с вами можем заранее обговорить все пункты договора. Если вы дозволите возвести на своей земле хотя бы часовню Двух Ликов, я возглавлю здешний кенобий. Поверьте — ваши интересы и интересы вашей семьи будут иметь для меня высший приоритет. Анчар не цветет, когда в воздухе витают вражда и злость.

— Я подумаю, — пообещал барон. — Где вы остановились?

— Мы будем ночевать в лесу, возле источника, — вставая со стула и вежливо кланяясь, сообщил священник. — Нас легко отыщет любой деревенский мальчишка.

— Прежде чем вы уйдете... как ваша спутница миновала засеки и стражу?

— На крыльях, — позволил себе улыбку священник. — Ищущего всегда сопровождает крылатый. Берта — моя орлица.

Барон заподозрил, что слово «моя» подчеркивает отнюдь не духовную близость, и укоризненно покачал головой. Он не понимал людей, путавшихся с оборотнями, какими бы целями это не прикрывалось.

Следующая встреча состоялась через неделю. Барон и священник Матис несколько раз обменивались записками, удерживаясь в рамках светского общения и не опускаясь до базарного торга. Гости принесли в дом свежий лиственный запах. На запястье орлицы Берты болтались два плетеных браслета из анчаровых усов вперемешку с сушеными ягодами и щепками. Матис нанизал на травяную нить два продырявленных камня-сердечка — серый и тускло-розовый — и поглаживал их во время беседы.

— Вы без возражений согласились с тем, что кенобий не будет торговать телохранителями. Это смущает. Мне говорили, что коты в ошейниках приносят храмам основной доход.

— Свежие цветы анчара принесут куда большую прибыль, — заверил его Матис. — Берта будет доставлять лепестки в столичный храм и королю. В Старом Свете цветы ценятся дороже золота. Здесь, в Гэллии, всего-навсего два кенобия, и только в одном из них анчар цветет весной и осенью. В Альманнене пять, но скудного сбора не хватает даже на треть своих волков и медведей. Самый большой урожай собирают тигры в долине Тай-Валлей, но они не торгуют благодатью, только уплачивают дань королю, снабжая лепестками телохранителя. Мы не знаем, как обстоят дела в Киджизе — связь с их кенобиями потеряна. Иногда бывают поставки анчара из-за океана. Сегальские тигры продают излишек цветов. Но торговые корабли крайне нерегулярны и, чаще всего, пришвартовываются в портах Тай-Валлей.

Барон поднял руку, призывая Матиса замолчать. Мысль о том, что где-то за океаном раскинулся огромный континент, населенный оборотнями, была крайне неприятна. Барон предпочитал думать, что Тай-Валлей, отвоеванный тиграми у людей, недоразумение, а не плацдарм для будущих вторжений.

— Кенобий по сути своей ближе к общине под руководством чуткого пастыря, — осмелился прервать долгую паузу Матис. — Все оборотни, которых вы впустите на свою землю, поклянутся защищать вас и ваших детей, исправно уплачивать дань и трудиться на благо владений. Я буду нести ответственность за паству перед Двуликим и людьми. Цветков здешнего анчара хватит на то, чтобы на вас работали рыбаки и дровосеки. А я — не в этом году, но в следующем точно — смогу поставить на защиту границ Плети Дха-Ахада.

— Хорошо, — отметая сомнения, проговорил барон. — Завтра мой поверенный подготовит договор, и мы его подпишем. Вы — лично вы, Матис, и вы, Берта — поклянетесь выполнить условие, которое не отразят буквы. Вы будете защищать мою наследницу Жанну и блюсти ее интересы после моей смерти. Защищать, даже если я не отдам такой приказ. Понятно?

— Мы поклянемся священным источником, анчаровым цветом и своими сердцами, — торжественно ответил Матис. — С этой секунды ваша наследница стала нашей названной дочерью, ради которой мы готовы пожертвовать жизнями.

Глава 1

Если бы принцессе Валлентайн дозволили самой выбирать гербовый рисунок и девиз, она бы остановилась на жирном черном кресте и подписи: «Оплатила грехи родителей». Однако такой вольностью ее не одарили — при том, что в прочих устремлениях не ограничивали, не то, что многих девиц на выданье. А с гербом не вышло. Ей пришлось довольствоваться двумя тощими грифонами, взгромоздившимися на каменные башни, и грозным обещанием: «Низвергаю справедливо».

И грифоны, и девиз, и титул принцессы свалились на Жанну аккурат перед вторым совершеннолетием, в двадцатую весну. Знала ли она, что ее матушка, баронесса де Кессе дю Вилль согрешила с королем, а покойный барон принял в дом незаконнорожденную дочь и дал ей свое имя? Знала. Рассказали ей это перед отъездом в университет, куда она прорывалась правдами и неправдами, и деликатно предупредили о возможных интригах и злословии. Мир не перевернулся. Жанна и верила — отличалась она от статных светловолосых родителей темной шевелюрой и хрупким сложением, и не верила — продолжала звать барона папенькой, усердно изучала агрономию, желая повысить урожайность полей, и вникала в дела поместья, не думая о замужестве. Пока училась в столице, приглашений из королевского дворца не получала. А если однокашники-студиозусы и сплетничали о ее происхождении, благополучно этого не заметила — занята была в теплицах и библиотеке, на званые вечера и маскарады не ходила.

Принц Адриан, сын короля Ивина Второго, скончался от лихорадки в тот день, когда Жанна окончила университет и получила звание бакалавра. Столица оделась в траурный наряд, холодный ветер трепал разорванные флаги, и карета на почтовой станции обошлась вдвое дороже — по случаю скорбного события. Уезжая домой, Жанна подумала, что прихотливая судьба сохранила ее от встречи со сводным братом при его жизни — принц закончил университет за три года до ее поступления, и не дала попрощаться на похоронах — пришлось торопиться в имение, где папенька-барон слег с тяжелейшей простудой.

В родной провинции о принце, конечно, горевали, но гораздо меньше, чем о заболевшем бароне. Армана де Кессе дю Вилль люди-арендаторы уважали за твердость, подпитываемую добротой: споры не доходили до суда, решались, согласно законам королевства и совести. Барон никогда никого не разорял, мог снизить подать, если урожай пострадал от непогоды, и не травил дичь в посевах.

Оборотни барона чтили, почти как наместника Двуликого Бога на земле. Кенобиарх Матис ежедневно вбивал в головы своей пастве, что воля барона — закон. Страстные ли речи делали свое дело или угроза отлучения от священного источника и цветов анчара подкрепляла весомость слов — так или иначе, перечить человеку не осмеливался ни один двуликий.

Болезнь Армана де Кессе дю Вилль накинула на поместье покрывало неотвратимого траура. Матушка Жанны меняла докторов, привозила бабок-шептуний и травниц, люди-крестьяне ставили свечки в соборе Базилевса Великомученика. Кенобиарх Матис ежедневно возносил молитвы Дха-Ахаду, плел обереги из анчаровых усов, обвешивая двери баронской опочивальни и надеясь отогнать болезнь. Орлица Берта исчертила небо Гэллии, надеясь найти какого-нибудь эскулапа, способно совершить чудо. Отчаявшаяся Жанна отстояла службу в часовне Двух Ликов и рассекла ладонь кинжалом, роняя капли крови в источник и подпитывая густые заросли анчара — а вдруг бог оборотней спасет того, кому не помогают ни травы, ни лекарства?

Не спас.

На похоронах Жанна горевала искренне — с кем бы матушка ни грешила, а другого отца у нее не было. Она принимала соболезнования людей и оборотней, успокаивала всполошенных арендаторов, докторов и школьных учителей, обещала, что ничего не изменится: будут и новые договора, и обеды для учеников, и дрова для больницы. Матушка от потрясения слегла, и Жанна разрывалась между бумажными делами, поездками с управляющим и спорами с прислугой, которая не желала ее слушаться. Она тонула в водовороте неотложных дел, хватаясь за поддержку Матиса, как за спасательный круг — разумные советы кенобиарха трижды спасли поместье от серьезных убытков. О столице и смерти принца Адриана Жанна уже забыла — своих забот хватало. Тут-то судьба и сыграла с ней каверзную шутку, явившись на порог под видом королевского гонца.

Жанну призвали во дворец. А когда она отказалась от приглашения, отвезли под конвоем. Ивин, утративший мужскую силу, на появление нового наследника не надеялся, и провел смотр бастардов. Жанна выиграл главный приз против воли — состязаться довелось с одним паралитиком, одним откровенно слабоумным и одним чуточку тронутым изобретателем вечного двигателя. Наградой стали официальное признание, титул принцессы, и — в перспективе — замужество и наследование трона. Планы о внедрении трехпольного севооборота на полях поместья ухнули в долгий ящик. Принцессе Валлентайн отдали во владение зимний сад с роскошными экзотическими растениями, и это было по-своему прекрасно, но она собиралась сажать гречиху, лен, просо и картофель, а не лелеять пальмы!

Поначалу Жанна планировала побег, но во дворец явилась вызванная Ивином матушка, которая сумела подобрать правильные слова и убедила ее смириться с положением дел. Потянулись дни, наполненные уроками: этикет — манеры Жанны не дотягивали до уровня королевского двора; дипломатическое право, танцы и прочая экономическая география, которую Жанна в университетские времена заменила селекцией и мелиорацией. Теперь пришлось восполнять пробелы, вникать в дележку оборотнических земель в Жарком Свете и знакомиться с ценами на цветки анчара — кто бы мог подумать, что возле источника в их поместье произрастает такое богатство? А по вечерам ее заставляли окунаться в бурные воды светской жизни. Ивин требовал, чтобы признанная перед богами и людьми дочь выбрала себе жениха. Список кандидаток был невелик, все женихи вызывали у Жанны непреодолимое отвращение, но слушать ее жалобы никто не хотел — ни Ивин, ни матушка.

За две недели до дня рождения — второе совершеннолетие, двадцать один год — Жанна решилась на разговор с отцом и испросила вечерней аудиенции в личных королевских покоях. Просьбу исполнили без проволочек, вот только беседа вывернула в сторону, далекую от замужества.