Солнце мёртвых - Гелиофобия

Глава 1 — «Приманка»

Ночь не спасала. Это было первое, что он понял за три года. Ночь не спасала — она просто давала время, чтобы подготовиться к следующему дню.

Руслан лежал на крыше полуразрушенного универмага, вжимаясь в рубероид, и смотрел вверх. Неба не было. Только плотная чернота, которую изредка прорезали облака — они подсвечивались снизу, из-за горизонта, тем слабым, почти гнилостным свечением, которое никогда не гасло. Город горел. Не огнём — тем светом, который убивал.

Он повернул голову. Слева, в двадцати метрах, за бетонным парапетом, затаился Кузьма. Справа — Борис, молодой, нервный, с вечно мокрыми ладонями. Ещё трое внизу, на первом этаже, прикрывают вход.

Руслан поднёс к глазам прибор ночного видения. Картинка зазеленела, но пользы от неё было мало: в этом спектре «сияющие» почти не отличались от живых. Только если присмотреться — едва заметное мерцание в районе груди и головы, будто там тлеют угли.

— Докладывай, — шепнул он в рацию.

— Чисто, — отозвался Кузьма. — Сорок градусов, сто метров. Ничего.

— Борис?

Молчание.

— Борис.

— Тут… тут странно, — голос Бориса дрогнул. — Я вижу движение. У входа в аптеку. Но оно не… не как у них.

— Конкретнее.

— Оно стоит. Просто стоит. Не шатается, не идёт. Как человек.

Руслан прикрыл глаза. Плохо. Если «сияющий» стоит на месте, значит, он либо только что обратился и ещё не потерял остатки разума, либо…

— Не двигайся, — сказал Руслан. — Я иду к тебе.

Он бесшумно сполз с крыши, цепляясь пальцами за выступы кирпичной кладки. Пятнадцать лет назад он делал это в горах, в другой стране, под другим небом. Тогда солнце было другом. Теперь он ненавидел солнце так же сильно, как ненавидел себя.

Внутри универмага пахло плесенью и чем-то сладковатым — разложившейся органикой. Руслан шёл медленно, автомат на полусогнутых руках, стволом вперёд. Пол был завален обломками витрин, перевёрнутыми стойками. Где-то скрипнула доска — он замер, прислушиваясь. Мышь. Или крыса. Крысы выживали лучше людей.

Борис ждал у пролома в стене, откуда открывался вид на аптеку. Руслан встал рядом, выглянул.

У входа, под вывеской, на которой ещё можно было разобрать буквы «Апте…», стояла фигура.

Он сразу понял, почему Борис испугался. «Сияющие» никогда не стоят так. Они двигаются рывками, или застывают в неестественных позах, или лежат, свернувшись калачиком, как эмбрионы. Но этот стоял прямо, руки по швам, лицом к улице, словно ждал кого-то.

— Может, это живой? — прошептал Борис.

— Живые в такое время на улице не сидят, — ответил Руслан. — Если только самоубийцы.

— Но он…

— Тихо.

Руслан достал фонарь — специальный, с узким лучом, который не рассеивался. Включил на секунду, направив фигуру в ноги.

Тени метнулись. И в этом быстром, рваном свете Руслан увидел то, что заставило его пальцы сжать приклад.

Фигура была женщиной. Лет тридцать, в порванном плаще, босиком. Её лицо было обращено к небу. Глаза — даже в темноте было видно — горели тем ровным, немигающим жёлтым светом, который не оставлял надежды.

Но не это остановило Руслана.

У её ног, прижавшись к материнской щиколотке, стояла девочка. Маленькая, лет семи, в грязном платье. И её глаза не горели.

Ребёнок смотрел прямо на Руслана.

— Живая, — выдохнул Борис. — Там живой ребёнок.

Руслан не ответил. Он видел, как девочка медленно подняла руку и указала на него. Без страха. Без мольбы. Просто указала, как делают дети, когда хотят показать что-то взрослым.

«Сияющая» женщина повернула голову.

Это было неправильно. «Сияющие» реагировали на звук, на движение, на тепло. Но они не поворачивались по чужой указке. Они не слушались.

Руслан отступил на шаг, увлекая Бориса за собой.

— Уходим, — сказал он.

— Но ребёнок…

— Это не ребёнок. Или уже нет. — Он схватил Бориса за плечо, чувствуя, как парень дрожит. — Приманка. Они так иногда делают. Используют живых, чтобы привлечь других живых. Мы ничего не можем.

Они двинулись назад, к пролому, стараясь ступать бесшумно. Руслан слышал своё сердце — слишком громко, слишком отчётливо. За спиной не раздалось ни звука. Ни шороха, ни шагов. Это было хуже всего.

На крыше он долго сидел, глядя вниз, на аптеку. Фигура женщины не двигалась. Девочка тоже стояла на месте, но теперь она смотрела не на него — она смотрела куда-то в сторону, на восток, откуда через несколько часов должно было прийти солнце.

— Командир, — голос Кузьмы был осторожным. — Мы забираемся?

— Забираемся.

Они спустились в подвал через технический люк, который три года назад пробили с помощью кувалды и отбойника. Там, в сыром полумраке, их ждала Арина.

Она стояла у стола, на котором были разложены ампулы и бинты, и смотрела на них с тем выражением, которое Руслан ненавидел: смесь любопытства и осуждения.

— Что нашли? — спросила она.

— Аптеку, — ответил Руслан, стягивая перчатку. — Но она занята.

— «Сияющие»?

— Двое. Женщина и ребёнок. Ребёнок, кажется, живой.

Арина вздрогнула. Её лицо на мгновение потеряло ту спокойную маску, которую она носила так же привычно, как Руслан — бронежилет.

— И вы оставили их?

— У нас нет ресурсов, чтобы рисковать людьми из-за одного ребёнка, который, возможно, уже не ребёнок.

— Вы не могли определить?

— Могли. Но это была ловушка. «Сияющие» не водят за собой живых. А эта девочка указывала на нас.

Арина шагнула к нему. Руслан не отступил.

— Или, может быть, она просто просила помощи? — сказала она тихо, но в этом шёпоте было больше огня, чем в его командах.

— Арина…

— Нет, ты послушай. — Она подняла руку, останавливая его. — Каждый раз, когда вы возвращаетесь, у вас есть оправдание, почему вы никого не спасли. Слишком опасно. Не уверены. Возможно, ловушка. А может, вы просто разучились видеть в них людей?

— Я вижу в них тех, кто может убить моих людей, — ответил Руслан, чувствуя, как в груди поднимается знакомая тяжесть. — Я вижу тех, кто уже убил. И если ты хочешь спасать всех, иди сама. Но без моих бойцов.

Глава 2 — «Свет в глазах»

Она шла по коридору, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Рюкзак тянул плечи вниз, но Арина не чувствовала веса — только пустоту внутри, которая образовалась после разговора с Русланом.

Бегство.

Он сказал это так, будто имел право судить. Будто его руки были чище.

Она остановилась у двери в их комнату — бывшую кладовку, где едва помещались два топчана, ящик с вещами и стена, исписанная Миланиными рисунками. Арина прислушалась. Тишина. Слишком тихо.

Она толкнула дверь.

Милана сидела на топчане, обхватив колени руками. В темноте её лицо казалось бледным пятном, но глаза — Арина видела это даже без света — были открыты. Смотрели прямо на неё.

— Ты не спишь, — сказала Арина, заходя и осторожно опуская рюкзак на пол.

— Я ждала.

— Я же говорила — не жди. Я всегда возвращаюсь.

Милана не ответила. Она смотрела на мать, и в этом взгляде было что-то, от чего Арине стало холодно. Не тот испуг, который бывает у детей, когда они остаются одни в темноте. Что-то другое. Более взрослое. Более тяжёлое.

— Ты с ним говорила, — сказала Милана. Не спросила — утвердила.

— С кем?

— С Русланом. Я слышала. Вы кричали.

— Мы не кричали. Мы разговаривали.

— Он злой.

Арина подошла, села рядом на топчан. Милана пахла сном и чем-то сладким — тем самым свечением, которое иногда проступало на её коже. Сегодня запах был сильнее обычного.

— Он не злой, — сказала Арина. — Он просто… устал. Как и все мы.

— Он боится меня.

Арина вздрогнула. Она хотела сказать «нет», но слова застряли в горле. Потому что это была правда. Руслан боялся. И не только Руслан.

Милана, будто прочитав её мысли, тихо сказала:

— Я знаю. Я чувствую, когда боятся. Это пахнет… кислым. Как старый хлеб.

— Милана…

— Ничего, мам. Я привыкла.

Она сказала это так спокойно, что у Арины защипало глаза. Она обняла дочь, прижала к себе, чувствуя, как худенькое тело напряглось, а потом расслабилось. Милана уткнулась носом ей в плечо.

— Ты принесла что-нибудь? — спросила девочка.

— Да. Реагенты для анализов.

— Опять уколы?

— Нет. Сегодня только кровь из пальца.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Милана отстранилась. Даже в темноте Арина видела, как её глаза блестят — не тем жёлтым, опасным светом, а обычным, детским, от слёз.

— Мам, — сказала Милана. — Там, наверху, они знают, где ты была.

Сердце Арины пропустило удар.

— Что?

— Те, с жёлтыми глазами. Они чувствовали тебя. Или то, что ты несла. Я не знаю. — Милана говорила тихо, почти беззвучно, как будто слова приходили сами, без её воли. — Они ещё там. Они ищут.

Арина взяла дочь за плечи, заглянула в глаза. В темноте Миланины зрачки были расширены, но Арина искала другое — тот жёлтый отсвет, который иногда появлялся. Сейчас его не было.

— Ты уверена?

Милана кивнула.

— Много?

— Не знаю. Двое. Или трое. Они не торопятся.

Арина обняла её снова, крепко, так, что стало трудно дышать. Миланино сердце билось слишком быстро — так же быстро, как её собственное.

— Никому не говори, — прошептала Арина ей в волосы. — Пока. Поняла?

— Поняла.

Они сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и Арина думала о том, что Руслан, возможно, был прав в одном: она готова рисковать всем ради чужого ребёнка, но свой — оставляет здесь. В мире, где даже стены не защищают от страха.

— Мам, — вдруг сказала Милана. — Ты пойдёшь туда? Завтра?

— Куда?

— За той девочкой. Которую они нашли.

Арина замерла.

— Откуда ты…

— Я чувствую. Она живая. Я знаю.

Милана подняла голову. В темноте её глаза на секунду вспыхнули — жёлтым, тем самым жёлтым, от которого у Арины холодело внутри.

— Её зовут Лена, — сказала Милана. — И она боится. Не «сияющих». Нас. Она боится, что мы не придём.

Свет погас так же быстро, как появился. Милана моргнула, и глаза её снова стали обычными — тёмными, усталыми, детскими.

— Откуда ты знаешь её имя? — спросила Арина, чувствуя, как по спине бежит холод.

— Не знаю. Просто знаю.

Милана зевнула, потянулась и упала на подушку, мгновенно становясь просто ребёнком, который устал и хочет спать.

— Ты пойдёшь, мам? — спросила она, уже закрывая глаза.

Арина сидела неподвижно, глядя на дочь. На её бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на тонкие руки, обхватившие колени.

— Пойду, — сказала она тихо. — Обязательно пойду.

Милана уже не слышала. Она спала, и дыхание её было ровным, спокойным, совсем не похожим на то, что только что говорило устами ребёнка слова, которые ребёнок не мог знать.

Арина долго сидела рядом, слушая этот ровный ритм. Потом встала, подошла к рюкзаку, достала ампулы. Анализы подождут до утра.

Сейчас ей нужно было подумать.

Одна.

Глава 3 — «S.O.S.»

Он любил тишину генераторов.

Когда всё затихало — шаги в коридорах, голоса, плач детей, споры у раздачи воды — оставался только этот ровный, глубокий гул. Дизели в подвальном помещении, переделанном под мастерскую, работали на очищенном топливе, которого хватит ещё на полгода, если не жадничать. Тимур знал это лучше всех. Он менял фильтры, чистил форсунки, слушал сердцебиение машин стетоскопом, который нашёл в развалинах ветлечебницы.

Сейчас он сидел на ящике из-под снарядов, пристроив на коленях рацию. Не ту, которую использовали для связи между постами, — другую, самодельную, собранную из деталей, выпаянных из старых телевизоров и военных приёмников. Он называл её «слухач».

Тимур крутил ручку настройки, вслушиваясь в шорохи эфира. Диапазон был почти мёртв. Иногда прорывался далёкий обрывок чужой речи — непонятно на каком языке, непонятно с какой стороны света. Или шипение, похожее на дыхание. Или ничего.

— Есть кто? — шептал он в самодельный микрофон. — Есть кто в эфире?

Ответа не было уже три месяца.

Он почти привык. Почти.

Тимур отложил рацию, потянулся. Спина затекла — он сидел здесь больше двух часов, забыв про время. На стене напротив висела его главная гордость: схема электропроводки всего убежища, нарисованная на куске обоев углём. Красным отмечены действующие линии, синим — резервные, чёрным — то, что уже никогда не заработает. Он добавлял новые ветки каждый месяц, когда удавалось протянуть кабель в очередной закуток.

— Тим?

Он обернулся. В дверях стояла Настя — девушка из их сектора, на год старше, с коротко стриженными волосами и вечно серьёзным лицом. Она держала в руке кружку с чем-то горячим — пар поднимался над жестяным краем.

— Нашла тебя, — сказала Настя. — Опять здесь сидишь. Руслан сказал, чтобы ты проверил освещение в третьем тоннеле. Там опять моргает.

— Знаю. Завтра посмотрю.

— Он просил сегодня.

— Руслан много чего просит. — Тимур взял кружку, отхлебнул. Заменитель кофе из жёлудя и цикория, горький, тёплый. — Спасибо.

Настя не уходила. Она стояла, прислонившись к косяку, и смотрела на его рацию.

— Опять ищешь?

— Привычка.

— Нашёл что-нибудь?

Тимур покачал головой. Но это была неправда. Сегодня, за час до того, как она пришла, он поймал сигнал. Короткий, чёткий, не похожий на случайные помехи. Три импульса. Пауза. Три импульса. Потом тишина.

Он не сказал ей. Не потому, что не доверял. Просто не хотел, чтобы надежда появилась у кого-то ещё. Надежда в этом месте была опасной валютой — она быстро тратилась и никогда не возвращалась с процентами.

— Настя, — сказал он, отставляя кружку. — Ты помнишь, каким было солнце?

Она удивлённо посмотрела на него.

— Конечно. Мы все его помним.

— Я иногда ловлю себя на том, что начинаю забывать оттенки, — сказал Тимур. — Помню, что оно было жёлтым. Но каким именно — тёплым, золотым, белым — уже не уверен. А ты?

Настя помолчала. Потом села рядом на ящик, обхватила колени руками.

— Белое, — сказала она. — Нет, жёлтое. — Она усмехнулась. — Видишь, тоже путаюсь. В детстве мы ездили на юг, там оно было почти оранжевым. А в городе — серым из-за облаков. Я помню не само солнце, а ощущение. Когда оно грело лицо. Когда можно было выйти без всего этого.

Она кивнула на висящий на стене костюм — многослойный, с зеркальным капюшоном.

Тимур посмотрел на свои руки. Ладони в масле, ногти обломаны. Он помнил солнце. Хорошо помнил. Ему было шестнадцать, когда всё рухнуло. Он успел накупаться в реке, успел погулять под ливнем, успел поцеловать девчонку в школьном дворе. Это была не какая-то смутная память детства — это была его жизнь, которую отняли.

— Я помню, — сказал он тихо. — Всё помню. Может, поэтому здесь так тяжело. Тем, кому сейчас семь-восемь, они почти не знают другого мира. А мы знаем.

Настя положила руку ему на плечо.

— Ты не должен заставлять себя забывать. Это не помогает.

— Я и не заставляю. Просто… иногда думаю: если бы я родился на три года позже, было бы легче? Не знать, что потерял?

— Не легче. — Её голос стал твёрже. — Мы видели, как всё рухнуло. Мы помним, что можно жить иначе. Значит, мы знаем, ради чего бороться. А они — только ради выживания.

Тимур посмотрел на неё. В полумраке мастерской её лицо казалось вырезанным из старой фотографии — не хватало только цвета, чтобы стать настоящим.

— Арина сегодня вернулась, — сказал он, меняя тему. — Я слышал, они с Русланом опять спорили.

— Они всегда спорят.

— Да. Но сегодня она хотела выйти снова. Одна. Из-за ребёнка.

Настя убрала руку.

— Какого ребёнка?

— Не знаю подробностей. Кузьма рассказал. Они нашли девочку у аптеки, с «сияющей». Живую, вроде. Руслан приказал уйти. Арина хочет вернуться.

— Глупо, — сказала Настя, но в голосе не было осуждения. Скорее горечь. — Детей уже почти не осталось. Тех, кто родился после, — они другие. Светятся. А тех, кто помнит…

— Милана, — сказал Тимур. — Она помнит? Ей же десять.

— Помнит смутно. Говорит, солнце было ярким, но не может описать. Арина говорит, это нормально — возраст. Семь лет — граница.

— А мы с тобой не забыли.

— Нам повезло. Или нет.

Они помолчали. Генератор гудел где-то за стеной, и этот звук был единственной постоянной величиной.

— Если Арина пойдёт, я пойду с ней, — сказал Тимур.

Настя резко повернулась.

— Ты с ума сошёл?

— Мне нужно на поверхность. — Он говорил спокойно, как о чём-то давно решённом. — В эфире что-то есть, Настя. Я поймал сигнал. Короткий, повторяющийся. Может, это маяк. Может, кто-то живой.

— Или «сияющие» научились имитировать.

— Или. Но я должен проверить. А чтобы проверить, нужно подняться наверх и развернуть нормальную антенну. На крыше. Туда, где есть прямой обзор.

Он видел, как она побледнела. Даже в тусклом свете мастерской это было заметно.

Глава 4 — «Перед выходом»

Света не было. Не было уже три года, но каждое утро Руслан просыпался с чувством, что за веками должно быть что-то тёплое, оранжевое, неизбежное. Потом он открывал глаза и видел бетонный потолок, по которому бежали ровные тени от лампы.

Он лежал на спине, глядя в эту серую плоскость, и перебирал в голове вчерашнее. Аптека. Женщина с горящими глазами. Девочка, которая указала на него пальцем. Потом Арина с её бешенством, которое она называла человечностью.

— Командир.

Голос Кузьмы за дверью. Руслан сел, нащупал ногами ботинки.

— Входи.

Кузьма просунул голову в проём. Его лицо было бледным даже в тусклом свете.

— Арина просила собрать группу на вечер. Говорит, вы вчера договорились.

— Не договорились. Я сказал, что подумаю.

— Она говорит, что пойдёт сама. И Тимур с ней.

Руслан замер, завязывая шнурок.

— Тимур?

— Механик. Молодой. Он уже у неё, что-то про рацию толкует, про сигнал какой-то. И девушка его — Настя. Тоже собирается.

Руслан медленно выдохнул. Арина не умела ждать. Это он в ней ненавидел и — если быть честным до конца — завидовал этой её способности бросаться вперёд, не оглядываясь.

— Скажи ей, чтобы ждали. Я сейчас приду.

Кузьма кивнул и исчез.

Руслан сидел на топчане, глядя на свои руки. Ладони в старых мозолях, пальцы сбиты. Он помнил, как этими руками закрывал дверь. Как нажимал на рычаг, зная, что там, снаружи, его жена и сын. Как потом, когда всё затихло, сидел на полу и смотрел на свои ладони — такие же, как сейчас.

Он встал. Время не ждало.

В мастерской пахло маслом, железом и ещё чем-то сладковатым — остатками припоя, который Тимур использовал для своих паяльников. Сейчас он сидел на корточках перед рюкзаком, укладывая инструменты: плоскогубцы, изоленту, запасные предохранители, кусок проволоки, антенный переходник, собранный из двух старых телевизионных разъёмов.

— Это тебе не лампочку в тоннеле чинить, — сказала Арина, стоя в дверях.

Тимур поднял голову.

— Я знаю.

— Антенна на крыше — это открытое пространство. Если выйдет солнце…

— Не выйдет. Я проверял расписание. Сегодня с полуночи до шести утра облачность, потом до девяти — плотный слой. У нас есть минимум шесть часов безопасного времени.

— Ты стал метеорологом?

— Я стал тем, кто умеет читать старые сводки. — Тимур усмехнулся. — В интернете было много бесполезной информации. Но кое-что сохранилось.

Арина смотрела на него с неожиданным уважением. Этот парень, которого она привыкла видеть с паяльником или разводным ключом, сейчас говорил как человек, готовый к смерти. Или к жизни. Она не могла различить.

— Ты уверен, что сигнал настоящий?

Тимур замолчал. Потом достал из кармана маленький блокнот, раскрыл на странице, где углём были записаны цифры и точки.

— Три импульса. Пауза. Три импульса. Пауза. Три импульса. — Он прочитал это как стихи. — S.O.S. Я ловил его три раза за последнюю неделю. Всегда в одно и то же время — между двумя и тремя ночи. Источник движется. Или кто-то включает передатчик на короткое время, чтобы не пеленговали.

— Или «сияющие»…

— Или они. — Тимур спрятал блокнот. — Но если это они, то они научились пользоваться техникой. А это значит, что они стали умнее. И тогда мы всё равно должны это знать.

Арина хотела что-то сказать, но в мастерскую вошла Настя. Она была в защитном костюме — многослойном, с зеркальным капюшоном, который сейчас был откинут. Лицо её было серьёзным, но в глазах Арина заметила тот же огонь, что и у Тимура.

— Руслан пришёл, — сказала Настя. — Ждёт в центральном зале.

Центральный зал был самым большим помещением убежища — бывший склад запчастей, где сейчас стояли самодельные столы из досок и ящиков. В углу горела керосиновая лампа, и её жидкий свет падал на лица собравшихся.

Руслан сидел во главе стола. Рядом — Кузьма и ещё двое бойцов, которых Арина знала по имени, но никогда не пыталась узнать ближе. Напротив — Арина, Тимур, Настя.

— Значит, так, — начал Руслан. — Аптека на Ленинском, сорок третий дом. Вход с торца, витрины заколочены, но дверь, судя по вчерашнему, открыта. Внутри — двое. Женщина и девочка. Женщина — «сияющая». Девочка…

Он замолчал, и Арина заметила, как дрогнули его пальцы, лежащие на столе.

— Девочка выглядит живой, — продолжил он. — Но ведёт себя странно. Она указала на нас. Без страха. «Сияющие» после этого повернулись к нам. Это не типичное поведение.

— Значит, она под контролем, — сказал Кузьма. — Или уже не человек.

— Или она просто ребёнок, который боится и надеется на помощь, — тихо сказала Арина.

Руслан посмотрел на неё. В его взгляде не было вчерашней жёсткости — только усталость.

— Мы идём за реагентами, — сказал он. — И за медикаментами. Если по пути сможем проверить состояние девочки и, возможно, забрать её — сделаем это. Но только если это не будет угрожать группе.

— А если она заражена? — спросил один из бойцов.

— Тогда мы не сможем её забрать, — ответил Руслан. — Это опасно для всех.

Арина сжала зубы, но промолчала. Она знала, что сейчас любой спор только укрепит Руслана в его решении.

— Тимур, — Руслан повернулся к механику. — Твоя антенна. Сколько времени нужно?

— Двадцать минут на крыше. Плюс десять на подъём и спуск.

— Это много.

— Я могу быстрее, если будет страховка.

— Страховка будет. Настя?

— Я с ним, — сказала Настя твёрдо.

Руслан кивнул. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение, но он быстро спрятал это за привычной маской командира.

— Выходим в двадцать три ноль-ноль. Успеете подготовиться?

— Да, — ответили почти хором.

Руслан поднялся. Все сделали то же самое.

— Разошлись.

Арина нашла Милану в их комнате. Девочка сидела на топчане, сжимая в руках кусок угля. На стене перед ней был почти закончен рисунок: солнце, лучи, которые расходились во все стороны, и под ним — три фигуры: большая, поменьше и совсем маленькая.