Солнце над пеплом

Пролог

Дождь стучал по моим плечам назойливыми холодными каплями, словно торопя домой. Я закуталась глубже в плащ, подняв воротник — ускорила шаг. Осенний ветер гнал по мостовой жёлтые листья, и город казался серым и безразличным. День тянулся мучительно долго. Всё, о чём я мечтала — горячий чай и тишина моей квартиры.

В холле пахло влажным сукном и древесиной. За своим столом сидел Джорджио, наш корсьерж. Он что-то писал, но, заметив меня, отложил ручку и улыбнулся своей обычной, немного грустной улыбкой.

— Синьорина Блэр, — сказал он, его голос, хриплый от возраста, прозвучал особенно тепло в этот промозглый вечер. — Для вас. Пришло сегодня. — Он протянул мне продолговатый конверт из плотной, шершавой бумаги. — Из-за границы, судя по марке.

Я взяла конверт. На нём не было обратного адреса, только моё имя и адрес, выведенные знакомым, угловатым почерком, который заставлял моё сердце биться чаще. Папин почерк. Он всегда писал так, будто слова не поспевали за его мыслями.

— Спасибо, Джорджио, — прошептала я, сжимая конверт в руках.

— Не за что, дитя. Передавайте привет отцу, когда будете писать, — кивнул он и снова погрузился в свои бумаги.

Отец. Мистер Элайджа Грант. Его невозможно было удержать на месте. Он был как ветер — постоянно в движении. Его работа — таинственная, о которой он никогда не распространялся, — постоянно уносила его в самые разные уголки мира. Строитель, инженер, консультант — его объяснения всегда были туманны. Но отовсюду он присылал мне открытки. Это была наша традиция, наш способ оставаться на связи. Ведь у него не всегда было время, позвонить и сказать где он сейчас.

У меня был целый альбом, полный этих цветных прямоугольников: заснеженные вершины Швейцарии, раскалённые пески Сахары, туманные улицы Милана, яркие огни Токио. На каждой — несколько строк, написанных его торопливой рукой: «Доченька, здесь жарко, как в аду, но вид стоит того», «Блэр, этот город никогда не спит, а я скучаю по твоему спокойствию», «В этом месте пахнет корицей и дождём, тебе бы понравилось».

Я поднялась в свою квартиру, дрожащими пальцами вставляя ключ в замок. В прихожей пахло яблоками и корицей — я с утра поставила свечу. Я повесила мокрый плащ, скинула промокшие ботинки и, наконец, оказалась в гостиной, где царил уютный полумрак.

Заварив чай, я устроилась в кресле у окна, за которым уже зажигались огни вечернего города. Конверт лежал у меня на коленях, такой безобидный и в то же время такой многообещающий. Наконец, я вскрыла его. Внутри была одна единственная открытка.

Яркая, глянцевая. На ней — ослепительное солнце, сияющее в безоблачном бирюзовом небе, изумрудное море, упирающееся в золотистый песок пляжа, и белоснежная яхта у деревянного пирса. На заднем плане угадывались покрытые зеленью холмы и черепичные крыши домов. Сицилия. Родина, которую я никогда не видела. Земля, на которой собственно и появился мой Отец.

С улыбкой я перевернула открытку, ожидая увидеть его усталое, но в тоже время бодрое: «Привет, дочка!» или «Мечтаю вновь тебя сюда привезти! Здесь все так же красочно и ярко!».

Но улыбка застыла на моих губах.

Там было только два слова.

Всего два слова, нацарапанные карандашом так сильно, что бумага порвалась в одном месте. Буквы были неровными, торопливыми, почти исступлёнными. Они кричали с этого маленького кусочка картона, вцепились в меня ледяными когтями.

«ПРОСТИ МЕНЯ».

Больше ничего. Ни привета, ни подписи. Только эта отчаянная, одинокая мольба, брошенная в бездну в надежде, что я её поймаю.

Я сидела и смотрела на эти слова, не чувствуя, как чай остывает в чашке. Это было непохоже на него. Совершенно непохоже. Его открытки всегда были полны жизни, даже когда он жаловался на усталость или плохую погоду. Это отдавало прощанием.

Тревога, холодная и липкая, поползла по моей спине. Что он сделал? За что он просит прощения? Почему сейчас? Почему так?

***

Через сорок восемь часов я уже сидела в аэропорту, сжимая в руках билет до Палермо. Я еще не знала, что везу с собой собственный смертный приговор — аккуратно упакованный в красивый конверт.