Сороковник. Книга 1

Пролог

Не верьте, что женское сердце вещун. Трепыхнись оно вовремя – и я ни за что не свернула бы на ту злосчастную улочку, пропади она пропадом! Впрочем, уже пропала, и не она, а я. Из своего мира.

Или это судьба? Ткнул здешний демиург пальцем: дескать, вот её хочу сюда! И тут уж предупреждай меня, не предупреждай – а подхватило неведомой силой, понесло от портала к первому квесту, потом к ведунье, потом в очень странный трактир… Где за стойкой огромный русич, которому впору не хмельное гостям наливать, а палицей в чистом поле размахивать. Где во дворе пёс бойцовской породы, из тех, на кого в старину доспехи ковались. А племяш трактирщика, парнишка малый, вместо того, чтобы в школу бегать, учится дротики метать. На поражение.

Зачем я здесь?

Зачем?

Я, мягкая домашняя… мама полновесных сорока лет? Офисная кустодиевская девушка, из холодного оружия владеющая исключительно кухонным ножом, да и то пользуясь им по прямому назначению?

Здесь, в мире, вроде бы реальном, но, по дикой фантазии местного божества, переделанном в полигон для живых солдатиков? Или как их там… юнитов, персов… Я-то тут при чём? Сутки назад при виде лужи крови чуть не упала в обморок, как вспомню – до сих пор мутит. И мне – в квест? С очередным зубастым монстрюком? Да вы смеётесь?

Говоря откровенно, гораздо охотнее я придушила бы не монстра, а местного Демиурга. Впрочем, это я сейчас хорохорюсь, а столкнись с ним нос к носу – наверняка струшу.

…Лунный свет заливает комнату, сияет на янтарно-жёлтых половицах, перечёркнутых домоткаными ковриками. И лампы не нужно, хоть скоро полночь. Впрочем, читать я не собираюсь. Скинув обувку, влезаю с ногами на широкий подоконник, устойчивый, надёжный, как и всё в этом доме. Да и сам Васютин дом – словно оплот безопасности. Крепость. Тут можно отсидеться дней девять. А потом всё же придётся уйти, иначе упущу новый квест и останусь здесь навсегда.

Несмотря на духоту летней ночи, руки леденеют. Должно быть, оттого, что перед внутренним взором всё стоит недавнишняя сцена: дёргающийся в судорогах железнорукий, пришпиленный дротиком к забору, и рядом, почти у его ног, умирающий пацан со стекленеющим взглядом. Трагедия, разыгранная Демиургом персонально для меня. Вводный инструктаж прослушала? Молодец, вот тебе и практические занятия. Дабы лучше усвоить, что здесь всё по взрослому.

Надеюсь, второго подобного урока не будет.

…Разошлись поздние гости Васюты, обсудив меткий бросок его племянника и скупо похвалив; притих засыпающий город. Фонари под навесом крыльца шипят и потрескивают: должно быть, в них заканчивается масло. Где-то на кухне мерно постукивают ходики. А я всё не могу развидеть ужасную картину: вот он, монстр из сновидений с обожжённым лицом, вот и его жертва… Так гадко на душе, будто сама толкнула парня на когти.

Забыться бы… Впрочем, нет. Потирая виски, твержу: просто успокойся и начни, наконец, думать! Пора решать, как прожить эти отведённые мне в игровом мире сорок дней. Да, это по-прежнему дико звучит, но я уже свыкаюсь с мыслью, что нужно пройти квест; или хотя бы попытаться.

С чем там начинали известные мне персы? На амазонку я, конечно, не потяну, как, впрочем, и на ассасинку, но… Плевать. Хоть пешком, да пройду, пусть и сожрёт первый же монстр. Ведь тогда я сразу перенесусь домой, не надо будет переть до самого Финала. Стоп! Главное в бою – без поддавков, иначе никакого обратного переноса! Честная схватка, с полной отдачей, с применением всего, что умею.

Вот только не умею я пока ни-че-го.

Можно ли за неполную декаду научиться пусть не бою, но хотя бы простейшей самообороне? Васюта обещал помочь, а он слов на ветер не бросает. И о лёгком доспехе толковал, и о засапожнике… и о жалованье, кстати, снаряга-то денег стоит. Да и сухпаёк наверняка нужно собрать, и… что там у них с собой берут в дорогу? На всё нужна денежка. Плату за шефство на кухне мне назначили хорошую, значит, ежедневно придётся по полдня вертеться у плиты, а потом уже, если хозяин не передумает, проходить здешний «Курс молодого бойца». Бр-р… И добывать информацию. Куда идти из города, и где, собственно, меня ждёт, очередной квест? Самой ли его искать или, сообразно традиции, получить в виде задания от кого-то из местных? Опасна ли дорога? Может, уже сейчас подыскивать попутчиков? Что должен обязательно знать новичок, чтобы не нарушить каких-то местных традиций, устоев, законов?

Ох ты ж…

Как не хватает обычного блокнота! А, ладно, не дикари же здесь живут, и наверняка не на бересте царапают, определюсь с этим завтра. Главное, что основные моменты сама себе озвучила. С утра всё повторю на свежую голову. Теперь спать. Представить, что впереди трудный, но вполне осуществимый проект, и очень важно при его реализации рассчитать силы и не выгореть. А значит, никаких бессонных ночей с самогрызнёй и посиделками под луной.

Соскользнув с подоконника, на цыпочках перебегаю к узкой кровати и ныряю под лёгкое, но тёплое одеяло. Спать, Ваня. Утро вечера мудренее.

Ладони вдруг сами собой складываются в давно забытом молитвенном жесте. Божечка, если ты здесь есть… или хотя бы слышишь… Помоги мне вернуться. Не отдавай на растерзание своему конкуренту. И не оставь без меня детей моих.

Глава 1

…Вечер, в который всё началось, не сулил ничего сверхъестественного. Дневная работа с цифрами, как всегда, вымотала, солнце, одуревшее от собственного жара, при выходе из офиса ослепило, а тёмные очки я где-то посеяла. Зато в магазинчик, что по дороге к дому, завезли свежий тонкий лаваш и черешню. Похоже, приятности и неприятности уравновесились, и завершение дня ожидалось более-менее спокойным.

Ага, как же.

Перешагнув порог квартиры, я так и замерла, чтобы не вляпаться в непонятное бурое месиво у самой двери. Неэстетичная цепочка из крупных тёмных клякс, местами смазанных собачьими следами, протянулась от… похоже, объедков… прямиком на кухню, к собачьей миске. В прихожей витал характерный запах размороженной скумбрии.

Ну, спасибо, дорогие детки. Опять оставили какое-то собачье искушение в свободном доступе, а мне – убирай! Нора, естественно, по своему обыкновению оприходовала добычу на пороге, устряпав всё, что можно. Впрочем, стены и плинтуса чистые, на этот раз обошлось. И всё равно, картина просто как из фильма ужасов. Кровищи-то сколько… Не почуяла бы рыбный запах – решила, что здесь медведя укокошили.

Сбросив на дежурный стул сумку и пакеты, шлёпаю босиком в зал, к любимому креслу. Нетушки, не позволю мелким неприятностям испортить себе настроение. Бывало и хуже. Например, когда у Норы резались зубы и она дорвалась до книжных полок, после чего пришлось покупать заново «Географию» и «Геометрию» за шестой класс… Однако где сейчас наша преступница? И кто это так громко спит под журнальным столом?

Храп прерывается, из-под столика выползает наша довольная собакина с перепачканной мордой. Усиленно пыхтит и тычется носом мне в ладонь. Классический лабрадорский хвост выстукивает по ножкам стола: мама пришла, вот счастье-то!

Безуспешно пытаюсь отвертеться от приветствий.

– Нора, фу! Опять уделалась! Ты бы хоть у Малявки поучилась умываться!

Наш мелкий кот презрительно фыркает с серванта. Почесывается задней лапой с таким остервенением, что от трясучки дребезжат хрустальные фужеры. Уж он-то умеет заметать следы и всегда чистенький! Из дверного проёма детской, смежной с залом, высовываются мои девахи, довольные донельзя, косы сколоты кое-как, растрепались, глаза горят… Смуглые мордашки в белых пятнах, и гадать не надо, чем занимались: что-то спехом наваяли на ужин и сразу ринулись к компьютеру. Что уж с собачки взять, когда у её хозяек ветер в голове?

– О, мам, ты пришла!

Они суетятся, подпихивая мне под спину подушки и притаскивая тапочки.

– Мамочка, мы тебе покушать сготовили!

И рассердиться бы, что за собачкой недоглядели, да язык не поворачивается.

– Хоть бы муку со щёк отмыли, конспираторы!.. За ужин спасибо, молодцы! Сейчас чуточку отдохну – и оценю все ваши шедевры. Только ответьте мне, бога ради, кто опять скормил этой обжоре рыбьи головы?

Девочки хихикают и пихают друг дружку в бок.

– Машка, это ты не выкинула вовремя! Говорила я тебе, что мы что-то забыли!

– Сонька, это ты! Ты сегодня дежуришь по кухне!

– Короче, виноватых не найдёшь, – заключаю я. – Весь подъезд провонял... пропах жареной скумбрией, пол в коридоре изгваздан, а вы тут спокойно режетесь в "Титанов"! Угадала? Почему сразу за собой не убрали?

– Э-э-э, – тянут девахи в один голос. Чешут в затылках. – Мам, мы доиграем и сразу уберём! У нас там актовый босс недобитым остался, никак нельзя прерываться, а диск только на два дня дали. Ты отдохни, покушай, а мы всё вымоем! Потом…

– Ироды! – говорю беззлобно, больше для порядка. – Идите уж. Как же ему оставаться, боссу вашему недобитым. Ёлы-палы, – говорю уже вслед девчачьим спинам. – В доме на троих два ноутбука; как так оказывается, что при дележе я всё время остаюсь без компьютера? Сдаётся, дети мои, вы жульничаете... Как насчёт погулять с собакиным?

Поздно. В детской вовсю гремит эпическая музыка; похоже, меня не слышат.

– Никак, – довожу до Нориного сведения. – Диск им только на два дня дали, понимаешь ли... Неси тряпку, солнце моё. Похоже, дежурные по коридору снова мы. И по прогулкам тоже!

Где коридор – там и кухня, лишних пару раз махнуть шваброй по припорошенному мукой полу нетрудно. Радует, что плита относительно чистая и пол не в скорлупе, как иногда случалось. Зато на обеденный стол любо-дорого посмотреть: накрытый парадной вышитой скатертью, сервированный по всем правилам этикета, с салфетками-лебедями на тарелках, ножами-вилками, солонкой, соусницей. В центре, рядом со скромной веточкой барбариса красуется супница из дрезденского фарфора, из наследства бабушки Иоанны.

Я только вздыхаю.

Конечно, больше рыбу подать не в чем, только в этом раритете.

Приподнимаю крышку.

Дразнящий запах, приятные глазу кусочки в золотистой корочке, кольца карамелизированного лука…

Ну, может оно того и стоит, что ей без дела в закрытом шкафу выстаивать, этой драгоценной супнице! Нет, не соблазнюсь, хоть и голодная, хоть и хочется ухватить кусочек немедленно. Подожду остальных.

Маниакальная страсть к готовке проявилась у моих девочек аж с детсадовского возраста. Будучи в первом классе, они жарили картошку и крутили котлеты, в третьем освоили выпечку, в пятом по вдохновению могли зафаршировать и запечь курочку или кролика. Одно плохо: убирать после себя не любили до отвращения. Всё внимание уделяли продуктам, технике и красивой подаче, как на пошаговых фото на кулинарных сайтах. К сожалению, я так и не нашла для них мастер-класса по зачистке кухонных столов после работы, поэтому с побочными эффектами приходилось бороться самой.

Нора, покрутившись, аккуратно потянула у меня из рук ручку швабры и поволокла ту в кладовку. По пути несколько раз громыхнула пластмассовой палкой по стенам, шмякнула швабру куда-то на пол и ломанулась назад, ко мне, стуча когтями по линолеуму и довольно дыша.

– Спасибо, дружок.

От души похлопываю широкую мощную спину, вызвав новую отмашку хвостом. Шестиметровая кухонька для нас двоих тесновата, поэтому хвост отчаянно колотит по всем вертикальным поверхностям. Чтобы отвлечь собакина, кидаю в коридорчик дежурную игрушечную кость, и Нора пулей летит следом. Я же, взглянув ещё раз на скатерть-самобранку, задумываюсь.

Глава 2

Вот кому в нашей семье режим не писан, так это Норе. Просыпается она в четыре утра и немедленно бежит ко мне здороваться. Тратить время на утренний сон, с её точки зрения, просто глупо, когда вместо этого можно подышать хозяйке в ухо, ткнуться мокрым носом в плечо, стянуть одеяло. На улице в эту пору пусто и интересно, можно писать сколько угодно и со вкусом выбирая местечко… так что нечего залёживаться!

Вот и сегодня ни свет, ни заря когтистая лапа чувствительно проехалась по моей руке, объявляя побудку. «Пора вставать!»

Я привычно дёрнула плечом, спросонья пытаясь сообразить, отчего так жёстко и неудобно лежать, а главное – почему так холодно, даже попа мёрзнет! Пошарила в поисках одеяла и наткнулась на деревянную спинку дивана. И вспомнила, что я не дома.

С трудом села. После вчерашних приключений тянуло все мышцы, да и спаньё на жёсткой деревянной лавке сказывалось. Ох… Теперь я понимаю, как чувствует себя отбивная котлета.

Нора с поводком в зубах нетерпеливо поскуливает у выхода. Выход у нас – солидная дверь с солидным засовом. Отодвинуть его не проблема, но не опасно ли на улице? А ну как меня там уже поджидают?

– Погоди, Нора, дай соображу. Что-то я с утра…

Нашарив и кое-как натянув обувку, пятернёй приглаживаю волосы. Где-то тут была раковина… Вода, бегущая из крана, оказывается приятно тёплой, что заставляет задуматься о несоответствии внешнего облика здешних домов внутреннему содержанию. Не знаю, может, в тех коттеджах, что я вчера сочла средневековыми, строго выдерживается исторический антураж, и умываются там из медных тазиков, и держат под кроватью ночные горшки… гадать не берусь. Но водопровод, а также фаянсовые «удобства», обнаруженные мною конкретно здесь в небольшом чуланчике, вполне сносны и убеждают, что приятных сторон прогресса здесь не чураются.

Покосившись на запачканное вчера о Норкину морду полотенце, вытираюсь носовым платком. Натягиваю высохшую куртку. Выглядываю в окно.

Снаружи почти светло. Окна домов на другой стороне улицы прячутся за ставнями, на цветах и травах в палисадниках застыла роса. Тихо, спокойно, и не верится в ночные кошмары. А Сонька с Машкой, наверное, из-за меня не спали, сходили с ума… Эту мысль я пресекаю на полном ходу. Нечего нагнетать тоску, пора думать, как вернуться домой. В одном месте не вышло – поищем другое. И, конечно, мне нужна информация. Что это за город? Почему меня сюда занесло? Что за гладиаторские бои прямо на улицах? Но прямо сейчас подумать о самом приземлённом. Сама-то умылась и посетила туалет, а собакин вот-вот напрудит лужу прямо у порога. Пора искать хозяй… Ох!

А она, похоже, уже здесь. Чей же ещё взгляд ощутимо буравит спину? Невольно поёжившись, оборачиваюсь. Точно. В дверном проёме… смотровой, так, кажется?

Как же её называли вчерашние мужики? Галя? Гала? Ведунья?

Было в ней что-то не от мира сего, пугающее; так, с ходу и не определишь что именно. Да хотя бы контраст между тяжёлым взглядом, давящим к земле, и радушной, вполне светской улыбкой. Сложив руки на груди, откровенно меня изучает. Высока, сухощава, одета просто и с определённым этническим шармом: длинная тёмная юбка с орнаментом по подолу, бежевый свитер из грубой деревенской пряжи, на ногах что-то вроде тапочек-мокасин. Бусы из янтаря вперемежку с полированными кусочками дерева нанизаны на тонкий кожаный ремешок, такими же украшен пояс на тонкой талии. Каштановые волосы собраны в высокий хвост. На вид – лет так около сорока.

– Ну, здравствуй, гостья.

Надо же, это она ко мне обратилась, а не к Норе, как вчера. На самом деле ирония моя вызвана давнишним комплексом: при виде стройных и высоких я всегда чувствую собственное несовершенство.

– Доброе утро, – отвечаю как можно вежливее. – Спасибо, что приютили.

– Свой своему поневоле рад, – отзывается она туманно. И добавляет без перехода: – Гала меня зови. Не Галина, не Галя, ни как-нибудь там ещё. Понятно? По-другому не люблю.

Что ж тут непонятного? Тоже, видать, какие-то заморочки с собственным именем. Ну, тогда и меня называйте, как скажу.

– Ванесса, – представляюсь. И мысленно добавляю: не Иоанна, не Ваня, не как-нибудь ещё. Хватит, намыкалась.

– С прибытием, Ванесса.

Красавицей её назвать нельзя. Глаза орехового цвета, чуть раскосые, слишком глубоко посажены; подбородок для узкого овала лица тяжеловат, нижняя губа слегка оттопырена. Чёлка до бровей совершенно закрывает высокий лоб, а нужно бы, наоборот, открыть. В совокупности ничего особо привлекательного, но есть в ней какой-то шарм.

– Молодцы, уже проснулись. Сказала бы вам "Добро пожаловать", да не могу, потому что попали вы, ребята-девчата, в полную задницу.

И идёт к выходу. Словно сказанного вполне достаточно, чтобы всё нам разъяснить.

– Не будем мучить животину, прогуляемся.

Легко снимает и ставит в угол массивный засов, звякает ключами. Выуживает из шкафчика у двери вязаный плед, протягивает мне.

– Накинь. По утрам от реки прохладно, а куртчонка на тебе совсем несерьёзная. Извиняй, твоего размера у меня ничего нет.

И выразительно разводит руками. Ещё бы. В кости тонка, в плечах узка, и едва ли не вдвое изящней меня.

– Спасибо и на том, – бурчу в ответ. Не слишком вежливо, но не люблю, когда намекают на мою полноту. Да к тому же шерстяной плед кусает голую шею. – Как там девочка?

Очень боюсь услышать: «Уже никак!». Но Гала скептически цыкает зубом.

– Хреново. Что, сама не видела? Рёбра в кашу, от груди, считай ничего не осталось. Узнаю, какая сволочь всучила ей некачественный доспех – лично руки поотрываю. Что смогла, подлатала, лёгкие срастила, кости собрала и на место поставила, саму её сразу выключила: поспит суток трое. Выкарабкается, но не скоро.

И опять мне на память приходит Сонька. Что, если бы это случилось с ней? А ведь покусанная девочка тоже чья-то дочка, и весьма возможно, что кто-то из-за неё сейчас не спит, мается, с ума сходит.

Глава 3

Это – трактир? Не знаючи, я с ходу назвала бы его хоромами. Мощь и красоту большого сруба можно разглядеть и оценить, даже не заходя во двор, глянув поверх конька тройных ворот с резными столбцами. Гала толкает дверцу одной из калиток, походит и чуть сторонится, пропуская меня, и с какой-то затаённой гордостью кивает на обиталище этого неизвестного мне Васюты. На лице её так и прописано: любуйся, голуба! Как будто она лично и дизайн разрабатывала, и таскала громадные оцилиндрованные брёвна... При такой толщине стен здание должно смотреться громоздко, приземисто; но массив и прочность уравновешены здесь высотой, а правильно подобранные пропорции облагораживают, равно как удачное платье стройнит полноватую фигуру.

Трактир, говорите?

Мои познания о трактирах, корчмах и подобных им заведениях довольно поверхностны. Однако недавно я вдосталь на них нагляделась. Ресторации и едальни Обжорного ряда жались друг к другу, срастаясь стенами, здесь же на пространстве не экономили, распахнув дом углом на два крыла да на четыре красных окна в каждом. В центре внутреннего угла – солидное парадное крыльцо, к которому ведут, смыкаясь в одну, дорожки от обеих калиток, в левом же крыле вход отдельный, скорее всего для своих. Ставни на окнах расписные, крыша и крыльцо щедро украшены резными деревянными гребнями, к обширной мансарде пристроена башенка с балконом и флюгером-прапорцем на высоком шпиле.

Хочется просто стоять и любоваться. Нет, хочется потрогать – и убедиться, что дом настоящий. Жить в нём хочется, и не просто так, а долго и счастливо.

А что это Гала так значительно на меня поглядывает? Точно-точно, есть в этой красоте и её лепта!

– Прекрасно! – от всей души говорю я. – В жизни не видела ничего подобного.

В будке размером, пожалуй, чуть менее парадного крыльца, рыкает, звякает… Нора пятится, где-то в глубине её утробы зарождается ответный рык. Волоча за собой многопудовую цепь, выползает на свет хмурый пёс. Ей-богу, хмурый! У него, как у хаски, характерные черные полосы на морде, этакая "маска", что добавляет облику изрядной свирепости. В холке зверюга перегоняет хорошего телёнка, а окрас у него волчий. Вот если бы мне вчера повстречался такой вместо раптора – живой бы я не ушла.

– Здорово, Хорс, – приветливо говорит Гала. – Вот тебе новые друзья, они свои, запоминай.

Пёс смеряет нас взглядом с головы до пяток. Я удостаиваюсь его внимания какие-то секунды, после чего он, не торопясь, принимается поедать глазами Нору. Та, скромница, прячется за мою ногу, пытаясь одновременно повиливать хвостом. А ведунья-то сюда вхожа, если этот волчище к ней со всем уважением… Кстати, она уже идёт к крыльцу, и я с невольным облегчением спешу вслед.

Волчара пытается по-хозяйски рыкнуть, но тут моя полуграция, застопорив движение, присаживается и изящнейшим образом протягивает лапу. Не мне. Волку. Э-э… Хорсу. Этого жеста в сочетании с лукавым взором хватает, чтобы отправить крепкого о пса в нокаут и оцепенеть. Переведя дух, дёргаю поводок.

– Пойдём-пойдём. Хватит тут глазки строить!

Гала посмеивается.

– Ты за неё не бойся, – она уже всходит на крыльцо. – Ты за себя бойся. Самое время.

Я вдруг упираюсь. Отчего-то явственно вспоминаются её недавнишние намёки на мою привлекательность.

– А чего это мы сюда пришли? С кем ты меня собираешься знакомить?

– Да нормальный он мужик, недоверчивая моя. К плохому не привела бы. Возится с новичками, помогает адаптироваться, работу найти. Из бывших попаданцев, кстати. Здесь уже лет пятнадцать, а вот, поди ж ты, всё вас опекает.

Я немного успокаиваюсь.

– А почему он до сих пор здесь, если из попаданцев? Не прошёл Сороковник?

Гала медлит с ответом.

– Прошёл, даже больше, чем прошёл. Но, чур, уговор: захочешь узнать подробности – сама у него и спрашивай. Он об этом болтать не любит и вообще молчун. Дом-то оценила? Внутри тоже интересно, сама увидишь. И обрати внимание на хозяина: он с домом – один в один.

– Это как?

– Одинаково надёжные. Из пушки не прошибешь. Тупишь, голуба? С чего бы?

С голоду. Вздохнув, окликаю Нору, заглядевшуюся на здешнего мачо. Виновато опустив голову, она бредёт за нами по ступенькам. Неслышно и легко открывается массивная дверь, пропуская нас в прохладные сени.

По левую руку от входа просторный арочный проход, вероятно, на кухню, потому что краем глаза я успеваю заметить широкий разделочный стол. Но нам – направо, в большой обеденный зал, изрядно затемнённый. Половина ставен прикрыта, но и этого хватает, чтобы подивиться здешней мебели: добротные крепкие столешницы способны выдержать и жареного быка, и удары могучих кулаков, буде захочется добрым молодцам поспорить, а при взгляде на лавки невольно вспоминаешь, что на таких когда-то не только сидели, но и спали с комфортом. Гала дёргает меня за рукав. Опять, мол, загляделась…

– День добрый, Васюта!

– Добрый, – отзывается из-за стойки густой низкий голос. – Рад, гостьюшки. Да я смотрю, у нас тут не одна новенькая, а две...

Хозяин опускается на корточки, протянув руку, и моя псина тотчас суётся здороваться. Такая вот простая. Он даёт себя обнюхать, треплет собакина по загривку, шепчет что-то на ухо – в общем, очаровывает. Наконец идёт к нам, и мне вдруг хочется спрятаться за Галу, как недавно Нора жалась ко мне от Хорса: первое впечатление, что ожила каменная глыба. Он слишком велик, чтобы вот так, сходу, его рассмотреть. Приходится запрокинуть голову.

– Вот, Вася, это Ванесса. – Голос у Галы звучит мягче обычного. – Моя последняя подопечная. Прибыла вчера, прошу любить и жаловать. А это Нора, её бесстрашная псина.

Ага. Я, значицца, просто подопечная. А собачка моя – бесстрашная. Эк у них, однако, расставляются приоритеты…

– Наслышан, – хозяин кивает. – Как и о том серьёзном звере, что вам в первом же квесте достался, гостьюшки… Сильны, ничего не скажешь!

Это он шутит – или всерьёз?

А сам он, безусловно, хорош, и я теперь понимаю, отчего на подходе к трактиру-терему у Галы вдруг заблестели глаза и разрумянились щёки. Первое, что рядом с ним ощущаешь – мощь. Конечно, он не скала, как попервоначалу кажется, но размах плеч сразу заставляет подумать, что дверные проёмы хрущёвской квартиры были бы для него, мягко говоря, тесноваты. Второе – краси-ив… Буйные рыжие кудри чуть тронуты сединой, аккуратно подстриженная бородка вьётся кольцами, тёмные глаза из-под лохматых рыжих бровей смотрят по-мальчишески весело, хотя годочков-то ему поболее моего будет; впрочем, борода может и старить, не берусь судить... Белая рубаха с вышивкой мягкими складками обтекает выпуклую грудь, рельефные бицепсы. Кожаные штаны, тоже в мягкую сборку, заправлены в сапоги. Я прищуриваюсь – неужели шпоры блеснули? Снова поднимаю взгляд.

Глава 4

И вот как это всё пережить или хотя бы развидеть?

Гнев уходит.

В полной прострации сижу за столом, смахивая с поверхности несуществующие крошки. Чужая смерть, которая вовсе и не смерть, а освобождение; спокойствие местных Муромцев, для которых развернувшееся зрелище – не кошмар, не бойня, а обыденность; Янкин боевой азарт; Васюта, заставляющий смотреть на умирающего парнишку… Всё смешивается в какой-то жуткий ералаш.

У моих губ вдруг оказывается стакан, до краёв наполненный тёмной жидкостью с едким запахом.

– Не буду, – слабо вякаю я.

– Быстро! – чеканит Васюта. – Взяла, выдохнула, выпила залпом. Иначе сомлеешь. Давай. А то силой напою, ещё и парней позову, чтоб держали. Хочешь?

Кликнет ведь, с него станется. Да и… чум-то надо заглушить этот кипеж в голове. Настойка обжигает горло, пищевод и взрывается в желудке бомбой. Выдохнуть перед этим выдохнула, а вздохнуть не могу. Наконец мне это удаётся.

– Добро. – Васютин голос доносится откуда-то издалека. – Давай-ка помогу дойти.

Вот ещё… Пытаюсь подняться, но мой работодатель сам вздёргивает меня на внезапно онемевшие ноги и помогает доплестись до светлицы.

– Спи. И не высовывайся, не то запру.

Захлопывает за моей спиной дверь. Сознание или подсознание – кто уж там из них ещё не захмелел, не знаю – улавливает только команду «Спи!» и даёт мне точную наводку на кровать. Куда я благополучно и валюсь снопом.

…По голым пяткам тянет сквозняком, и я невольно начинаю шарить в поисках одеяла – прикрыться. В голове не то что туман, но какое-то отупение, однако мне удаётся сообразить, что одеяло-то – подо мной, а я сверху и, хоть в каком я состоянии, а ложиться в чистую постель одетой нехорошо. По крайней мере, перед тем, как рухнуть, я успела скинуть кроссовки, видимо, машинально. Оттого и стынут ноги. А еще от…

Перевернувшись на спину и поискав глазами источник притока воздуха, обнаруживаю оба окна открытыми – вот и гуляет по комнате ночной ветерок, приводя меня в чувство. Но не соображу, сама ли я их распахнула или кто-то ещё, дабы я прочухалась от холода поскорее?

И вдруг соображаю, что там, во дворе, давно уже кто-то переговаривается. Остаточный шум в ушах частично глушит звуки, доносятся лишь обрывки фраз.

– …молодец, с одного удара…

– …славно учишь…

– …одно слово – воин растёт…

– Цыц, – низкий голос Васюты перекрывает гудёж. – Спортите мне мальца похвалами. Как учили, так и управился.

– Будет тебе, Вася, – слышится звук шлепка, и ещё один, как будто кто-то с силой огрел другого по спине, но я вдруг понимаю, что на самом-то деле это дружеское похлопывание. – Малый уже в возрасте, его не спортишь. Что дальше с ним думаешь, в дружину отдать али как?

– Пусть пару квестов пройдёт, сперва со мной, потом один, там и посмотрим.

Голос моего нанимателя спокоен, словно об увеселительной прогулке говорит. Я ошарашено сажусь на кровати.

Мало того, что пацана учат военному делу, так его ещё и в квест собираются загнать? Он же местный, зачем ему это? Или это вроде инициализации, как в индейских племенах, когда мальчики проходят испытание на смелость и отвагу и лишь тогда получают взрослое имя и статус мужчины? А какой статус получит Ян?

Северного Варвара, кажется, робко подсказывает внутренний голос. Или Воина. Помнишь как Гала их называла? Чему ты там удивлялась при знакомстве? Васютиным шпорам? А потом – клубу по интересам и учебным боям во дворе? Это трактирщик может повстречаться бывшим, а вот Воин бывшим не бывает.

Сквозняк так и гуляет по полу, но подняться и закрыть окно, тем самым обнаружив себя – неловко, подумают, что подслушивала. Однако ежели они до сих пор на крылечке разбор полётов проводят, то времени с момента, как я заснула, прошло чуть-чуть, а мне сперва показалось, что полночи, не меньше. И как это Васюта так ловко меня загасил? Видать, озаботился, что истерику могу устроить, подстраховался. Ловко это у него получилось, а главное – без побочных эффектов. Настойка, похоже, выветрилась из головы, а я, что самое удивительное – успокоилась.

Из голосов снаружи пытаюсь уловить уже знакомый Васютин, но хозяин либо примолк, либо отошёл. Да не запрёт же он меня, в самом деле, если я из своей комнаты нос высуну? Стрёмно как-то: одной, в темноте… на кухне хотя бы светло! И вот представьте: стоило мне подняться с постели и скрипнуть половицей – за окном тотчас раздаётся шиканье и мужской разговор переходит в другую тональность, намного тише. Вот это слух! И чувство такта, однако…

Приоткрываю дверь. И впрямь здесь светло: одна лампа под потолком, другая на рабочем столе. Ян ставит стопки чистых тарелок в посудный шкаф, такой из себя степенный старательный мальчик, будто и не он совсем недавно одним броском…

Стоп, плохое не поминать.

Он оборачивается ко мне:

– Ты что не спишь? Помешал кто?

Я только головой мотаю.

– Просто не спится. Побуду здесь немного…

Вздохнув, подсаживаюсь на свободный стул.

– Ты мне вот что скажи, Ян: а какой у вас тут вообще распорядок дня? Завтрак-то в котором часу? В конце концов, раз уж подрядилась здесь работать – подлаживаться.

Он понимающе кивает.

– Поднимаемся с рассветом и сразу на урок по боёвке. Да, сперва печь ставим, чтобы протопилась, а уж после тренировки готовим. Да ты не суетись, твоё время завтра придёт.

– Придёт, конечно, – отзываюсь, проглядывая полки с крупами. – Только, видишь ли, привыкла я с вечера делать какую-нибудь заготовку, чтобы утром времени не терять. Может, гречку запарить? Чугунок подходящий найти бы …

Он снимает с одной из полок увесистый чугунок, с другой – мешок с крупой. В мешке килограмм восемь, навскидку, а парень тягает его как пёрышко. Мне остаётся прокалить гречу на сковороде, засыпать в посудину и залить кипятком, после чего Ян ухватом ловко водворяет чугунок в печь. А ведь на это сноровка нужна, чтобы узкий и гладкий черенок не провернулся в ладонях. Но Васютин племянник управляется со всем этим хозяйством играючи.

Глава 5

– Васюта, – говорю я убито, – у тебя, может, прекрасная лошадь...

– Это конь! – багровеет он.

– ... и вся на тебя похожа, – пропускаю мимо ушей его замечание, – но только я её очень боюсь. Или я с неё хлопнусь, шею себе сломаю, или помру от страха. Лучше прибей меня сразу, чтоб не мучилась.

Он уезжает злой, как чёрт. При этом умудряется так развернуться, что из-под копыт его монстра летят вывороченные комья глины величиной с тарелку. Хорс сердито ворчит вслед.

Понуро бреду в дом. Янек за моей спиной подхихикивает.

– Что?! – поворачиваюсь я к нему. – Что опять не так?

Тот уже хохочет во весь голос.

Наконец объясняет: воинского коня следует называть только конём, пусть он и лошадь. Я недоумеваю. Почему?

– Ну... Конь он и есть конь. Жеребец, – объясняет Ян, и в глазах его пляшут весёлые Васютинские искорки. – Зазорно воину на лошади-бабе ездить.

– А-а, – усиленно соображаю. – Очередная ваша мужеская заморочка... Всё равно не понимаю.

– И понимать нечего. Просто запомни.

... Нет, начинался день неплохо. С утреца, налюбовавшись на атлетические игрища во дворе, я накормила своих... н-да, пусть будет так, «своих» мужиков, а после, как они разошлись по своим делам, занялась приготовлениями к большому обеду. Была у меня задумка поставить тесто, и надо было решить, сделать ли пирог открытый или закрытый, с капустой или с яблоками, с грибами или с мясом. А может, кулебяку на четыре угла? Размышления мои были прерваны топотом копыт во дворе, настолько мощным, аж земля содрогалась. Прямо в раскрытое окошко впёрлась наглая лошадиная морда, угольно-чёрная, с растрёпанной гривой. Заметила на подоконнике яблоко и тут же его схрупала.

– Это что же такое? – только и спросила я.

А у самой в руке ещё одно яблоко.

Конь пыхнул на меня, потянулся губами, но я опасливо попятилась. Васюта с его спины попытался заглянуть ко мне в окошко.

– Выходи, – скомандовал нетерпеливо. – Посмотрим, как ты в седле держишься.

В седле?

– Никак не держусь, – быстро сказала я. – Не выйду. Не надейтесь.

Он не понял.

– Выходи, говорю, прокачу! Ну, хоть на крылечко выгляни!

Ага. Выгляни в окошко, дам тебе горошку... А потом – цап-царап, и поминай, как звали!

На крылечко-то я вышла. Настолько не в себе, что забыла про яблоко, так и несу. А этот чёрт кудлатый – я имею в виду коня – у меня его прямо из руки – хруп! И звук при этом такой камнедробительный, будто в пасти молотилка работает. А сам такой громадный... навис надо мной, как туча. Мышцы бугрятся, глаза горят, в общем, кроме масти – весь в хозяина. Даже грива в колечках, как борода у Васюты. И всадника чумового у себя на спине словно и не замечает, сам передо мной красуется.

Конь-огонь, в общем, только пар из ноздрей не вырывается.

– Э-э... – сказала я. – Это вообще обязательно? В седле?

– Тебе ж через неделю ехать. – Васюта развернул зверюгу ко мне боком. – Пешком я тебя не пущу, ноги оббивать. Давай-ка, садись.

И наклонился, и лапищу ко мне потянул. Я на всякий случай даже руки за спину спрятала. Головой замотала.

– Я на эту гору не полезу, Васюта. Я лошадей, можно сказать, в жизни не видела...

– Это конь, – Васюта оскорблено выпрямился. – Лучший боевой конь в городе.

Кто бы сомневался! Другой его и не выдержит!

– Пусть будет конь, – согласилась я. – Только я верхом не умею.

– Так я научу. – Он понял по-своему. – Ты что, боишься, что нас двоих не выдержит? Да таких, как ты, ещё пятеро усядутся – он и не почувствует.

– Вот их и сажай, а я не полезу.

– Заладила одно, – он начал заводиться. – Мне тебя в дорогу готовить надобно! Как я коня подберу, ежели не знаю, как ты с ними ладишь?

И вот тут-то я это и сказала.

– Васюта, у тебя, может, прекрасная лошадь...

– Это конь! – побагровел он.

– ... и вся на тебя похожа, только я её очень боюсь. Или я с неё хлопнусь, шею себе сверну, или помру от страха. Лучше сразу меня прибей, чтоб не мучилась.

Он взрыкнул, развернулся и рванул прочь, злой, как чёрт.

Похоже, оскорбила его в лучших чувствах. Его и... коня.

В последующий час я узнала о себе много нового. Янек пилил меня, не переставая. Зудел, и что честь мне такая оказана, и рассказывал, как дядька за этого зверюгу необъезженного триста монет выложил, словно за меч раритетный, и как укрощал, и ведь есть же на свете такие ду... Ванессы, не понимающие, что за счастье на их долю выпало, а вот ему-то, Яну, хоть бы раз предложили на боевом коне проехаться, а тут баба глупая, непутёвая, даже не знает, от чего отказывается...

К концу его обвинений я готова была на всё, даже на свёрнутую шею. Воображение услужливо подсовывало свеженькую картинку: я, трогательно бездыханная, Васюта, утирающий скупую богатырскую слезу, Ян с прыгающими губами, поминальные блины... Э, нет, стоп! Ежели меня не будет, кто им этих блинов напечёт? А другую хозяйку я на эту кухню не допущу! Пока не допущу, до своего ухода в квест.

Короче, морально созрела к подвигу. И когда в очередной раз со двора донеслись злобный топот и Хорсов лай, состроила страдальческую физиономию и пошла на крыльцо. Невинную жертву изображать.

Васюта въезжает во двор грозный, как туча. И не один. Вслед за ним...

Моя сердечная мышца пропускает пару ударов. За Васютой на прекрасной белой... коняге следует вчерашний златокудрый красавец. Тот самый, что за мной в книжечку слова песни записывал.

А в поводу он ведёт...

– ...Это что, моя лошадка? – говорю я голосом Малыша, которому, наконец, подарили собаку. Янек у меня за спиной подозрительно хрюкает.

– Это конь, – мрачно отвечает Васюта. – Мул. Ну? Нравится? Если не нравится, счас на Чёрта посажу и дело с концом!

Его зверя действительно кличут Чёртом!

– Васюта, друг мой... – укоризненно говорит красавец. – И радушно мне улыбается. – Это мул, леди. Насколько я понимаю, до сегодняшнего дня вам не приходилось ездить верхом?

Глава 6

– Друг мой, это лишнее. – Сэр Майкл останавливает Васюту, который собирается вновь опустить Чёрта на колени. – Вы и без того достаточно долго сдерживали своего красавца. Мы с Иоанной справимся.

«Мы!» Настаёт мой черёд расправить плечи. При Васюте я почему-то ощущаю себя чем-то вроде трофея, хоть и долгожданного, а вот голубоглазый паладин одним словом зачисляет меня в команду и сразу даёт мне ощутить свою значимость. Почему?

Муромец и бровью не ведёт, однако подъезжает со мной, драгоценной, ближе к сэру. Паладин ловко прихватывает меня за талию, будто ежедневно только тем и занимается, что ссаживает с сёдел прелестных дам. Впрочем, может, так оно и есть, я ведь, в сущности, ничего о нём не знаю. Может, у него куча сестёр, знакомых и обожательниц…

– Иоанна, руки мне на плечи, смелее, и спрыгивайте, я поддержу.

Оказывается, таким образом слезать с лошадиной спины вовсе не страшно, хоть и высоко. Нужно всего лишь соизволить сползти вниз, а там тебе и прыгнуть-то не дадут, а заботливо перехватят, снимут, слегка прижав к надёжной груди, и бережно опустят на землю. Мне вдруг страстно хочется очутиться в веке девятнадцатом, каждый день разъезжать на лихом жеребце, в дамском седле, и не в теперешних джинсах, а в настоящей амазонке, чтобы развевались юбки и длинная дымчатая вуаль, чтобы меня подсаживали, снимали, сдували пылинки… Красивое время. Изящные хрупкие дамы. Рыцарственные мужчины.

Впрочем, не об эпохе я тоскую – гнетёт меня недополученное когда-то…

Кажется, я замечталась. Чёрт шумно пыхает мне в ухо, Васюта вздыхает откуда-то с высоты.

– Всё в порядке? – тихо спрашивает сэр Майкл. Опять он считывает с моего лица куда больше, чем я думаю. – Может, вы всё-таки переоденетесь? Сегодня мы увеличиваем дистанцию, поэтому должен предупредить: без поддерживающей ауры вам придётся трудно. Ну, хорошо. Кстати, Васюта, с каких это пор у вас новый пёс?

Новый пёс? Прослеживаю за направлением его взгляда – и не верю своим глазам. Откуда здесь, в этом мире, ещё один лабрадор? Да ещё такой красавец, тёмно-палевый, в рыжину, шерсть почти как у золотистого ретривера – настолько густая, что крупными волнами идёт. Добродушный, как все представители его породы, улыбается, вывалив язык, глаза лукаво закашиваются. А хвост молотит, не переставая, неровен час, кто сзади пройдёт – вот получит по коленкам!

Моя скромница, поколебавшись, идёт встречать гостя. Она, хоть и робка с чужими, но по натуре своей общительна, и потому встреча с себе подобными для неё настоящий праздник, а уж если выпадет случай порезвиться в компании – это апофеоз собачьего счастья. К тому же, новый друг, возникший на горизонте – не какой-то мелкий фоксик или мопс, йорк или ши-тцу, а свой, братец-лабр, такого не помнёшь случайно и не затопчешь!

Но тут Хорс, как хозяин двора, решает вставить веское слово. Грозно рявкнув, топорщит шерсть дыбом и сразу кажется вдвое толще. Глаза наливаются кровью. Я хватаюсь за сердце и не знаю, к кому бежать: его ли сдерживать или пришлого, порвут же! Однако сэр Майкл удерживает меня на месте.

– Подождите-ка, – говорит с неподдельным интересом, – это любопытно… Давайте посмотрим, что будет дальше.

Странно: паладин, оплот справедливости и порядка, спокоен и выдержан, Васюта не шелохнётся там, у себя, на верхотуре, даже Чёрт равнодушен; одна я дёргаюсь. Тем временем чужак целеустремлённо, как таран двигается к боевому псу, а тот уже напружинился для перехвата. Я закрываю глаза, чтобы не видеть предстоящей расправы, но сэр Майкл ободряюще похлопывает меня по плечу.

– Смотрите смело, Иоанна. Бойни не будет.

Да?

Хорс замирает этакой лохматой глыбой, и я даже слышу скрежет, с которым убираются назад в подушечки лап железные когти; пёс делает несколько резких вдохов и… почтительно отступает. Новенький хладнокровно его минует, направляясь прямо к Норе. И та, наконец, срывается с места.

В полном обалдении я смотрю на пляску лабрадоров: они сшибаются грудь в грудь, словно кони, скачут, описывая круги, размахивают на бегу ушами и едва ли не взрывают лапами землю. Они, шутя, покусывают друг друга, отскакивают, притворно рычат и снова улыбаются. Бедлам, да и только. Терпение моё лопается.

– А ну-ка тихо! Нора, фу! Ты-то хоть прекрати!

Бесполезно. Если лабруха распоясалась, унять её – всё равно, что попытаться остановить поезд.

Не сразу, но парочка угомоняется, причём пример подаёт чужак, усевшись сам. Весело зыркает синим глазом и протягивает мне лапу для приветствия. После представления, устроенного недавно Чёртом, меня не удивило бы, заговори пёс человеческим голосом, тем более что эти очи, пронзительно синие, я видела не далее как вчера, при знакомстве с молчаливым спутником Амазонки.

– Э-э… Доброе утро, Аркадий, – я почтительно пожимаю лапу. Он уморительно заламывает брови: мол, как вы догадались? – Между прочим, голубые глаза бывают только у чёрных лабрадоров, а у вас они вообще синие, не в масть. Нарочно не меняете?

– Это влияет на зрение, – поясняет сэр Майкл. – Иначе окружающий мир виден в чёрно-белой гамме, в то время как желательно сохранять полноту человеческого восприятия. Приветствую, сэр Аркадий. Не желаете составить нам компанию?

Пёс – даже не знаю, можно ли так его теперь называть – желает, и, по-видимому, не один. Выразительно поглядывает на мою подопечную, на меня.

– Да без проблем, – отвечаю на немой вопрос. – Что же ей дома сидеть в четырёх стенах, пусть идёт с нами!

Спохватившись, оглядываюсь на Васюту: а моя прогулка с сэром вписывается в его планы? У меня из головы вон, что я собиралась вовсе не общаться с паладином, дабы лишний раз не раздражать нанимателя. Но Муромец, похоже, задет не этим, а потерей всеобщего внимания. Свистом он подзывает Хорса, раздражённо хлопает рукавицей по Чёртову боку – рядом мол! Нахмурен… Господи, ну как дитя малое. Сейчас уедет разобиженный и снова нырнёт в депрессию, а мне – за ним по пятам бегать, мириться!

Глава 7

Ох, пироги-пирожочки, всем вы хороши, да только пока вас из печи достанешь – упаришься так, что есть не захочешь. Благо, на подходе целая орава голодных и благодарных едоков, всё подчистят. Спину снова привычно ломит, да и надоело, по честности сказать, лепить, смазывать, ставить в печь, проверять, вынимать… Но вот, наконец, и до последнего пирога очередь дошла: достаю его, капустным духом соблазняющего, сбрызгиваю водичкой и прикрываю чистым полотенцем. Хватит на сегодня. Осталось немного теста, да оно слегка перестояло. С утра мы его кипяточком заварим, лишнюю кислинку уберём – и на блины!

Ставлю на плиту корчик, согреть молока.

И надо ж тому случиться: самое время молоко караулить, глаз не спускать, а тут, как на грех, появляются двое, и, по всему видать, внимания сейчас начнут требовать. Хоть и краем глаза, но вижу, что вид у Лоры рассерженный, у Васюты – подозрительно смущённый.

– Случилось что? – спрашиваю обречённо. Васюта мнётся. – Не тяни, а то молоко упущу.

– Ванечка, тут такое дело... Гость у меня будет нынче. С дружиной.

– Знаю, и что, не накормим, что ли? У нас вон пирогов немеряно, гусей зажарим…

Он опускает глаза.

– Надо бы встретить... Ты сперва от сковородок отойди подалее, лапушка.

Та-ак. И что у него за пазухой, из-за чего я, по его мнению, должна за сковороду схватиться?

– Хороший гость, уважаемый: воевода Ипатий. Традиции любит, так надо бы соблюсти, встретить, по старинному обычаю чарочку поднести.

Не люблю, когда взрослые мужики мямлят.

– Васюта, уж не хочешь ли ты, чтоб я ему сама эту чарочку поднесла? На серебряном подносе?

По глазам вижу – хочет.

Что, такой серьёзный гость?

Рука моя тянется за сковородкой, но в этот момент молоко в корчике шипит. Поспешно его снимаю.

– Даже не надейся, – говорю строго. – Ты хоть своей головушкой подумал? В чём я пойду? В этих затрапезных штанах? Не стану я позориться, да ещё перед этим, как его... Евпатием!

– Ипатием, лапушка!

– Тем более. Не проси.

Он горестно вздыхает.

– Хороший человек воевода, – негромко говорит Лора, – много для нас сделал. Да и нужный.

Кошусь подозрительно: когда это они с Васютой успели сговориться? С виду вроде только что поцапались. А она продолжает:

– Если дело только в прикиде – найдётся у меня лишнее платье; мы с тобой, считай, одинаковы, мне чуть длинно, а подшить не успела.

– Даже не надейся, – упираюсь я. – Ишь чего удумали!

– У тебя размер ноги какой?

– Тридцать шестой, – отвечаю машинально, и спохватываюсь. – Это ещё зачем?

– Хорошее платье, – мечтательно говорит она, – в пол, с серебряным шитьём, в облипочку всё. А сапожки у меня к нему какие – ты бы только видела!

– Да ну тебя, – сержусь. – Не люблю в подоле путаться: всю жизнь в штанах хожу, так удобнее. В пол, говоришь?

– Да так, ерунда. Могу с Аркадием прислать, посмотришь. С вышивкой, с жемчугом, тебе понравится. Ты такие только в музее видывала, а тут – прикинь, не только полюбоваться, в нём ходить можно!

– Ну, – говорю нерешительно, – если только одним глазком глянуть…

– Знамо дело – только одним глазком. Не понравится – вернёшь. Так до вечера!

Васюта не уходит, скорбно вздыхая за спиной, и я не выдерживаю. Раз уж это для него так важно...

– Ладно уж, – смягчаюсь. – Встречу. Но только если платье подойдёт!

Он сияет, а я, наконец, переливаю молоко в кружку, добавляю мёд, а пока остывает – иду отлежаться. Что-то меня сегодня загоняли, и с поездкой верхами, и со стрельбой, и с разборками, и с пирогами. Визит этот ещё… Доживу я вообще до десятого дня, чтобы в путь спокойно отправиться? Давно у меня не было такой напряжёнки.

Минут через сорок появляется Аркадий с двумя большими свёртками и просит разрешения навестить... сами понимаете, кого. Конечно, Аркаша, идите к своей новой любимице, ей с вами в последнее время куда интереснее, чем со мной. Может, чему новому научится. Я разворачиваю свёртки с твёрдым намерением «только одним глазком» – и не могу сдержаться, чтобы не ахнуть.

– Королева в восхищении! – только и бормочу, разложив платье на кровати.

Оно действительно хорошо. Плотного изумрудно-травянистого бархата, расшитое серебром, нарукавья унизаны мелким жемчугом… не речным, неправильной формы да ребристым – нет, морским, жемчужина к жемчужине, идеально ровным. Да и шитьё настоящее, не люрекс какой-нибудь, не металлик – серебряная канитель, тончайшая, в нить, проволока. То-то мне свёрток тяжеловатым показался. Такими цветами всё платье заткать – оно само стоять будет, без манекена. В комплекте к нему во втором свёртке – белоснежная рубашка с пышными рукавами, что будут красиво выглядывать в прорези бархатных рукавов, ещё – лёгкие черевички, и, наконец, расшитая серебром и жемчугом налобная повязка, чтобы не простоволоситься. Хорошо, что не кокошник, сконфуженно думаю. Ну, Лора, ну, молодец, как всё подобрала! А ведь, в самом-то деле, к любому платью-костюму достойное обрамление требуется: и обувь соответствующая, и бижутерия какая-ни…

Открыв небольшой футляр, нахожу серьги с крупными изумрудами.

В растерянности присаживаюсь на край кровати. Это что – тоже «только поглядеть»? Изумительной красоты и чистоты каменья так и горят в солнечном луче, словно по заказу упавшем из окошка мне на колени. Не надеть их под этакий наряд – просто преступленье.

Ну, Лора…

Ладно, говорю в нерешительно, а затем более уверенно, беру всё это напрокат. В кои-то веки прибывает к нам… к Васюте большой человек, и мне своего работодателя позорить затрапезным видом никак не можно. Придётся потерпеть, даже если от этих серёг уши начнут отваливаться.

... Вечер. Переодеваюсь. Васюта деликатно стучится в дверь.

– Готова, лапушка?

– Какая я тебе лапушка? – сержусь. – Доверься вам только, иродам... Знала бы – не пошла у вас на поводу!

– А что не так?

– А то. У этого платья пуговицы до самой... вдоль всей спины, короче; у меня рук уже не хватает, иди, сам застёгивай.

Глава 8

Если уж день не задастся, так с самого начала, вяло думаю, собирая осколки разбитой тарелки. Это уже вторая за утро. И не то чтобы целенаправленно бью, нет, одну локтем случайно зацепила, другая из рук выскользнула – пальцы вдруг ослабли.

И такие минуты слабости накатывают через каждые пять-десять минут. Словно во мне, как в детской игрушке, кончается завод, а потом кто-то невидимый, сжалившись, повернёт ключик – и я трюхаю себе потихоньку дальше, до следующей остановки. Странное ощущение полусна-полубреда, сыгравшее со мной вчера злую шутку, нет-нет, да возвращается, и уж тогда мне становится совсем худо.

Ян, видя такое дело, оттесняет меня от печи и сам достаёт горшок с упаренной пшёнкой. И правильно, а то ведь точно, опрокинула бы, и остались бы мужички без завтрака. Упускаю момент, когда присела за стол, ловлю себя только на том, что вяло ковыряюсь ложкой в каше, а есть что-то не хочется. Поднимаю голову – и встречаю обеспокоенный взгляд Васюты.

– Да ты здорова ли? – спрашивает он. Ему-то самому бессонница нипочём: встал легко, как будто не полчаса сна урвал, а полноценную ночь, и копьём успел намахаться, и Яна пуще прежнего нагрузил, даже Хорса по двору погонял – и свеж, и бодр. А я почему-то как варёная.

Муромец щупает мне лоб, трогает ладони.

– Холодные, как у лягушки. И глаза твои мне не нравятся, смурные какие-то. Никуда я тебя сегодня не пущу. Пусть наш сэр тебя посмотрит, авось поможет чем.

Мне и самой не хочется никуда отпускаться, а вот полежать бы, отдохнуть... Но как представлю, что приедет сейчас паладин лучезарный и сияющий и начнёт хлопотать надо мной – становится неловко. Да и время дорого, не хочется день упускать. Многолетняя привычка выходить на работу при любых обстоятельствах берёт своё. Ничего, перетерплю.

Но от одного только взгляда на костюм для верховой езды делается нехорошо. Мало того, что придётся напяливать эту амуницию, так ещё трястись несколько часов в седле… Может, всё-таки разрешить похлопотать над собой? Хоть немного, в порядке исключения?

Кое-как переодевшись, запахиваю плотнее куртку. Кажется, меня знобит. А сердце подсказывает, что солнце на дворе всё выше, жарче, поэтому в ожидании паладина выползаю, как моль бледная, на крылечко – погреться. Кладу руки на тёплые перила. Васюта, зайдя со спины, бережно меня обнимает. От него исходит горячая волна, не хуже, чем от целительных ладоней сэра Майкла, и я прижимаюсь к нему сильнее и даже жмурюсь от удовольствия.

Васюта ласково ерошит мне волосы.

– Не обидел я тебя ничем, голубка?

Я только головой качаю, невнятно что-то промчав: говорить неохота. Так бы и задремала в его объятьях.

– А то ведь глаза у тебя с ночи на мокром месте были, и подушка отсырела. Я ещё решил, – может, сон плохой? Что, не помнишь?

Помедлив, снова качаю головой. Не помню.

– А чувствуешь себя как? Болит что?

– Чувствую… – Не сразу подбираю определение. – Как будто меня до донышка выпили. Досуха. Никогда со мной такого не было.

– Угораздило тебя, – говорит он с досадой. – Недоглядел я. Не иначе, как вчера под луной пересидела.

– Ну, сидела, шила, так свет был очень уж хорош, можно было без лампы обойтись. А что в том плохого?

Тёплые большие ладони по-прежнему гладят меня по голове, массируют виски, затылок, шею. Никогда бы не подумала, что эти пальцы, коими Васюта без труда баловства ради давил грецкие орехи, могут быть такими ласковыми.

– Зелень ты ещё, со своей силой управляться не научена. Эх, Ванечка, другого бы тебе Наставника, не меня, да нет поблизости Обережников. Лунный свет – он силы раскрывает, даже самые малые.

Васюта делает паузу. Видно, что-то обдумывает.

– Да не в том беда, что ты его набралась, а в том, что всё затем потратила – и сама не знаешь куда. Точно не помнишь, что во сне видела? Плохо. Покамест вот что сделаем. Расскажу, как Майкл силу набирает, попробуй и ты так, да продержись до его приезда, он в энергетике лучше разбирается. А сейчас глаза закрой, спину прямее держи. – Осторожно расправляет мне плечи, заставляет вытянуться в струнку. – Видишь, в этом деле тоже стойка важна, как и в воинском. Руки подними вверх, к солнцу, к небу. И впитывай ладонями и солнце, и неба синеву: в них силы немеряно, сколь ни черпай – не убудет. Тяни на себя, набирайся.

Я послушно подставляю ладони. Тепло, конечно, приятно, но не так, чтобы недомогание моё как рукой сняло.

Хотя... и в самом деле, немного отпускает.

С улицы доносится знакомый сдвоенный цокот копыт. Вот и сэр Майкл, с Лютиком, конечно. Но только движения паладина, когда он спешивается и следует к нам, как-то странно скованны, и когда он приближается, глаза мои сами собой распахиваются широко-широко.

– Вот если бы сам с тобой не был, Ваня, – медленно говорит Васюта, – так и решил бы, что вы с ним вместе где-то всю ночь колобродили. Краше в гроб кладут, пожалуй.

Да, выглядит наш сэр несколько утомлённо. Глаза запали, как после бессонной ночи, сам бледный до синевы, даже золотые кудри потускнели. Неужели и я такая, что Васюта нас поневоле сравнивает? Вымученно улыбнувшись, он здоровается. Жестом отметает вопросы, зависшие у меня на языке, и обращается к Муромцу.

– Васюта, нужно поговорить. Простите мою бесцеремонность, Иоанна, но мне хотелось бы обсудить с нашим другом кое-что наедине.

– Может, чаю? – робко предлагаю я.

– А поставь, лапушка. Мы скоро подойдём.

Васюта распахивает парадную дверь перед сэром. Тот, на мгновение задержав на мне взгляд, болезненно морщится, снимает с руки кольцо и чуть ли не силком надевает мне. Ошеломлённо сжимаю пальцы в кулак: кольцо велико, тяжело и вот-вот соскочит.

– Здесь ещё осталось немного энергии, дорогая леди, похоже, это вам не повредит. Мы займёмся этим немного позже.

Самому бы кто помог. Горестно вздыхаю и бреду в свою тихую заводь... На кухню, короче.

– Ян, у нас мёд ещё остался? Или малиновое варенье?