Сорванная свадьба

Глава 1

Глава 1

Нармин

— Ты слышала, что Теймуровы продали жеребца за два миллиона?!

Севиль подлетает ко мне и выпаливает вопрос заговорческим шепотом. Смотрит в ожидании бурной реакции.

Я не хочу обижать сестру, но стоимость жеребцов Теймуровых меня, если честно, совсем не заботит.

Теймуровы — самые богатые люди во всем Ширванском регионе. Про них знают все. Они разводят элитных лошадей, держат компании по обслуживанию нефтяных объектов, владеют региональными складами топлива.

Во главе могущественного клана стоит Аскер Теймуров. Я видела этого человека всего несколько раз в жизни, но воспоминания о высоком, очень спокойном, сдержанном, но властном мужчине-ровеснике нашего с Севиль отца до сих пор пробегаются холодком по коже.

У Аскера Вагиф оглы Теймурова четверо сыновей. С младшим — Бахтияром — мы учились в одной школе. Он — на три класса старше. И от отца он унаследовал слишком много. Ровную спину. Пристальный взгляд. Исходящую от него непонятную, да и пугающую меня, силу. Поэтому я всегда его сторонилась.

Это другие люди. Благородные, честные, возможно, даже великие, но совсем не такие, как мы. Я бы сказала… Горделивые.

И про их жеребцов я знать не хочу. Зачем?

Улыбнувшись, пожимаю плечами.

Севиль цокает языком и закатывает глаза. Сходу понятно: я не оправдала ее надежд посплетничать. Но, я уверена, мама с радостью обсудит с Севой стоимость какой-то там лошади. Ну и то, что я у них — скучная, они тоже могут обсудить.

Севиль вышла замуж год назад. Месяц, как родила. Она бывает у нас часто, хоть по традиции и принадлежит теперь семье мужа. С первенцем сестре сложно, поэтому она при первой же возможности возвращается к маме, чтобы чему-то научить, да и просто отдохнуть.

Ее сынок — Кямал — огромное счастье и благословение от Аллаха для всей нашей семьи.

Только я уделяю ему меньше внимания, чем всем хотелось бы. Младенцы пока что интересуют меня не больше, чем жеребцы Теймуровых.

Кроме нас с Севиль у моих родителей ещё двое моих братьев. Я — самая младшая. Мне девятнадцать и все понимают, что совсем скоро остро встанет вопрос моего замужества.

Засиживаться девушкам в отцовском доме у нас не принято. Впрочем, как и ждать настоящей любви.

А я… Какая-то бракованная, получается, потому что хочу именно этого. Большой любви. Искренних чувств.

Мне грустно, что многие женщины выходят замуж с мыслью, что настоящее чувство обретут, родив детей. Это неправильно. Любить нужно мужчину, с которым ложишься в постель, которому чай подаешь, которому… Рожаешь. Но сказать об этом вслух чревато. Вот я и многозначительно молчу.

Перекладываю пахлаву с противня на широкое блюдо. Севиль крадет один ромбик. Жует с аппетитом и со вздохом ставит на мне очередной крест:

— Скучная ты, Нармин. Видит Аллах, такая скучная! Одна скрипка в голове.

— А у тебя в голове одни сплетни, — отвечаю беззлобно, но Севиль всё равно обижается. Я правда понимаю, что ей скучно сидеть в чужом доме и подчиняться чужой воле. Поэтому она и сбегает так часто к нам. Поэтому и ищет общения с теми, с кем росла.

Но я действительно предпочитаю пустой болтовне свою скрипку. А ещё прогулки. Книги. Разговоры с Максимом, о которых никто не должен знать.

Глава 1.2

Заполнив проплешину в геометрическом узоре, который я создала из ромбиков пахлавы, оставляю блюдо на стол и берусь заваривать чай.

Мама сказала, у отца сегодня важные гости. Мне приказали красиво одеться. Пахлаву мы пекли всё утро. Теперь же мама с нашей тетушкой по отцовской линии — Фидан — доводят до безупречного вида террасу, на которой отец принимает гостей в хорошую погоду, а я заканчиваю приготовление гостинцев.

— Будешь такой скучной, Нармин, повторишь судьбу биби Фидан (прим. автора: биби в переводе с азербайджанского – тетя по линии отца). — Всю жизнь здесь проживешь. Калмыш станешь!

Калмыш буквально значит «оставшаяся». Девушка, которую замуж никто не захотел, и она осталась в отцовском доме.

Только для Севиль, нашей матушки, да и большинства женщин в моем окружении — это настоящее проклятье, а для меня… Почему нет-то?

Биби Фидан, мне кажется, живет, как у Аллаха под крылом. Отец к ней добр. С матушкой они ладят. Ей не нужно притворяться, что любит чужого мужчину. Не нужно зависеть от его воли. У нее много свободного времени, которое она тратит, как хочет.

— Но погоди, Сева. Если дома так плохо, то почему же ты сюда так часто бегаешь, баджыджан? (прим. автора: дорогая сестренка)

Севе не нравится, что как бы она меня ни цепляла, всё отскакивает монетой ей по лбу. Она снова дуется и фыркает.

Старше меня на два года, а иногда мне кажется: дитё дитём. И рано ей было своего заводить. Я очень люблю Кямальку. Пусть не тянусь к нему при любом удобном случае, как мама или биби Фидан, но люблю-то искренне. И Севу люблю. И мужа ее уважаю. Но не хочу себе такого.

Аллах, я такого не хочу! Убереги, пожалуйста!

Сева бурчит себе под нос, но ответить не успевает.

Мы вдвоем вытягиваемся по струнке и оглядывается на дверь, в которую взволнованным смерчем влетает наша мама.

Рена Ильяс кызы Велиева. Ее настроение читается по глазам за секунду. Она сканирует нас. Стол. Возвращается к нашим с сестрой лицам и кивает.

С тех пор, как Севиль съехала, мама больше не дает ей поручений и не проверяет строго исполнение. Со мной не так. Может быть, я и хотела бы самостоятельности разве что для этого. Чтобы делать то, что хочется, а не то, что прикажут.

Но эта мечта не реализуется с браком. Просто приказы отдавать мне будут уже другие люди.

Максим говорит, у их девушек всё не так. Для нас съехать из отчего дома в свой, а не к мужу — это нонсенс. Позор. Так не делают. Это не просто не поймут, а осудят. Поэтому…

— Всё готово, анаш (прим. автора — мамочка).

Она кивает. Я подмечаю тревожные пальцы, которые сминают ее любимое, очень красивое платье. Как мама облизывает губы. Смотрит на меня и произносит:

— Хорошо, Нармин. Отец уже встречает гостей. Ты вынесешь чай на террасу.

Конечно, вынесу.

Я с детства привыкла прислуживать мужчинам. Отцу, братьям, дядям. Когда-то давно это казалось мне неправильным и даже унизительным. Мы ведь одинаково ходим в школу. Одинаково же устаем. А потом я поняла, что чем каждый раз злиться внутри, лучше принять и смириться.

У меня получалось, пока я не встретила Максима. С ним всё совсем по-другому. Это он поит меня чаем, а не ждет, когда я подам. Из-за него мне снова сложно.

Из-за него в моей жизни теперь столько сложностей! Но и прекратить общение я не могу. Он меня… Волнует.

— А кто приехал, анаш? — Севиль спрашивает, подходя к маме и поглаживая ее по рукаву с красивым этническим килимовым орнаментом.

Мама сглатывает. Несколько секунд смотрит на Севу, а потом переводит взгляд на меня и отвечает, хотя я-то ничего не спрашивала.

— Теймуровы приехали. Хотят просить нашу Нармин для своего Бахтияра.

Глава 2

Глава 2

Нармин

Мои пальцы начинают дрожать. Вместе с ними – чайник с кипятком.

Я ставлю его на стол и делаю шаг назад. Поворачиваю голову к маме и начинаю мотать ею, умоляя глазами… Даже не знаю, о чем.

Я по лицу читаю, что это не шутка. Не ошибка. И не сон.

— Анаш, нет… Я не хочу… — Проговариваю тихо, слыша за окном голоса. Выглянуть страшно, но их много и они приближаются.

Чьи-то тяжелые ботинки уверенным шагом поднимаются по лестнице. Я распознаю голос отца, который звучит сейчас очень бодро. Отчаяньем по телу прокатывается осознание, что он уже согласен.

Меня не спросили, а он… Согласен.

И мама тоже. Смотрит строго. Дает понять, что споры с ней не имеют смысла.

— Чего ты не хочешь, кызым (прим. автора: дочка)? Ты думаешь Теймуровы в каждый дом с таким предложением приходят?!

Я продолжаю мотать головой, но не в ответ на ее вопрос, а отказываясь принимать реальность.

Мне плевать, в какое количество домов с таким предложением ходят Теймуровы. Я не хочу, чтобы они входили в наш. Я не хочу замуж за Бахтияра. Я не хочу, чтобы меня, как кобылу… Купили.

Дыхание сбивается. Люди уже на террасе. Из-за открытого окна их разговоры слышно ещё лучше.

Больно царапает сердце смешок Севы:

— Ну и чего ты всполошилась, сестра? — Она спрашивает, легкомысленно пожимая плечами. — Это же просто знакомство, правда, ма?

Мама смотрит на Севу и не кивает. Я только убеждаюсь, что нет. Это не просто знакомство. Они всё решили.

Только и я тоже. Вот прямо сейчас.

Развернувшись к маме лицом, сжимаю кулаки и проговариваю:

— Скажи отцу, что я откажу.

Сева охает и тянется ко рту. Мама вспыхивает. Оглянувшись, закрывает дверь на кухню и подходит близко. Мне хочется отшатнуться, но я себе не позволяю.

Она тормозит в шаге и сжимает мои плечи. Смотря в ее лицо, мне хочется расплакаться. Я чувствую себя преданной. Проданной. Но даже сказать об этом не могу.

— Ты не посмеешь, Нармин. Слышишь меня? — Мама не кричит, но это не значит, что не ломает мою волю. — Такие предложение делают раз. И мы его примем.

Отмерев, снова мотаю головой. Пальцы мамы сильнее вжимаются в плечи. Очень горько становится от осознания, что я всё утро готовила свою же ловушку. Что все вокруг знали, а я…

— Не смей мотать своей глупой головой, Сен чох башсыз-сан! (прим. автора: совсем непутевая!) — Раньше, даже когда мама ругала, это не задевало так сильно, а сегодня я понимаю, что единственный «толк», который я, кажется, представляю, это удачное замужество. Всё остальное — блажь. Так и есть, потому что мама продолжает: — Ты хотела на скрипку — мы оплатили тебе скрипку. Педагога. Ты хотела языки учить — учила себе на здоровье. Чем мы плохие родители?

Тем, что отдаете меня первому встречному…

— Я не хочу замуж за Бахтияра, ана. Я его не знаю даже.

Но мои слова для мамы — пыль. Она поджимает губы и подается ближе.

— Ты думаешь я твоего отца знала, когда замуж выходила? Мы познакомились перед свадьбой! За нас решили родители. И что? Четверо детей. Тебе мало? Счастья мало?

Мне — да. Но сказать об этом я не могу. Сердце кровью обливается. Но я смотрю на маму и молчу. Этого достаточно, чтобы она решила: сопротивление сломлено.

— Глупостей не делай, Нармин. Теймуровы — влиятельные люди. Если ты не хочешь навлечь на своего отца гнев Аллаха, глупостей не делай, услышала меня?

Я даже не киваю. Мама и не ждет.

— Неси гостям чай.

Она разжимает пальцы и уже поглаживает мои плечи, только в ее нежность я больше не верю. Скорее это просто желание разгладить складки на моей блузке. Моей любимой красивой блузке, в которой я выступала на отчетном концерте в музыкальном училище. И там же, на концерте, я в последний раз видела Бахтияра, которого теперь ненавижу.

Он пришел послушать, как играет одна из племянниц. Мы столкнулись случайно. Я бежала между рядами из кресел в кабинет преподавательницы, а он спешил занять свое место в зрительном зале.

С высоты его роста Теймуров меня не заметил. Я врезалась в его, будто бы вылитую из камня, грудь. Зачем-то извинилась, хотя не была виновата, а он как будто зло всё равно затаил. Я ловила на себе взгляды и просила Аллаха, чтобы они не сбили меня на сцене.

Он просто правда какой-то для меня непонятный. Если такой гордый, то зачем… Пришел?

Мама собирает пахлаву, шекербуру, пиалы с вареньем и большой чайник на поднос. Дает мне в руки другой, на котором стоят наши лучшие хрустальные армуды (прим. автора — традиционный азербайджанский стакан для чая, стеклянный, грушевидной формы).

Прежде, чем выйти из кухни, я ловлю на себе взгляд Севиль. Мне кажется, сестра смотрит с легким сожалением. Только помочь мне, я уверена, не рискнет. Да и вряд ли захочет.

Глава 2.2

***

Я первой выхожу на террасу, которая тянется вдоль фасада нашего дома. Она широкая, солнечная, с деревянными перилами, покрытыми густой резьбой, чей узор похож на элементы коврового орнамента.

Обычно она кажется мне огромной и просторной. Я любила сидеть здесь, читать книгу, играть на скрипке, думать о чем-то, мечтать. Но сегодня из-за чужих мне людей пространства резко становится мало.

Солнце падает под углом, и от зелени, которую мама в горшках растит на перилах, на дощатом полу отпечатываются пятнистые отражения, по которым бесцеремонно топчутся сразу пять пар начищенных до идеального блеска пар мужских туфель. Дорогих. Красивых. Ненавистных мне, потому что незванных.

Мне кажется, все слышат, как на подносе, который я держу, начинают со звоном подрагивать армуды.

Я поднимаюсь взглядом от пола и поднимаюсь вверх по мужчинам, нарушая известные с детства правила, скольжу глазами по лицам.

Отец светится гостеприимством и счастьем. Приглашает всех занять наши новые плетенные диваны. Теперь-то я понимаю, почему на прошлой неделе он так срочно делал заказ на новую мебель. Он уже тогда знал, что будет меня продавать.

И мама тоже знала, когда ни с того, ни с сего предложила съездить выбрать новый наряд. Злилась, что я не хочу. А я-то думала, зачем мне? Отчетный концерт уже был. Оказывается, вот зачем.

Мама обходит меня и первой начинает расставлять по столу угощения. Приговаривает:

— Это наша Нармин готовила. Очень талантливый, толковый ребенок. Наша с отцом гордость…

Ее слова настолько отличаются от тех, которые слетали с губ на кухне, что у мене перехватывает дыхание.

Мама выпрямляется и берет поднос из моих рук. Мы смотрим друг на друга еще несколько секунд и она глазами приказывает: только попробуй учуди…

Глава 3

Глава 3

Нармин

Бахтияр допивает соленый кофе залпом. Тянется за пахлавой и, взяв кусочек, — с хрустом кусает. Его движения не вызывают отторжения. Он по-мужски красив и хорошо воспитан. А я правда очень старалась, когда готовила, но если бы знала, что это ему, пахлаву тоже посолила бы!

А лучше бросила бы туда перца! Ну и почему не додумалась, глупая?

Кажется, мои эмоции читаются на лице и забавляют пришедшего свататься Теймурова.

Мама спрашивает, как Бахтияру сладости. Он хвалит их так же, как хвалил кофе. А я теперь знаю, что врет он отменно. Неужели это не унижает достоинство его величественного рода?

Разговор старших продолжается. Отец поет соловьиные оды, посвященные оказавшей нам огромную честь семье. Аскеру Вагиф оглы даже нахваливать своего сына не приходится, с этим отлично справляется мой.

А я никак не могу успокоить клокочущую в груди ярость. Меня воспитывали очень хорошо. Правильно. В строгости, безоговорочном авторитете и подчинении. Я прекрасно понимаю, что можно делать, что нельзя.

Я все свои недолгие пока что годы старалась следовать правилам и ничем не расстраивать родителей, но сейчас меня обсуждают, как племенную кобылу. Только цену почему-то не озвучивают.

Накатывает такая обида, что приходится снова увести взгляд в сторону. Лучше смотреть на сочную зелень, чем на этих людей.

Если бы можно было — я закрыла бы уши, чтобы не слышать ни слова, а ещё лучше — ушла.

А ещё лучше — сбежала.

Это слово впервые проносится в голове смерчем. Оно страшное. Грешное. Опасное. Но такое… Желанное сейчас.

Куда сбежать? Зачем сбежать? Как жить? Не знаю. Но в эту минуту рушится вся моя вера в защиту дома и родителей. Хрупкие надежды на то, что я могу сама влиять на свою судьбу.

Внимание Бахтияра то и дело лижет мою щеку ненужным, да и не прошенным теплом. Он больше не смотрит неотрывно, но время от времени – да.

Мало соли съел? Возьмешь меня — пожалеешь. Видит Аллах, пожалеешь.

Бахтияр тихонько кашляет, Аскер Вагиф оглы прерывается и смотрит на сына.

— Я могу попросить?

— О чем, сын?

Бахтияр смотрит на меня мельком и возвращается взглядом к мужчинам за столом. Я тоже позволяю себе дерзость и зачем-то делаю себе больно, изучая довольные лица. Отец светится. Смотрит на меня с гордостью. После – за мое плечо на маму. И я уверена, они сейчас искренне думают, что делают меня счастливой. А мне кажется, рушат жизнь.

— Я бы хотел поговорить с Нармин. Если Шамиль Сабир оглы не против, — в умении правильно общаться со старшими Бахтияру не отказать. Он слегка склоняет голову, обращаясь с просьбой к моему отцу.

Тот ещё сильнее раздувает грудь от гордости, а во мне копится злость, а значит и грех. Но как справиться с собой – не знаю.

— Я не против, Бахтияр-бей. Нармин, покажешь молодому человеку наш сад?

Я даже не знаю, чего мне не хочется больше — встречаться глазами с отцом, с Бахтияром или исполнять облаченный в просьбу приказ.

Все ждут. Я упираюсь взглядом в грудь младшего Теймурова. Внутри — кляну, вымащивая себе дорожку в ад. Открыто клясть не рискую, перед собой же признавая свою трусость.

— Будь умницей, дочка, — Мама скользит пальцами от моего плеча вниз, а меня прошивает разряд молнии. Не верю в ласку маминых рук и папину улыбку.

Отталкиваюсь каблуками от дощатого пола и направляюсь к Бахтияру.

Пройдя мимо, подхватываю плиссированную юбку и быстро спускаюсь по ступенькам.

Хочешь – иди за мной. Я ждать не буду.

Глава 3.2

***

Оглядываюсь только когда дом уже далеко. Возможно, старшие имели в виду разговор у них на виду, но я хочу сбежать как можно дальше и быстрее.

Благодарности Бахтияру за то, что дал такую возможность во мне нет. Потому что он — причина моих бед.

Теймуров идет за мной, не пытаясь ни догнать, ни заговорить.

Уже можно не притворяться, поэтому я бросаю на него злой взгляд через плечо. От него моя злость отскакивает, как пыль от блестящих ботинок.

Вновь развернувшись, спешу в беседку.

Снаружи её деревянные арки увиты розами, витражное окно собирает солнечный свет, превращая его в разноцветный геометрический узор у моих ног.

Виноград стелется по перекладинам, создавая тень и источая еле-слышный запах зелени. А розами здесь пахнет сильно. Я бы сказала, дурманит.

Так и не отпустив подол юбки, шагаю под покров и защиту резного купола, чтобы на секунду испытать облегчение, потому что здесь прохладно и безлюдно. От ненужных мне сейчас чужих глаз надежно прячут виноград и розы.

На коврах, которыми застелены лавки, — терракотовые узоры, подушки чуть просели, потому что мужчины ленятся их взбивать, уходя, а женщины не всегда успевают поправить.

Я, как завороженная, слежу за приближением человека, который еще вчера был никем, а сегодня…

Бахтияр тоже входит в беседку, но не садится на одну из лавок. Только и я присесть ему не предлагаю.

Он выше меня на голову. Смотреть на него приходится, вздернув подбородок. Он, возможно, ждал, что я потуплю взгляд, но нет. Внутри хорошо воспитанной Нармин зреет ужасный бунт.

Мы молча смотрим друг на друга под неуместно задорные трели птиц. Так и в школе было. И на улицах нашего с ним города, если мы случайно где-то пересекались.

Мы могли смотреть друг на друга, но говорить… Нет. Я думала, он брезгует. А самой… Вроде бы и не хотелось. О чем?

Первым оживает Бахтияр, пока я про себя его чуть ли не распинаю. Он медленно склоняет голову, а по моим рукам мурашками пробегает бархатистое:

— Салам, Нармин.

Воспитание и привычки вежливости во мне слишком глубоко укорены. Вместо того, чтобы сходу взорваться, я бубню ответное:

— Салам, — и киваю в ответ, зачем-то ещё и слегка приседая.

Бахтияр отмечает мой порыв легкой улыбкой. Я чувствую себя рядом с ним подобием забавной зверушки, но я — человек. Хоть и женщина, но человек же!

А ты как давно знаешь мое имя? Как давно в голове зрел твой чудовищный план?

Не в силах сдержаться, сильно сжимаю пальцы в кулаки и взмахиваю головой точь-в-точь, как ретивая кобыла, если на нее хотят набросить уздечку.

— Зачем?

— Что зачем? — со мной он вежлив и терпелив. Только я ему не верю. Все ты знаешь…

— Зачем это… Так?

Бахтияр Теймуров не торопится оправдываться передо мной или даже объясняться. Он тоже пользуется прикрытием роз, чтобы изучать. Рассматривать. Мое лицо обжигает его слишком откровенное для нашей местности внимание. Ноздри дразнит запах, который я каким-то чудом умудрилась запомнить. Или это не чудо было, а предчувствие проклятия?

Его взгляд скользит вверх по моей переносице и тормозит на глазах. Его — черные-черные. Ресницы — густые и длинные. На выразительных скулах видны крапинки сбритой щетины, как у моих братьев, а может быть даже более плотной. От мысли, что передо мной — мой возможный муж, становится дурно. Я не готова.

— А как ты хотела?

Он спрашивает, а не отвечает. Смотрит без издевки, но я не могу отделаться от ощущения, что в нем по отношению ко мне — одно лишь превосходство.

— Зачем ты соврал? Кофе был не сладкий. Вернись и скажи всем, что кофе не был сладким.

Требую твердо, но вызываю не страх или готовность подчиниться, а улыбку. Почти незаметную, но такую обидную!

— Разве соврал? Кофе правда получился вкусный. Соли я не чувствовал.

Внутренняя дрожь разрастается и переходит на пальцы, которые приходится до онемения сжимать в кулаках.

— Я тебе отказала, а ты всем сказал, что согласна! — Возмущение смешивается с бессилием. Слова бьются о широкую грудь и отскакивают бессмысленными горошинами.

— Ты поспешила. — Своей уверенностью он заставляет меня все сильнее теряться. Я поднимаю взгляд к глазам и вспоминаю все самые ужасные слова, которые хочу к нему применить.

Девятнадцать лет в меру праведной жизни, мне кажется, оборвутся вот сегодня. Аллах же все видит. Я должна подчиниться, но я не хочу.

— Прежде, чем отказывать, мы могли бы познакомиться, Нармин.

Его предложение не делает лучше. Мотаю головой:

— Я не хочу ни знакомиться, ни замуж. Я тебе не кобыла.

Бахтияр кривится. Ему не нравится сравнение, а мне оно кажется поразительно точным.

Бросаю немного испуганный взгляд на дорожку. Уверена, долго говорить наедине нам не дадут. Вернувшись взглядом к лицу слишком спокойного Бахтияра, выпаливаю отчаянно и очень искренне:

Глава 4

Глава 4

Нармин

Моя отдушина — музыка. Мне кажется, я с самого детства просила у мамы отдать меня в музыкальную школу, но этот навык казался моим родителям лишним. Мы с Севой хорошо готовим. Привыкли к чистоте и порядку. Умеем шить и вышивать. Мы обе закончили школу с отличием. Обе же поступили в университет.

Но Сева ушла в академотпуск немного загодя до того, как родила Кямальку. И возвращаться, думаю, уже не собирается.

А я… Боюсь, мне уготовлена та же судьба. От воспоминаний о случившейся два дня назад катастрофе по моему телу проходится дрожь. Зажимающие струны пальцы сбиваются. Скрипка выдает режущий по живому отвратительный звук.

Я не рискую посмотреть на Наталью Дмитриевну, но и она замечания не делает. Вздыхает и просит:

— Соберись, гызым.

Я смогла уговорить маму с папой пойти мне на уступки и оплатить педагога по скрипке только когда мне исполнилось пятнадцать лет. Это поздно даже для мечт о каком-то профессиональном будущем, но этого достаточно, чтобы у меня получилось прикоснуться к мечте.

Наталья Дмитриевна приехала к нам в город с мужем и сыном семь лет назад. У себя на родине она была очень востребованной, именитой даже, скрипачкой, а здесь, в нашем небольшом захолустье, спроса на концерты Шопена, к сожалению, нет. Хотя именно попав на один такой, устроенный в нашем училище, я и влюбилась в ее талант.

Одному Аллаху известно, какой храбрости и упорства мне стоило вымолить право заниматься у анаш и папам (прим. автора: у мамочки и папочки). И потом не меньше храбрости понадобилось, чтобы прийти в кабинет к Наталье Дмитриевне.

Мне казалось, она развернет меня. Назовет неумехой-переростком. Скажет, что поздно. Но она поступила совсем не так. Только подтвердив, что мое сердце выбрало ее не зря.

Мы занимаемся уже четыре года. Каждый месяц, прося на скрипку денег у папы, я чувствую себя неловко, но делаю это, превозмогая себя. Молчу в ответ на тихое бурчание, что он ждет не дождется, когда из моей головы выветрится эта блажь.

Я прошла путь от скованной ученицы с деревянными пальцами до пусть неофициальной, но старательной студентки, которую не стыдно поставить в один ряд с учениками на отчетном концерте.

Я сменила уже две скрипки. Первая была очень дешевой и никуда не годящейся. На вторую я долго копила. Это сложно с учетом того, что работать мама с папой мне не позволили бы, но если я чего-то хочу, помешать мне может только Аллах. Или помочь.

Мне удается ненадолго взять себя в руки и отыграть часть произведения без косяков, но когда перелистываю очередную нотную страницу, воспоминания снова отбрасывает туда, где в беседке мы с Бахтияром Теймуровым вели себя ужасно.

Дрожь возвращается. Пальцы снова теряют точность и звук скрипки становится дрожащим. Размазанным.

Мне стыдно за свои слова. За унизительный смех ему в лицо. Но это не отменяет того, что он поступил со мной жестоко!

Конечно, брак – это всегда семейное дело у нас, а не личное пары, как рассказывал мне Максим. Но это не значит, что девушку можно вообще не спросить. И, что получив отрицательный ответ, его можно игнорировать.

Но я оказалась в ситуации, где меня игнорируют все. Папа с мамой. Жених.

Правда он мне ещё не жених, но будущее кажется беспросветным и предрешенным.

— Ладно, Нармин. На сегодня, наверное, всё.

Наталья Дмитриевна не выдерживает и прекращает истязание своих ушей довольно ласково. Подходит ко мне и поглаживает по плечам.

Я сдаюсь. Опускаю скрипку и киваю.

Да. Пожалуй, лучше было вообще не приходить.

Оглянувшись, тихо прошу у своего педагога:

— Извините, — она в ответ мягко улыбается.

— Тебе не за что извиняться, гызым. — И я по глазам читаю, что ей меня… Жалко.

Она выглядит совсем не нашей. У нее светлые волосы. Голубые глаза. Я видела, как она ведет себя с мужчинами. Не теряя достоинства, но как-то… Храбро, что ли. За эти годы Наталья Дмитриевна стала для меня настоящим кумиром.

Она очень стильно и красиво одевается. Плиссированные юбки. Стильные брюки-палаццо. Красивые блузки. Крупные украшения. Высокие каблуки, на которых ее ноги никогда не устают. Множество колец на поистине музыкальных пальцах.

Я такой яркой быть не рискнула бы, но иногда очень хочется.

— Присядь, — она забирает у меня скрипку и за руку тянет к одному из стульев. Я не хочу разговаривать, но и противиться ей не могу. Обвожу взглядом кабинет, в который все эти годы летела на крыльях, а сегодня даже он не радует.

Наталья Дмитриевна сжимает мои кисти в своих руках и массажирует их. Это очень приятно. И я ей благодарна. Но она смотрит мне в лицо и ждет, а я опасаюсь посмотреть в ответ.

Это всё как-то так стыдно… Да и страшно расплакаться. А просить помощи – бессмысленно. Кто мне поможет? И чем?

Зато я отмечаю, что на закрытом фортепиано, уставленном вазонами, зацвела одна из обожаемых Натальей Дмитриевной орхидей.

У нее в кабинете море цветов. Дома тоже. И все разрастаются, расцветают, плодоносят. Им явно нравится находиться рядом с этой женщиной.

Глава 5

Глава 5

Нармин

Максим хмурится и смотрит на меня настолько напряженно, что его яркие эмоции вызывают во мне ответный жгучий стыд и потребность оправдаться. А лучше — успокоить.

Только врать ему я не хочу.

Тихо произношу:

— Увидеть могут, — но сегодня это не срабатывает. Максим сжимает губы, хмурится сильнее и шагает ближе.

Балансирует между злостью и нежностью. Знает, что даже трогать меня нельзя. Не положено. Запрещено. Бахтияр не посмел, а Максим поддевает подбородок и заставляет внимательно смотреть в свое лицо.

— Скажи правду, Нармин. Тебя ему сосватали?

Ещё нет. Но как этому помешать — я искренне не знаю.

— Весь город гудит, что эти коневоды приперлись к твоему отцу.

Он называет их "коневодами" с презрением. Это плохо. Так нельзя. Мне страшно, что он может наделать глупостей. Пытаясь совладать с собой, признаюсь:

— Они правда приезжали.

Сердце бьется быстро. Пальцы, которые держат мой подбородок, немного подрагивают.

Максим — яркий. Вспыльчивый. Быстрый, громкий. Я ласково называю его огонек. Ишикджигым. И не только за то, как хаотично подчас вверх смотрят светлые пряди с рыжеватым отливом. А и за то, какой у него характер.

Сейчас мне кажется, намного более наш, кавказский, чем у Бахтияра. Тот – холодный. Молчит много. Смотрит так, что внутри переворачивается. А может быть крутит из-за того, что он для меня – угроза, а Максим понятный. Знакомый до боли. Мы очень разные, но он для меня – важный.

Я невпопад вспоминаю, как пальцы Теймурова скользнули по воздуху вдоль моей руки, а Максим… Он не понимает, почему у нас так много запретов. Плюет на них.

— Максим, ну нельзя! — Говорю ему, тоже хмурясь. Он сжимает зубы, но слушается. Отнимает пальцы, делает шаг назад, но смотреть не перестает. — Да, они приезжали. Но нет. Ещё не сватали.

— А что хотели?

Я протягиваю руку, прося отдать мне пенал со скрипкой. Упрямый Максим только головой стряхивает, но не отдает.

Я указываю на стену. Мол, прислони. На это идет.

Если кто-то случайно нырнет в нашу подворотню, нам нужно будет сделать вид, что мы не общались тут, а просто мимо друг друга шли.

И так уже… Почти три года.

Всё начиналось, как любопытство. Я приходила к Наталье Дмитриевне заниматься домой. Иногда виделась там с ее сыном — Максимом. Сначала казалось, мы друг другу совершенно не интересны, потом всё поменялось.

Я начала ловить на себе его взгляды. Он всё чаще оказывался дома, когда мы с его мамой занимались. Однажды Наталья Дмитриевна задерживалась и поручила Максиму напоить меня чаем.

Я до сих пор помню, как это было неловко, но именно тогда всё началось. Мы впервые полноценно говорили. Смотрели друг на друга. Он шутил. Мне было странно, но и не смеяться я тоже не могла.

Между нами не было ничего, за что я могла бы чувствовать себя грешницей перед Аллахом, но, в то же время, между нами уже слишком много, чтобы я продолжала врать себе, что мы всего лишь дружим.

Максим крутит головой по сторонам и снова не выдерживает. Шагает обратно и сжимает мои плечи. Он очень нетерпеливый. Всегда внимательно слушает меня, когда рассказываю о наших порядках и традициях, раньше посмеивался, теперь даже это делать перестал. Но иногда мне кажется, все мои слова – мимо его ушей. Ему просто нравится смотреть, как двигаются мои губы, пока я распинаюсь — он считает мои ресницы. Учит красивые слова, которыми потом меня смущает.

— Я завтра поеду к твоему отцу. — Максим произносит решительно. А мое и без того вялое тело покидают последние силы. Хочется заснуть и проснуться, когда весь этот кошмар закончится.

Я борюсь сразу и со слезами и с упрямством Максима, мотая головой.

— Джаным (прим. автора: мой дорогой), не надо, — умоляю его, нарушая свои же заветы. Перехватываю его руки и глажу. Он злится всё сильнее. Тяну к губам и целую костяшки. Это уже слишком много. Это уже под запретом, но я не хочу быть с ним жестокой. Он мне дорог. Дороже его — только моя семья.

Смотрю в полупрозрачные, но горящие сейчас синим пламенем радужки.

Я уверена, Наталья Дмитриевна понимает, что между нами… Что-то есть. Но ещё она понимает, что у этого чувства нет будущего.

Я тоже это понимаю, но бороться сложно. Азербайджанскую девушку не отдадут за славянина. Может быть где-то и да, а у нас…

— Даже не думай, слышишь? Ты учинишь скандал, но это ничего не даст!

— Я тебе давно говорил, что не боюсь. Всё сделаю, что надо.

— Ты не мусульманин, понимаешь? Ты не наш… — Мне больно вслух произносить очевидные, но такие горькие вещи.

И я в полной мере осознаю свою ответственность. Я даже смотреть на него права не имела. Я должна была сразу дать понять, что между нами невозможны чувства, а я…

— Я всё сделаю. — Максим обещает уже не впервые, но мне кажется, это не поможет. Что бы он ни сделал — это будет скандал, а на скандал мой отец не пойдет. Тем более, теперь. Когда на порог ступили Теймуровы.