Сосед. Босс. Враг.

Глава 1. Шесть ноль-ноль — это личное

Знаете, в чем главная подлость вдохновения? В том, что ему абсолютно плевать на человеческие потребности вроде сна, еды и элементарного комфорта. Это капризная, эгоистичная и совершенно неадекватная тварь, которая является, когда ей вздумается.

Вот, например, сейчас. На часах — начало третьего ночи. Я, Марина Романовская, 26-летний креативный гений (скромность, конечно, украшает, но не в моем случае), уже почти провалилась в спасительный сон. И тут — БАХ! — словно молния ударила прямо между глаз.

Фраза. Четкая. Жесткая. Идеальная.

Я села в кровати так резко, что мои непослушные кудри, которые днем еще как-то можно выдать за творческий беспорядок, а ночью они превращаются в воронье гнездо, закрыли мне обзор на мир.

— Да ладно… — сипло прошептала я в темноту, все еще надеясь, что это просто слуховые галлюцинации от недосыпа.

Но фраза не исчезла. Наоборот, она разгоралась, обрастая картинками, смыслами, идеальным визуалом. Слоган для нового жилищного комплекса. Тот самый случай, когда говоришь не «нормально» и даже не «хорошо», а — «Ешьте, не обляпайтесь, конкуренты».

Я метнулась к ноутбуку, забыв надеть тапки. Холодный пол взбодрил не хуже пощечины. Экран осветил комнату, и я, откинув с лица надоевшие кудри нетерпеливым движением, впилась пальцами в клавиатуру. Пальцы забегали, будто играли лихое соло на фортепиано, выстукивая судьбу рекламной кампании. Концепция выстраивалась сама собой, как по нотам: сильный визуал, дерзкий посыл, минимальный бюджет и сногсшибательный эффект.

— Съешьте это, любители сокращать расходы, — довольно пробормотала я, чувствуя себя снайпером, который только что снял цель с километра.

В 03:31 я, наконец, откинулась на подушки, перечитала написанное и позволила себе блаженно улыбнуться. Внутри разливалось теплое, густое удовлетворение. Ради таких моментов я и живу. Ради превращения хаоса в голове в стройную систему, за которую мне заплатят деньги и, возможно, даже скажут «спасибо».

Но, как говорится, не все йогурты одинаково полезны. А в моем случае — не все ночи одинаково коротки.

В 06:00 меня убили.

Не фигурально, а почти буквально. Грохотом.

Сначала я подумала, что мне снится кошмар про роту солдат, которая решила промаршировать прямо по моей голове. БАМ! — словно уронили шкаф, доверху набитый гантелями и злобой. Я подскочила, дико хлопая глазами. Сердце колотилось где-то в горле.

Тишина. А затем — шаги. Тяжелые, ритмичные, не терпящие возражений. Топ-топ-топ. Надо мной.

— Нет, — простонала я в подушку. — Пожалуйста, нет. Это просто сон.

БАМ! На этот раз с отчетливым металлическим лязгом, от которого у меня заныли зубы.

Я села в кровати. На моем лице, если бы у меня был цветовой индикатор настроения, горела табличка «Опасно для жизни». Кто-то наверху, видимо, решил, что шесть утра субботы — идеальное время для покорения спортивных вершин. Судя по звуку, он не просто занимался, а брал Олимпийский рекорд по прыжкам в высоту с гантелями в руках.

Сверху раздался мерный топот. Он бегал. По моему потолку. По моей голове. По моим израненным творческим амбициям.

— Ты серьезно? — хрипло спросила я у побеленной поверхности.

Ответом был очередной удар.

Я перевела взгляд на часы. 06:07. Я легла в 03:31. Разница была катастрофической. Я почти физически ощущала, как мои силы и желание жить утекают сквозь матрас вместе с топотом чужих кроссовок.

Потом зашумела вода. Душ. Интенсивный, с мощным напором. Он смывал с себя грехи, а заодно и последние остатки моего сна.

У меня от злости зачесались зубы.

Я переехала в эту квартиру неделю назад. Светлую, уютную, с идеальной кухней и тихими соседями, как мне обещали. Я выбирала ее, представляя, как буду здесь счастливой, успешной и выспавшейся. Про соседа сверху, человека-режим, человека-шесть-ноль-ноль, в объявлении, естественно, ни слова не написали. Иначе я бы попросила скидку за моральный ущерб.

Вода стихла. Шаги стихли. Хлопнула дверь. Тишина. Я выдохнула, рухнула обратно на подушку и закрыла глаза. В голове уже начало формироваться спасительное забытье, как вдруг...

Сверху что-то протащили по полу. Длинное, тяжелое и, кажется, с чувством собственного превосходства. Медленно, со скрежетом, от которого у меня свело скулы.

Я села окончательно.

— Все, — объявила я пустоте. — Это война.

Глава 2. 22 минуты

В моем мире есть два типа людей: те, кто уважает чужой сон, и враги народа. Сосед сверху только что записался во вторые.

Я накинула футболку и поплелась на кухню варить кофе. Кофе в шесть утра — это против всех моих принципов, но сегодня принципы были растоптаны, разорваны и сожжены на алтаре спортивного режима. Пока вода закипала, я буравила взглядом потолок, пытаясь сквозь бетон разглядеть врага.

Кто ты, воин тьмы? Военный в отставке, которому не спится? Фитнес-маньяк, готовящийся к «Кросфит Играм»? Или просто человек без личной жизни, которому больше нечем заняться в субботу утром?

Я поставила кружку с дымящимся кофе на стол и поняла главное: если я промолчу сегодня, завтра он принесет перфоратор. А послезавтра решит учиться играть на ударной установке. Нет. Марина Романовская не терпит. Марина Романовская действует.

Я нашла блокнот, вырвала лист и красивым, каллиграфическим почерком (спасибо бабушке-учительнице!) вывела:

«Уважаемый сосед сверху.
Фитнес в 6:00 — это не дисциплина. Это агрессия.
С уважением, человек, который работает по ночам».

Перечитала. Вышло сухо и официально. Как заявление в ЖЭК. Не хватало души.

Я дописала жирным маркером постскриптум:

«P.S. Если вы готовитесь к Олимпиаде — я готова потерпеть. Но учтите, я буду болеть за ваших конкурентов».

Довольная собой, я накинула кроссовки прямо на босу ногу, выскользнула в подъезд и поднялась на этаж выше. Дверь напротив моей была новой, чистой, без единого намека на коврик или венок на дверях. Стерильно. Как операционная. Или как казарма. Я приклеила записку скотчем и с чувством выполненного долга вернулась в свое логово.

Ждать пришлось недолго. Минут через двадцать на лестнице раздались шаги. Медленные, тяжелые, уверенные. Он возвращался.

Сердце предательски екнуло. Я замерла посреди комнаты, прислушиваясь. Шуршание бумаги. Пауза. Тишина. А потом — шаги вниз. Тук. Тук. Тук. Они становились все ближе и замерли у моей двери.

Я застыла. Ну уж нет. Мы так не договаривались! Это была письменная дискуссия, а не личная встреча!

Я на цыпочках подкралась к двери и прислонилась к ней ухом. Тишина. Такая напряженная, что, казалось, звенит. Потом снова шаги — удаляющиеся.

Я выждала для приличия минуту и приоткрыла дверь. На полу, как белый флаг, лежал сложенный вдвое лист. Мой лист.

Я подняла его, чувствуя себя партизанкой, перехватившей вражескую шифровку. Почерк был ровный, четкий, почти печатный. Без единой завитушки или помарки.

«Уважаемая соседка снизу. Моя тренировка длится 22 минуты. Ваша музыка вчера — 43.
Предлагаю взаимное уважение».

Я тупо уставилась на цифры. Двадцать две минуты? Он засекал. Он сидел с секундомером и считал, сколько я мучила его своей музыкой?! Я вспомнила вчерашний вечер. Да, я тестировала презентационный ролик для одного клиента. Там был очень драйвовый трек. Я его включила на полную, чтобы прочувствовать. Раз пять, наверное. Или шесть. Но это же искусство! Это нельзя мерить минутами!

Я закусила губу, сдерживая истерический смесь из смеха и злости.

Ах так? Ты хочешь математики, сосед? Хорошо, будет тебе математика. Я зашла обратно в квартиру, нашла ручку и размашисто дописала внизу его же послания:

«Разница в том, что я создаю будущее маркетинга, а вы — шум. 22 минуты топота против 43 минут шедевра. Чувствуете разницу?»

Я снова поднялась к его двери и, стараясь дышать бесшумно, положила лист на пол.

Через десять минут — снова шаги. Сердце опять ушло в пятки. Шуршание. Он взял бумагу. Тишина. Минута, вторая... Я уже начала думать, что он сдался, когда под дверью снова зашуршало.

Новый лист. Все тот же безупречный почерк:

«Эффективность не измеряется децибелами. И да, 6:00 — оптимальное время для продуктивности. Доброе утро».

Я расхохоталась в голос. Ну кто ты такой, загадочный мистер Продуктивность?! Киборг? Учитель физкультуры на пенсии? Человек, который никогда не знал радости творческого беспорядка?

Ответа, конечно, не последовало. Но я уже поняла главное: это не просто сосед. Это враг, достойный моего пера. Человек, который привык все контролировать: время, шаги, децибелы и, кажется, саму ткань реальности. И он, судя по тону, не собирался уступать ни миллиметра своей идеально выверенной территории.

Я прислонилась спиной к прохладной двери и глупо улыбнулась. Внутри загорелся азартный огонек.

Что ж, отлично. Просто замечательно.

Я не знаю, сколько ему лет, как он выглядит и есть ли у него душа. Но если он думает, что сможет выстроить мой режим через потолок и эти дурацкие записочки, значит, он просто не знает Марину Романовскую.

Я посмотрела на часы. 08:12. До презентации еще куча времени.

Я встала, решительным шагом направилась в душ и, с наслаждением включая воду погорячее, громко объявила, глядя в побеленный потолок:

— Посмотрим, кто кого, сосед. Доброе утро.

Потолок, конечно, промолчал. Но я готова поклясться, что он вздрогнул.

И это было только начало нашей великой войны, имя которой — «Шесть ноль-ноль — это личное».

Глава 3. Эскалация, или Ночной дозор по-соседски

Войны не начинаются внезапно.

Это вам не щелчок выключателя и не хлопок дверью. Войны начинаются с принципа. С той самой внутренней точки невозврата, когда ты говоришь себе: «Нет. Это я проглотить не готова».

Мой принцип был кристально чист, как слеза младенца: если какой-то незнакомый мне человек позволяет себе бегать в кроссовках по моему потолку в шесть утра субботы, то он автоматически теряет право голоса в вопросах моего музыкального вкуса в любое время суток. Любое. Я подчёркиваю.

Весь день я вела себя как примерная соседка. Честное слово, я даже ходила на цыпочках, прислушиваясь, не раздастся ли сверху очередной забег. Но сверху было тихо. Подозрительно тихо. Как в разведке.

День, кстати, выдался удачным. Презентация для застройщика — того самого, с жилым комплексом «Счастье в квадратных метрах» — прошла как по маслу. Концепцию приняли. Да, с правками, да, коммерческий директор морщился, как будто лимон без сахара ел, но в конце выдавил из себя короткое «неплохо, Марина». В нашем девелоперском мире это приравнивается к овациям стоя и пожизненному ордену «За заслуги перед бюджетом».

Я вернулась домой около одиннадцати. Уставшая, но жутко довольная собой. Настроение было такое, что хотелось творить. Или хотя бы доделать визуализацию рекламы для новых фасадов под хорошую музыку.

Я включила плейлист.

Не на максимум, нет. Я же цивилизованный человек. Но и не на том уровне, который годится разве что для библиотеки или монастырской кельи. Мне нужен был бас. Ритм. Драйв. Чтобы каждый щелчок мыши отзывался в такт.

Я расставляла акценты на рендерах, подбирала оттенки, и время летело незаметно. 00:38. Я даже не сразу заметила, что за окном уже ночь.

Сверху — тишина.

Мне это показалось подозрительным. Неужели человек-режим сдался? Признал мою творческую гегемонию? Я почти разочаровалась.

А зря.

В 00:57 случилось оно.

Жужжание.

Сначала тихое, будто назойливый комар решил напомнить о себе. Потом громче. И ещё громче. Ровное, методичное, безжалостное.

Я замерла с мышкой в руке, не веря своим ушам.

Пылесос.

В ноль часов пятьдесят семь минут ночи.

Кто-то наверху, видимо, решил, что идеальное время для генеральной уборки — это глубокая ночь.

Я медленно подняла голову к потолку. В моём взгляде, если бы он мог проходить сквозь бетон, сейчас прожигалась дыра.

— Ты серьёзно? — прошептала я в пространство. — Ты… пылесосишь?

Жужжание усилилось. Он пылесосил с чувством, с толком, с расстановкой. Как человек, который не просто наводит порядок, а выполняет боевую задачу. Я слышала, как он двигает мебель. Как возит трубой по плинтусам. Как наслаждается процессом.

Я убавила музыку.

Пылесос стал громче, будто издеваясь.

Я выключила музыку совсем.

Пылесос продолжал жужжать. Минута. Две. Пять.

Это была не уборка. Это была демонстрация. Ответный удар.

Я встала. Внутри закипала та самая праведная злость, которая двигала героинями фильмов про восстания. Я накинула худи поверх футболки, сунула ноги в кроссовки и бесшумно, как ниндзя, выскользнула в подъезд.

Поднялась на этаж выше.

Дверь всё та же. Чистая, стерильная, безликая. Ни коврика, ни веночка, ни наклейки «Осторожно, злой сосед». Как будто там живёт не человек, а бездушная программа по поддержанию порядка. Инструкция по эксплуатации в человеческом обличье.

Я достала из кармана листок и ручку. Прислонив бумагу к стене, вывела:

«Пылесос в 00:57 — это новый способ переговоров? Если да, предупреждаю: я быстро учусь. Следующий шаг — барабанная установка.»

Приклеила записку скотчем и быстро, пока он не открыл дверь, спустилась обратно.

Сердце колотилось где-то в горле. Прошла минута. Пылесос затих. Шаги. Лёгкие, почти неслышные. Шуршание бумаги.

Я затаила дыхание. Пауза.

А потом под мою дверь скользнул белый прямоугольник.

Я подождала, пока шаги стихнут, и только тогда подняла лист.

Почерк всё тот же — каллиграфический, без единой помарки.

«Музыка в 00:38 — это приглашение к диалогу? Я предпочитаю конструктив.»

Я усмехнулась.

Конструктив. Он сказал «конструктив».

Я прикусила губу, сдерживая рвущийся наружу смех, и быстро нацарапала ответ:

«Конструктив — это не будить людей в 6:00 и не устраивать ночные уборки. Или у вас по расписанию и это?»

Отнесла. Вернулась. Ждала.

Ответ пришёл быстро. Он явно держал бумагу и ручку наготове, как снайпер — винтовку.

«Закон разрешает шум до 23:00. Вы начали в 23:30. Я всего лишь восстановил баланс.»

Я фыркнула так громко, что, наверное, было слышно наверху.

О, так мы теперь в юристов играем? Букву закона цитируем?

Я написала:

«А мораль? У неё тоже есть временные рамки? Или вы включаете её по расписанию, как пылесос?»

На этот раз пауза затянулась. Минута. Две. Пять.

Я даже успела подумать, что перегнула палку. Может, он обиделся. Может, у него действительно нет чувства юмора, и он сейчас спустится и прочтёт мне лекцию о правилах общежития.

Но ответ пришёл.

«Сегодня вы хотя бы выключили музыку до трёх. Прогресс.»

Я вытаращилась на листок.

Прогресс? Он сказал «прогресс»?

Я забежала в квартиру, нацарапала ответ и через минуту уже клеила ему на дверь:

«Сегодня вы включили пылесос всего один раз. Я тоже вами горжусь.»

Вернулась, легла на диван, уставилась в потолок.

Через десять минут — новый шорох под дверью.

«Вы вообще когда-нибудь спите?»

Я улыбнулась в темноте. Вот это уже интереснее. Личное.

«А вы? Или вы робот, питающийся раздражением соседей?»

Ответ пришёл быстро. Он явно сидел и ждал.

«Не робот. Просто бессонница. А вы — отличное развлечение.»

Развлечение.

Я закусила губу.

Сосед сверху только что назвал меня развлечением.

В час ночи.

Это ничего не значит. Совсем ничего.

Глава 4. Швабры и потолок

Вечер следующего дня меня встретил спокойствием и тишиной в квартире. И вдруг сверху раздался глухой стук. Будто что-то уронили. Не гантеля. Не пылесос. Что-то другое — может быть, книга. Или, может быть, он тоже смеялся?

Впервые за все это время я попыталась его представить.

Высокий? Наверняка. Спортивный — судя по утренним пробежкам. Собранный, подтянутый, с идеально заправленной рубашкой и, подозреваю, с блокнотом для записей у кровати. Серьезный. Слишком серьезный. Слишком правильный. Слишком… идеальный?

Я тряхнула головой, отгоняя глупые мысли.

Неважно, как он выглядит. Важно, что он — вызов. А я, Марина Романовская, никогда не отступала перед вызовами.

Я взяла новый лист. Решила сменить тактику.

«Хорошо. Предлагаю перемирие. Вы не шумите до 8:00. Я — после 23:00. Все остальное — по договоренности. Как вам такой конструктив?»

Поднялась. Приклеила. Вернулась.

Ждать пришлось долго. Минут десять, не меньше. Я уже начала нервничать — то ли обиделся, то ли уснул, то ли пишет многотомный ответ с юридическими обоснованиями.

Но ответ пришел.

«Перемирие возможно при соблюдении условий:

Я уставилась на третий пункт.

— Ах ты… — выдохнула я.

Без сарказма? То есть он предлагает мне общаться без сарказма? Мне? Человеку, у которого сарказм — второй родной язык, а ирония — третий?

Я вспомнила, что шваброй по потолку я, кстати, не стучала. Пока. Но идея мне понравилась. Взяла на заметку.

Я медленно, с чувством, с расстановкой вывела:

«Сарказм — часть моей личности. Вы предлагаете мне изменить характер? Это уже не перемирие. Это вмешательство в личное пространство».

Ответ пришел не сразу. Пауза была такой долгой, что я успела налить себе чай, сесть на диван и прокрутить в голове все возможные варианты — от «извините, я был неправ» до «съезжай, пока не поздно».

Но ответ оказался другим.

«Я предлагаю вам дисциплину. Это разные вещи».

Я замерла с кружкой в руке.

Дисциплину.

Слово повисло в воздухе, как грозовое облако. Оно прозвучало почти интимно. Почему-то от него по спине пробежали мурашки.

Я не знаю, почему меня это задело. Может, потому что всю жизнь я доказывала, что креатив — это не хаос. Что творческие люди тоже могут быть организованными. Что мой рабочий стол — это не бардак, а «организованный беспорядок», как я это называла.

А может, потому что в агентстве сейчас как раз шли эти дурацкие разговоры об оптимизации. Об эффективности. О том, что «креатив должен быть измерим».

Я написала медленно, стараясь, чтобы буквы не дрожали:

«Дисциплина без свободы — это тюрьма».

Ответ пришел почти мгновенно. Он тоже ждал. Он тоже не спал.

«Свобода без дисциплины — хаос. Выбирайте».

Я смотрела на листок и чувствовала, как между нами, разделенными бетонной плитой и двумя лестничными пролетами, протягивается невидимая нить.

Мы стояли по разные стороны двери. Два незнакомых человека. Два упрямца. И спорили уже не о пылесосах и не о музыке. Мы спорили о жизни. О принципах. О том, как правильно жить.

И это было… увлекательно. Чертовски увлекательно.

Я усмехнулась и написала:

«Тогда, мистер 6:00, предлагаю эксперимент. Посмотрим, кто из нас выживет дольше в условиях взаимного уважения. Или хотя бы в условиях временного перемирия».

Ответ пришел быстро и был коротким, как выстрел:

«Я встаю рано. У меня преимущество. Спокойной ночи, соседка».

Я фыркнула, но предательская улыбка растянула губы.

Спокойной ночи. Он пожелал мне спокойной ночи.

Я выключила музыку. Было 00:52.

Сверху — тишина. Абсолютная, идеальная, как будто там никого и не было.

Я лежала в кровати и смотрела в потолок.

Под потолком висело напряжение. И какое-то новое, странное чувство, которому я пока не могла подобрать названия. Я поймала себя на мысли, что жду утра. Чтобы услышать его шаги. Чтобы понять — он сдержит слово.

Или завтра война разгорится с новой силой. И, кажется, я больше не была уверена, какой исход мне нужен.

Глава 5. Лифт и теория вероятности, или Первый раунд личной встречи

Я проснулась в 05:58.

И это само по себе было поражением.

Потому что в моём идеальном мире выходное утро начинается не раньше полудня, с обязательным ритуалом: перевернуться на другой бок, натянуть одеяло до ушей и провалиться обратно в блаженное небытие ещё часа на три. А потом долго пить кофе в кровати, листая ленту и никуда не торопясь.

Но мой мир больше мне не принадлежал.

Он принадлежал человеку сверху, его кроссовкам и его чёртовой дисциплине.

Я лежала в кровати, уставившись в потолок, и прислушивалась. В доме стояла та особенная утренняя тишина, когда даже холодильник гудит тише обычного, а за окном ещё не проснулись машины. Тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом и намазывать на тосты.

05:59.

Я затаила дыхание, превратившись в один большой орган слуха. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках.

06:00.

Ничего.

Я приподнялась на локтях, вслушиваясь до звона в ушах. Ни гантелей, ни топота, ни душа, который обычно низвергался с его этажа с мощностью небольшой гидроэлектростанции.

06:04.

— Серьёзно? — прошептала я в пространство.

Он соблюдал перемирие.

Человек, который в первую нашу встречу замерил время моей музыки с точностью до минуты, человек, который пылесосил в знак протеста в ноль часов семь минут, человек, чьим вторым именем, судя по всему, было «Принцип» — этот человек взял и просто выполнил нашу договорённость.

Я должна была радоваться.

Я должна была праздновать победу дипломатии над варварством, разума над инстинктами, цивилизованного подхода над животным эгоизмом.

Вместо этого я чувствовала себя странно.

Будто боксёр, который неделю готовился к бою, гонял вес, отрабатывал удары, настроился на победу — а соперник не вышел на ринг. И ты стоишь в перчатках, разгорячённый, злой, полный адреналина, а тебе говорят: «Извините, сегодня боя не будет, соперник решил заняться йогой и самосозерцанием».

— Вот ведь… — пробормотала я и перевернулась на спину, уставившись в потолок уже с другим выражением лица.

Потолок молчал. Он вообще в последнее время подозрительно много молчал.

Через десять минут я уже стояла перед зеркалом в ванной, собирая волосы в высокий хвост. Процесс требовал концентрации: кудри, как назло, вились в разные стороны, отказываясь подчиняться расчёске.

Сегодня был важный день. В агентстве намечалось совещание по оптимизации расходов, что на корпоративном языке означало одно: будут искать, кого можно сократить без ущерба для бизнеса. А поскольку маркетинг обычно считается статьёй расходов, а не инвестиций, мы с отделом чувствовали себя как овцы на бойне в ожидании ножа.

Я выбрала строгий костюм. Бежевый, минималистичный, с идеально выглаженными стрелками на брюках и пиджаком, который сидел как влитой. Макияж — скульптурирование, чтобы лицо выглядело старше и серьёзнее. Туфли — на каблуке, хоть и убийственном, но внушающем уважение.

В нашем агентстве свои законы джунглей: если ты выглядишь моложе своих двадцати шести, тебя непременно примут за стажёрку и будут снисходительно похлопывать по плечу. А я не для того пять лет пахала, вкалывала ночами, выгрызала проекты зубами и доказывала, что креатив — это не просто «ой, придумала красиво», чтобы сейчас какие-то дяди в дорогих костюмах решали, достойна ли я остаться в команде.

— Дисциплина, значит… — пробормотала я, глядя на своё отражение и вспоминая вчерашнюю записку. — Посмотрим, кто кого, мистер Идеальный Порядок.

Я подмигнула себе, подхватила сумку и вышла.

В подъезде было тихо и светло. Лампочки горели ровным жёлтым светом, создавая обманчивое ощущение домашнего уюта. Я нажала кнопку лифта. Двери разъехались с лёгким шелестом, открывая кабину.

И я замерла.

Внутри уже стоял мужчина.

Высокий. Очень высокий — мне, даже на каблуках, пришлось бы задирать голову, чтобы посмотреть ему в глаза. В тёмном пальто, которое сидело на нём так, будто его не в магазине купили, а шили лично по индивидуальным меркам в мастерской. Рукава — идеально по запястью, ни миллиметра лишней длины. Часы — дорогие, но без дурацкой показухи, когда циферблат размером с блюдце кричит на весь автобус: «Посмотрите, сколько я стою, и завидуйте молча».

Взгляд спокойный. Внимательный.

Слишком внимательный для восьми утра, когда нормальные люди ещё не проснулись и смотрят на мир сквозь пелену недосыпа.

Он чуть кивнул, приветствуя. Движение было экономным, без лишних жестов — ровно настолько, чтобы соблюсти приличия, но не потратить лишней энергии.

— Доброе утро, — сказал он.

Голос ровный. Низкий. С той особенной бархатистой глубиной, от которой у некоторых барышень, наверное, подкашиваются коленки и сами собой возникают глупые мысли. Но я не некоторые барышни. У нас в агентстве такие голоса — раз плюнуть, особенно на переговорах с заказчиками, когда они пытаются давить авторитетом.

— Доброе, — ответила я коротко и шагнула в лифт.

Двери закрылись.

Лифт дрогнул и поехал вниз, отсчитывая этажи с мягким, убаюкивающим жужжанием.

Я смотрела на сменяющиеся цифры над дверью. Пятый… четвёртый… третий… Краем глаза, чисто автоматически, я изучала своего случайного попутчика. Профиль — отдельная песня. Чёткая линия лба, прямой нос, волевой подбородок с лёгкой ямочкой. Такие профили рисуют на античных монетах или чеканят на памятниках полководцам. Губы — тонковатые, но это даже хорошо, потому что пухлые губы на таком мужском лице смотрелись бы странно. Тёмные волосы, коротко стриженные, но не наголо — аккуратно, с достоинством. Никаких выбритых висков или молодёжных экспериментов. Всё строго, но при этом видно, что за волосами ухаживают — они блестят на утреннем солнце, уложены, но без фиксации, как будто, так и должно быть.

И тут в голову пришла мысль.

Теория вероятности.

Сколько процентов, что этот мужчина — тот самый сосед сверху? Тот, чьи записки уже неделю лежат у меня в ящике стола? Тот, кто пишет про дисциплину каллиграфическим почерком без единой помарки?

Глава 6.

День был адским. Таким адским, что даже вспоминать не хочется, но придётся, потому что это важно для понимания моего вечернего состояния.

В офисе с самого утра объявили, что в компанию вводят ту самую кризисную оптимизацию расходов. Это слово — «оптимизация» — в современном бизнесе звучит так же зловеще, как «уплотнение» в коммунальных квартирах советского времени. Никто не знает, что именно будут оптимизировать, но все подозревают, что первыми под нож пойдут именно маркетологи. Потому что, видите ли, «креатив сложно измерить в деньгах», а «пилить бюджет на производстве проще, когда понятны цифры».

В отделе повисло напряжение. Густое, липкое, как патока. Кто-то нервно шутил про «работу мечты, с которой не выгоняют, а оптимизируют», кто-то уже втихаря обновлял резюме на профильных сайтах, а наша секретарша Леночка, самый осведомлённый сотрудник во всём агентстве, шепнула мне в курилке, что «сокращать будут по-тихому, но сильно». И фамилии уже якобы есть в списке, но она, конечно, не скажет, потому что не сплетница.

Я смотрела на неё и думала, что если бы не сплетница, то откуда бы она знала про список.

К концу дня голова гудела, глаза слезились от монитора, а внутри поселилась тяжёлая, вязкая тревога, которая не отпускала даже после третьей чашки кофе.

Я вернулась домой поздно. Часы показывали начало двенадцатого, за окном было темно, и только редкие окна в соседних домах горели жёлтым уютным светом.

В квартире было тихо и холодно. Я включила ноутбук, открыла презентацию по новому жилому комплексу — надо доделать визуализацию, чтобы завтра было чем крыть, если начнутся вопросы по эффективности моей работы. И в этот момент интернет исчез. Просто взял и исчез. Без предупреждения, без системной ошибки, без стандартного «произошёл сбой подключения».

Я моргнула.

Нажала F5. Потом ещё раз. Потом с силой, будто от этого что-то зависело. Ничего.

Проверила роутер. Лампочки горели ровным зелёным светом, как новогодняя гирлянда. Подключение к сети есть, сигнал отличный.

Интернета — нет.

— Только не это, — простонала я, откидываясь на спинку стула и закрывая глаза.

Перезагрузила роутер. Подождала положенную минуту. Пощёлкала пальцами в воздухе, как заклинание, призывающее высшие силы техники сжалиться над простым маркетологом.

Ноль.

Я достала телефон. Мобильная сеть работала отлично, даже YouTube грузился без задержек. Зашла в настройки, открыла список доступных Wi-Fi сетей.

Моя собственная сеть — «Marina_R» — была на месте, с отличным сигналом, но подключение к ней почему-то не давало доступа в интернет. Как будто кто-то перекрыл шлюз, но оставил табличку с названием.

И ещё одна сеть. Новая. «6_00_Это_Норма»

Я замерла.

Сначала я подумала, что мне показалось. Что глаза от усталости играют со мной злые шутки. Что такого просто не может быть, потому что не может быть никогда.

Я протёрла глаза и посмотрела снова.

«6_00_Это_Норма».

Сигнал — максимальный, все палочки горят. Значит, источник совсем близко. В пределах квартиры. Или этажом выше. Или у соседей слева.

Но судя по названию, источник был ровно один.

Я медленно выдохнула сквозь зубы.

— Ты серьёзно? — прошептала я в пространство. — Ты назвал свою Wi-Fi сеть в честь нашего конфликта?

Интернет по-прежнему не работал.

Я посидела минуту, собираясь с мыслями. Потом встала, накинула худи поверх футболки (потому что в подъезде всегда прохладно), сунула ноги в тапки — и только выйдя, ужаснулась: на тапках были мордочки зайцев. Розовые, с ушами и глупыми глазами. Да и плевать! Поднялась на этаж выше. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках. Остановилась перед знакомой дверью — чистой, строгой, без намёка на индивидуальность.

Постучала.

Тишина.

Я постучала ещё раз, настойчивее.

Шаги. Тяжёлые, уверенные, знакомые по утреннему топоту — только сейчас они звучали не надо мной, а рядом, за тонкой деревянной дверью.

Дверь открылась.

И передо мной стоял ОН.

Тот самый мужчина из лифта.

Спокойный. Собранный. В домашнем свитере — тёмно-сером, мягком на вид, из кашемира или чего-то подобного. Свитер делал его чуть менее идеальным и чуть более… живым. Домашним. Почти уютным.

Без улыбки.

С абсолютно нейтральным выражением лица, за которым, я чувствовала, скрывается целый океан мыслей.

— Да? — спросил он.

У меня внутри всё перевернулось.

Это он.

Я стояла перед ним, сжимая в руке телефон, на котором не работал интернет, и понимала, что обратного пути нет.

— У вас… интернет работает? — спросила я.

Шедеврально. Марина, ты гений коммуникации. Ты могла бы спросить что-то умное, например, «вы случайно не знаете, почему моя сеть вдруг перестала работать именно после того, как рядом появилась сеть с провокационным названием?». Но нет, ты спросила про интернет. Как последняя домохозяйка.

Он посмотрел на экран моего телефона. Потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то — смешинка? Изумление? Узнавание? — но лицо осталось невозмутимым, как у статуи.

— Работает, — ответил он.

Пауза.

Его взгляд чуть задержался на моём лице, будто он тоже что-то вычислял, сопоставлял, анализировал.

— Проблемы?

Я прищурилась.

— А у вас нет привычки… вмешиваться в чужие сети?

Его бровь дрогнула — на этот раз заметнее, почти на полсантиметра.

— Я предпочитаю прямые переговоры, — ответил он.

Я смотрела на него и чувствовала, как между нами, на этой лестничной клетке, зазвенело напряжение. Тонкое, как паутинка, и прочное, как стальной трос. Воздух между нами, казалось, сгустился, стал почти осязаемым.

— Ясно, — сказала я как можно равнодушнее. — Тогда извините.

Я развернулась, собираясь уйти с достоинством, насколько это вообще возможно в ситуации, когда ты стоишь перед незнакомым мужчиной в тапках с зайцами, с дурацким вопросом и с чувством, что проиграла какую-то важную партию.

Глава 7. Добро пожаловать в ад

Если ад и существует — а я, прожив двадцать шесть лет в маркетинге, в этом почти не сомневаюсь, — то его врата открываются фразой, которую наш генеральный директор произносит с утра пораньше, даже не дав нам допить кофе:

— Коллеги, с понедельника у нас новый кризис-менеджер.

Я даже не поднимаю головы от ноутбука.

Во-первых, у меня дедлайн по туристической кампании, и если я сейчас отвлекусь, то потеряю мысль, которую выстраивала последние два часа. Во-вторых, кризис-менеджеры — это такая же неизбежность в жизни агентства, как смена сезонов или повышение цен на кофе в автомате. Они приходят, устраивают показательные выступления, сокращают пару человек для острастки, режут бюджеты, портят людям нервы и уходят через полгода, оставляя после себя запах переработанного воздуха и лёгкий пепел от сожжённых амбиций. Ритуал, не более.

— Его зовут Дмитрий Алексеевич, — продолжает генеральный тоном, каким обычно сообщают, что в семье ожидается пополнение.

Я машинально отмечаю, что имя мне ничего не говорит. Ну Дмитрий и Дмитрий. В Калининграде их тысячи. В бизнес-среде — сотни. Это ничего не значит.

— Он уже здесь. Прошу любить и жаловать.

И вот тут я поднимаю голову.

Потому что интонация у генерального какая-то... особенная. Смесь гордости и лёгкого испуга, как у человека, который привёл в дом тигра и теперь не уверен, что тигр будет есть только предложенный корм.

Дверь в переговорную открывается.

И я понимаю, что карма — это не просто смешное слово из инстаграмных цитат.

Карма — это сука с отличным чувством юмора.

Он входит спокойно.

Без суеты, без лишних движений, без той нарочитой уверенности, которой грешат многие новички, пытающиеся с порога доказать, кто тут главный.

Серый костюм — идеально сидящий, но без намёка на показушную дороговизну. Прямой взгляд, который почему-то невозможно поймать, но при этом кажется, что он видит всех одновременно. Походка человека, который не спрашивает разрешения — он просто идёт, а мир подстраивается.

Тот самый.

Из лифта.

Из вчерашнего вечера.

Из моих снов, чёрт бы их побрал.

Мир, пожалуйста, скажи, что это просто совпадение.

Пожалуйста.

Я даже готова поверить в теорию вероятности, которую вчера высмеивала.

Он скользит взглядом по кабинету — спокойно, оценивающе, методично. Не как человек, который знакомится с коллективом. А как тот, кто уже всё просчитал, разложил по полочкам и теперь просто сверяет факты с мысленными заметками.

Когда его глаза доходят до меня — пауза.

Доля секунды, которую я бы не заметила, если бы не смотрела на него в упор.

Он меня узнаёт.

Я вижу это по едва заметному движению зрачков, по микроскопическому напряжению скул.

Я — тоже.

Но выражение его лица не меняется. Ни намёка. Ни тени улыбки, ни намёка на «о, привет, соседка».

Идеальный контроль. Как всегда.

Предатель.

— Рад присоединиться к команде, — говорит он ровно.

Голос тот же. Низкий, спокойный, без лишних интонаций. Тот самый голос, который желал мне спокойной ночи через дверь. Тот самый, который вчера посоветовал сменить пароль на роутере.

Ах вот ты какой, уважительный.

— Моя задача — оптимизировать процессы, — продолжает он, обводя взглядом притихший коллектив. — И сделать так, чтобы компания зарабатывала больше, тратя разумнее.

Слово «тратя» он произносит чуть чётче. С нажимом.

И снова смотрит на меня.

Прямо.

В упор.

Я мило улыбаюсь.

Улыбкой, которая на корпоративном языке означает: «Я сейчас тебя уничтожу, но культурно, в рамках субординации».

Он, кажется, понимает.

Потому что в уголках его глаз мелькает что-то, подозрительно похожее на усмешку.

Глава 8. Проверка боем

Совещание начинается ровно в одиннадцать.

Я сижу напротив него — специально выбрала это место, чтобы видеть глаза. В моём опыте, глаза говорят больше, чем любые отчёты. Особенно когда человек пытается делать вид, что он просто выполняет работу, а не ведёт личную войну.

Он листает презентации на общем экране. Молча. Без комментариев. Только иногда делает пометки в своём идеальном блокноте — том самом, из которого, подозреваю, рождаются его записки.

Очередь доходит до меня.

Мой проект — рекламная кампания для туристического сезона. Дополненная реальность, интеграция с городскими пространствами, баннерная сетка, таргет. Два миллиона бюджета, три недели работы, команда из пяти человек. Всё просчитано, всё обосновано, всё согласовано на предыдущих этапах.

— Романовская, — произносит он.

Голос ровный. Спокойный. Убийственно спокойный.

— Да, Дмитрий Алексеевич?

— Объясните, пожалуйста, почему компания должна тратить два миллиона на баннеры, которые никто не замечает?

В комнате становится тихо.

Абсолютно.

Даже кондиционер, кажется, перестаёт жужжать.

Я чувствую, как коллеги замирают. Лена из бухгалтерии перестаёт дышать. Арт-директор Серёжа, который сидит слева от меня, вжимается в кресло, будто надеется стать невидимым. Генеральный смотрит в стол и что-то старательно рисует в ежедневнике — наверное, цветочки или план побега.

Все ждут.

Ждут, что я начну оправдываться.

Ждут, что буду краснеть, заикаться, объяснять, доказывать, умолять.

Обычно так и происходит. Кризис-менеджеры давят, креативщики прогибаются, бюджеты режутся, все расходятся по углам зализывать раны. Но он не на ту напал.

Я делаю паузу.

Смотрю на него. Прямо в глаза. Тёмные, глубокие, с этим его вечным холодком.

И спокойно, очень спокойно отвечаю:

— Потому что это не баннеры.

Он чуть приподнимает бровь.

Миллиметр. Полмиллиметра. Но я вижу. Я теперь знаю все его микро-движения.

— Правда? — в голосе появляется что-то похожее на интерес.

Я встаю, подхожу к экрану, открываю свою презентацию. Руки не дрожат. Голос не срывается. Внутри — холодная, расчётливая злость, которая делает меня сильнее.

— Это часть воронки, — говорю я, переключая слайды. — Баннеры — только верхушка. Ниже — дополненная реальность в городских пространствах, интеграция с навигаторами, геотаргетинг, ретаргетинг на тех, кто уже интересовался регионом. Два миллиона — это не просто «покрутить картинки». Это полное погружение туриста в бренд с момента, когда он только начинает планировать поездку.

Я перехожу к следующему слайду. Графики, цифры, прогнозы. Всё красиво, всё убедительно.

— Конверсия в целевые действия прогнозируется на уровне пятнадцати процентов. Это выше среднего по рынку. Окупаемость — шесть месяцев. Дальше проект выходит в плюс и начинает приносить прибыль.

Я замолкаю и смотрю на него.

В комнате тихо. Все ждут его вердикта.

Он медленно откидывается на спинку кресла. Складывает руки на груди. Смотрит на меня так, будто я — подопытный кролик, который вдруг заговорил. И заговорил убедительно.

— Хорошо, — говорит он.

Я выдыхаю.

— Тридцать процентов снимаем, — добавляет он.

Что?

— Простите?

— Тридцать процентов бюджета, — повторяет он спокойно, будто речь идёт о чаевых в ресторане. — На непредвиденные расходы. Остальное утверждаю.

У меня внутри всё закипает.

Тридцать процентов — это полтора миллиона вместо двух. Это сокращение команды. Это отказ от части функционала. Это убитая идея, которую он только что своими руками добивает.

— Это убьёт проект, — говорю я, и голос всё-таки дрожит. Чуть-чуть. Но я слышу это сама.

— Значит, проект был слишком хрупким, — пожимает он плечами.

И вот здесь внутри что-то обрывается.

Я смотрю на него и вижу не начальника. Я вижу соседа сверху. Человека, который пылесосит в час ночи. Который пишет записки про дисциплину. Который вчера стоял в дверях в кашемировом свитере и почти улыбался.

И сейчас он сидит и спокойно убивает мою работу.

— Если вы хотите экономить, — говорю я, и голос звучит громче, чем планировалось, — можно начать с более очевидных расходов.

Тишина становится ещё гуще.

Он медленно поднимает взгляд от бумаг. Смотрит на меня. В упор.

— Например?

И вот здесь я делаю глубокий вдох.

Потому что сейчас будет либо победа, либо увольнение.

Но я уже не могу остановиться.

— Например, — говорю я, и мой голос звучит в тишине как выстрел, — с кризис-менеджеров, которые приходят в компанию и начинают ломать то, что ещё работает. Просто чтобы доказать свою нужность.

В комнате можно резать воздух.

Лена из бухгалтерии прикрывает рот рукой. Серёжа перестаёт дышать окончательно. Генеральный поднимает голову и смотрит на меня с ужасом и восхищением одновременно.

Я сказала это.

Вслух.

При всех.

Человеку, который теперь мой начальник.

Человеку, который живёт у меня над головой.

Человеку, с которым у меня теперь личные счёты.

Он молчит.

Секунда.

Две.

Три.

Он просто смотрит на меня. Изучает. Сканирует. Просчитывает.

В его глазах — что-то новое. Не злость. Не обида. Что-то другое, чему я не могу подобрать названия.

Четыре.

Пять.

— Продолжайте, — говорит он.

Я замираю.

Что?

— Продолжайте работать над проектом, — поясняет он. — В рамках нового бюджета. Через месяц жду промежуточные результаты. Цифры. Не эмоции.

Он закрывает папку и переводит взгляд на следующего выступающего.

— Следующий.

Я стою у экрана и не верю.

Он не злится. Не кричит. Не вызывает охрану.

Он просто... перешагнул через меня.

Как через надоевшее препятствие.

Как через муху, которая слишком громко жужжит.

Я сажусь на место. Ноги не слушаются. В ушах шумит.

Глава 9.

Совещание заканчивается через час. Я выхожу последней — специально задержалась, делая вид, что собираю бумаги. На самом деле просто ждала, когда все уйдут.

Он остаётся в переговорной. Стоит у окна, спиной ко мне, и смотрит на улицу. Свет падает так, что чёрный силуэт кажется вырезанным из бумаги. Я делаю два шага к двери. Останавливаюсь. Разворачиваюсь.

— Вы любите порядок, да? — мой голос звенит в тишине пустой комнаты.

Он медленно поворачивается. В этом движении нет неуверенности, только расчёт.

— Предпочитаю эффективность, — отвечает он.

— Даже если ради неё нужно испортить чужую работу?

— Если работа не выдерживает пересчёта — значит, она не работа, а хобби.

Он говорит это абсолютно спокойно. Без злости, без раздражения, без тени эмоций.

И это бесит сильнее, чем если бы он кричал.

— Значит, это вы.

Он чуть прищуривается. Теперь в его взгляде появляется что-то новое — интерес? Любопытство? Осторожность?

— Простите?

— Ничего, — я улыбаюсь самой своей невинной улыбкой. — Вы не любите шум.

Пауза.

Совсем крошечная. Та, которая длится долю секунды, но вмещает в себя целую вселенную.

— А вы не любите ограничения, — отвечает он.

И вот это уже не про бизнес. И не про музыку.

Мы смотрим друг на друга слишком долго для обычного рабочего разговора. В комнате вдруг становится очень тесно, хотя между нами не меньше пяти метров.

— Тогда нам будет интересно работать вместе, — произносит он наконец.

Работать.

Конечно.

Только работать.

— Несомненно, — киваю я. — Всегда мечтала о начальнике, который знает, как правильно пылесосить.

Его взгляд меняется. Совсем чуть-чуть — но я успеваю заметить. В уголках губ дёргается что-то, похожее на усмешку.

— Увидимся на планерке, — говорю я и выхожу, не дожидаясь ответа.

В коридоре я позволяю себе остановиться и прислониться спиной к стене.

Сердце колотится где-то в горле.

Мой сосед сверху. Человек, с которым я воюю уже неделю. Теперь он — мой начальник. Тот, кто будет резать мои бюджеты, оценивать мои идеи и, судя по сегодняшнему совещанию, методично сводить меня с ума.

Я делаю глубокий вдох. Потом ещё один.

Мне нужно узнать его имя. В суматохе я его не расслышала.

Я захожу в отдел, подхожу к Леночке — нашей всеведущей секретарше.

— Лен, а как зовут этого... нового?

Она поднимает на меня глаза и округляет их до размеров чайных блюдец.

— Ты что, не слушала? Дмитрий Алексеевич Воронцов. Тот самый Воронцов, из московского офиса. Говорят, он за полгода два отдела оптимизировал до полного исчезновения. Марина, ты как, жива?

Дмитрий.

Я иду к своему столу, так и не ответив, сажусь, открываю ноутбук.

На экране — та самая презентация, бюджет которой он только что сократил на тридцать процентов.

Рабочий день тянется бесконечно. Я пытаюсь работать, но мысли разбегаются, как тараканы от света. Каждые пять минут я ловлю себя на том, что смотрю в одну точку и прокручиваю в голове сцену в переговорной.

Его взгляд. Его спокойный, убийственно спокойный голос. То, как он сказал: «А вы не любите ограничения».

Будто он уже всё про меня знает. Будто у него есть какой-то план.

Бред. Марина, это просто работа. Просто совпадение. Просто новый начальник, который оказался твоим соседом.

Ничего личного. Только бизнес.

К шести вечера я собираю вещи и выхожу из офиса. В голове — пустота и усталость. Хочется только одного: добраться до дома, залезть под одеяло и никого не видеть.

Особенно одного конкретного человека.

Я захожу в подъезд, нажимаю кнопку лифта. Двери открываются. Кабина пуста. Я захожу, нажимаю свой этаж, прислоняюсь к стенке и закрываю глаза.

И вдруг — в последнюю секунду, когда двери уже почти закрылись, чья-то рука просовывается в щель.

Я распахиваю глаза.

Створки разъезжаются обратно.

В лифт заходит он.

Дмитрий.

Мой сосед.

Мой начальник.

Человек, которого я надеялась не видеть до завтрашнего утра.

Он в том же костюме, только пиджак расстёгнут, а галстук чуть ослаблен — впервые за весь день я вижу в нём что-то человеческое. В руке — портфель из тёмной кожи. Под глазами — тени, которых утром не было.

Он поднимает взгляд.

Видит меня.

И на секунду — всего на секунду — в его лице мелькает что-то, похожее на растерянность.

Потом маска возвращается.

— Добрый вечер, — говорит он ровно.

Двери закрываются.

Лифт трогается.

Мы едем вверх вдвоём.

В кабине становится очень тесно. И очень тихо. Только жужжание мотора и моё собственное дыхание, которое почему-то отказывается подчиняться.

Я смотрю на его отражение в зеркальной двери.

Он смотрит на табло с этажами.

Четвёртый.

Пятый.

Шестой.

Седьмой.

Восьмой.

Лифт замедляется.

Мой этаж.

Двери открываются.

Я делаю шаг к выходу и вдруг слышу за спиной:

— Марина.

Я замираю.

Он назвал меня по имени. Я не представлялась. На совещании меня представляли, но он запомнил. Конечно запомнил. Он всё запоминает.

Я медленно оборачиваюсь.

Он стоит в лифте, придерживая рукой дверь, чтобы не закрылась. Смотрит прямо на меня. В его глазах — что-то новое. То, чего я не видела ни утром, ни в записках.

— По поводу бюджета, — говорит он. — Я хочу обсудить это ещё раз. Завтра. Лично.

— В рабочее время? — мой голос звучит на удивление ровно.

Пауза.

Слишком длинная.

— Посмотрим, — отвечает он.

И в этом «посмотрим» вдруг проскальзывает что-то такое, от чего по спине бегут мурашки.

Он убирает руку.

Двери лифта начинают закрываться.

Я смотрю, как створки медленно съезжаются, скрывая его лицо.

И в последнюю секунду, когда остаётся только узкая полоска, я вижу.

Глава 10. Шкаф

Иногда жизнь проверяет, насколько ты независимая женщина.

Например, когда ты почти затащила шкаф в подъезд.

Почти — это когда половина конструкции уже стоит на ступеньке, а вторая половина пытается утащить тебя обратно на улицу, как будто шкаф внезапно понял, что его хозяйка — женщина, которая принимает импульсивные решения, и решил сбежать, пока ещё не поздно.

— Давай… ещё… чуть-чуть… — пропыхтела я, упираясь плечом в коробку.

Коробка молчала, но сопротивлялась достойно.

Если честно, я до последнего была уверена, что справлюсь. В конце концов, в рекламе мне регулярно приходится продавливать людей на решения, которые они принимать не собирались. Поднять шкаф на один этаж — что может быть проще? Оказалось, примерно всё. Например, переговоры сразу с тремя клиентами одновременно.

Коробка скользнула обратно на ступеньку, и я едва не поехала следом.

— Великолепно, — пробормотала я, переводя дыхание. — Просто блестящая идея, Марина. Тащить шкаф в одиночку. Может, в следующий раз попробуешь сразу рояль?

— Вы разговариваете с мебелью?

Голос за спиной прозвучал спокойно и совершенно без сочувствия.

Я медленно обернулась.

Разумеется.

Вселенная никогда не упускает возможности посадить зрителей в первом ряду именно тогда, когда ты выглядишь максимально нелепо.

Дмитрий Воронцов стоял на лестничной площадке этажом выше, опираясь рукой на перила и наблюдая за мной с тем самым выражением лица, которое обычно появляется у него на совещаниях, когда кто-то приносит гениальную, но абсолютно провальную идею.

— Это не разговор, — сказала я, переводя дыхание. — Это переговоры.

Он перевёл взгляд на коробку.

— И как проходят?

— С переменным успехом.

Воронцов спустился на пару ступенек ниже, остановился рядом со шкафом и слегка толкнул коробку носком ботинка, словно проверяя, не оживёт ли она. На секунду мне даже показалось, что он пытается не улыбнуться.

— Вы собирались поднять это одна?

— Да.

— Это смело.

— Это называется независимость.

— Это называется ортопедическая травма.

Я выпрямилась и скрестила руки.

— Спасибо за наблюдение, но я почти справилась.

— Я вижу.

И снова этот спокойный взгляд. Человек, который явно никуда не торопится и прекрасно понимает, что ты проигрываешь.

Я снова упёрлась плечом в коробку.

— Три… два… один…

Коробка даже не шевельнулась.

Позади послышался тихий вздох.

— Отойдите.

— Я не…

— Марина.

Я замерла.

Он редко называл меня по имени. Если честно, я вообще не была уверена, что слышала это раньше. Почему-то это звучало опаснее, чем его обычное холодное «вы».

Я нехотя сделала шаг в сторону.

Воронцов взялся за край коробки, приподнял её с такой лёгкостью, будто внутри лежали не детали шкафа, а пачка рекламных буклетов, и одним движением поставил её на следующую ступеньку.

Я моргнула.

Потом ещё раз.

И решила, что, возможно, немного ненавижу его за эту демонстрацию физического превосходства.

— Это было оскорбительно для моих мышц.

Я не стала уточнять, что мои мышцы видели физическую нагрузку примерно раз в год — весной, когда вдруг становится тепло и мне приходит в голову, что я недостаточно стройная и пора бегать по вечерам. Обычно это заканчивается через две недели.

— Это было эффективно, — спокойно сказал он.

Через пару минут шкаф стоял у моей двери.

Я открыла квартиру и распахнула её шире.

— Можете оставить его здесь. Дальше я справлюсь.

Он занёс коробку внутрь и остановился.

Воронцов никогда не был у меня дома. Мы жили в одном подъезде, но это был первый раз, когда он переступил порог моей квартиры. И я вдруг поймала себя на том, что внимательно наблюдаю за его реакцией.

Квартира у меня была яркой. Не хаотичной — я ненавидела хаос — но определённо не минималистичной. Жёлтый диван, тёмно-зелёное кресло, несколько странных постеров на стенах, книжные стопки на столе и рабочий угол, который выглядел так, будто идеи там размножаются быстрее, чем я успеваю их записывать.

Воронцов медленно огляделся. Его взгляд прошёлся по дивану, по полкам, по столу, на котором лежали блокноты, ноутбук и чашка с надписью: «Я не спорю. Я объясняю, почему я права».

Он задержал на ней взгляд.

— Полезная позиция, — сказал он.

— Она экономит время.

— Кому?

— Мне.

Я фыркнула.

— Отлично. Тогда наблюдение окончено. Спасибо за доставку шкафа.

Он уже направился к двери, когда я разорвала коробку и начала вытаскивать детали.

Через минуту пол был покрыт досками, винтами и чем-то, что, по всей видимости, когда-нибудь должно было стать задней стенкой шкафа. Я вытащила инструкцию, мельком взглянула на неё и, не задумываясь, бросила на диван.

— Серьёзно? — спокойно спросил Воронцов.

Я подняла голову. Он всё ещё стоял в дверях и наблюдал за происходящим с тем же выражением лица, с которым обычно слушал презентации на совещаниях.

— Что?

— Вы выбросили инструкцию.

— Я её не выбросила. Я её… проигнорировала.

— Разница?

— Огромная. Игнорирование — это осознанный выбор.

Он несколько секунд молча наблюдал, как я прикручиваю первую панель. В его взгляде читалось явное сомнение в том, что осознанный выбор — хорошая стратегия при сборке мебели, но вслух он ничего не сказал. Я продолжила работу с максимально уверенным видом человека, который точно знает, что делает, даже если это было не совсем правдой.

Через десять минут шкаф стоял.

Я торжественно закрыла дверцу и повернулась к нему.

— Видите? Жива. Мебель тоже.

Воронцов слегка склонил голову.

— Поздравляю.

— С чем?

— Вы собрали шкаф.

Я уже собиралась принять комплимент, когда он спокойно добавил:

— Только планка у вас всё-таки вверх ногами.

Я медленно повернулась к шкафу.

Глава 11. Сидеть рядом — это пытка

Есть вещи, к которым невозможно привыкнуть.

Например, к соседу, который ставит будильник на шесть утра и считает это нормальным временем для забегов по моему потолку. Или к кризис-менеджеру, который режет твой рекламный бюджет с таким выражением лица, будто у него личная вендетта против всего красивого и креативного в этом мире.

Но самое ужасное открытие последних дней — это когда понимаешь, что сосед и кризис-менеджер — одно лицо.

И сегодня это лицо сидело слишком близко.

Я поняла, что день не задастся, в тот самый момент, когда вошла в переговорную и увидела таблички с именами.

Они стояли на столе, аккуратные, напечатанные на принтере, и смотрели на меня с невинным видом, за которым скрывалось предательство.

«Романовская М.»

И рядом, на расстоянии вытянутой руки:

«Воронцов Д.А.»

Я уставилась на них, как приговорённый смотрит на приговор.

Это шутка?

Чья-то больная шутка?

— Проблема? — раздался за моей спиной голос.

Низкий. Спокойный. С лёгкой, едва уловимой насмешкой, которая уже успела въесться мне в подкорку. Я медленно обернулась.

Дмитрий Воронцов стоял слишком близко.

Я бы даже сказала — неприлично близко для человека, который вчера публично уничтожил мой бюджет и сделал это с таким видом, будто подписывал документы на выгул собаки.

Слишком высокий.

Слишком уверенный.

Слишком… раздражающий во всех смыслах этого слова.

— Никакой проблемы, — сказала я максимально холодно, насколько позволяли приличия. — Просто интересно, это новая политика компании? Сажать сотрудников рядом с людьми, которые пытаются их профессионально уничтожить?

Он посмотрел на таблички.

Потом на меня.

Потом снова на таблички.

— Если вы называете «проверкой эффективности расходов» уничтожение, Романовская, — произнёс он всё тем же убийственно спокойным тоном, — то мне страшно представить, как вы реагируете на реальные проблемы. Наверное, вызываете полицию?

Я улыбнулась.

Очень мило.

Так мило, что у любого нормального человека побежали бы мурашки.

— А вы, видимо, считаете, что, если отрезать все бюджеты до нуля, маркетинг чудесным образом начнёт работать на силе мысли и энтузиазме?

Он слегка наклонил голову. Жест, который я уже ненавидела всем сердцем, потому что он означал, что Воронцов сейчас скажет что-то умное.

— Иногда, — ответил он спокойно, — полезно проверить, может ли идея выжить без дорогих украшений. Выживает сильнейший, Романовская. Это закон природы.

Я поставила ноутбук на стол с громким стуком.

— Иногда полезно сначала понять, как работает идея, прежде чем пытаться её «спасать» своими топорными методами.

Он не ответил.

Просто отодвинул стул.

И сел рядом.

Слишком рядом.

Я почувствовала это сразу.

Его плечо почти касалось моего плеча. Расстояние между нами было таким ничтожным, что я физически ощущала тепло, исходящее от него.

Его локоть лежал на столе — в опасной близости от моего ноутбука.

Он даже не пытался сделать вид, что ему неудобно. Ему было удобно.

И это бесило.

Но самое раздражающее во всей этой ситуации было даже не это. Самое раздражающее было то, что от него приятно пахло. Я ненавидела себя за то, что вообще это заметила. Но заметила.

Не резким одеколоном, от которого полчаса слезятся глаза и хочется открыть окно, как от половины мужчин в нашем офисе. А чем-то холодным, чистым, едва уловимым. Древесные ноты, немного морского воздуха и что-то ещё, чему я не могла подобрать названия.

Опасный запах.

Потому что от него хотелось дышать глубже.

Я резко открыла ноутбук и уставилась в экран.

Ненавижу.

Ненавижу этот запах.

Ненавижу его голос.

Ненавижу то, как он сидит рядом с этим своим невозмутимым видом, будто не развязал сегодня утром маленькую корпоративную войну.

В переговорную начали заходить коллеги.

Оля из аналитики — та самая, которая знает всё про всех и никому не скажет, но при этом каким-то чудом все узнают. Саша из продаж — вечно с кофе и вечно с историей о том, как он вчера закрыл очередную сделку. Лена из бухгалтерии, которая смотрит на меня с выражением лица, какое бывает у людей, наблюдающих за хождением по тонкому льду.

Кто-то принёс кофе. Кто-то раскладывал бумаги.

И, конечно, Оля не могла пройти мимо.

Она остановилась рядом с нашим столом, посмотрела на таблички, потом на нас, и в её глазах загорелся тот самый огонёк, который обычно предвещает неприятности.

— О, — сказала она с придыханием. — Вы теперь рядом сидите? Как мило!

Я даже не повернулась.

— Похоже, компания решила устроить реалити-шоу, — сказала я сухо, глядя в экран. — «Офисные войны». Серия первая: маркетолог против кризис-менеджера.

— Тогда надеюсь, рейтинги будут высокими, — спокойно добавил Воронцов. — Я всегда мечтал о славе.

Я повернула голову. Он смотрел на экран своего ноутбука. Абсолютно невозмутимый.

Идеальный.

Безупречный.

Невыносимый.

Молодой и красивый. Мечта миллионов, блин!

— Вы всегда такой спокойный? — спросила я, не скрывая раздражения.

Он наконец оторвался от экрана и посмотрел на меня.

— Только когда уверен, что прав, Романовская. В остальное время я мечусь в панике и рву на себе волосы. Иногда даже на груди. Хотите как-нибудь застать?

Я фыркнула.

— Как удобно — всегда быть уверенным в своей правоте.

— Это не удобство, — ответил он. — Это результат анализа. Вы бы попробовали.

— Я предпочитаю доверять интуиции.

— О, я знаю, — он чуть заметно улыбнулся. — Ваша интуиция — это нечто. Особенно в выборе музыки для ночных прослушиваний.

Я сжала зубы и отвернулась к экрану.

Совещание ещё не началось, а я уже была на пределе.

И вот тогда я заметила следующее. Он начал постукивать ручкой по столу. Тихо, ритмично, равномерно.

Глава 12. Коридор

Совещание закончилось так же внезапно, как начинается пожарная тревога посреди рабочего дня, когда никто не знает, где выход, а начальство уже сбежало по лестнице первым. Люди вылетали из переговорной с такой скоростью, будто Воронцов объявил не об оптимизации бюджетов, а о зачистке территории с применением тяжелой артиллерии. Воздух в комнате всё ещё вибрировал от напряжения, но стулья уже опустели, а ноутбуки исчезли в сумках быстрее, чем я успела осознать, что только что произошло.

Оля подскочила ко мне, схватила свой ноутбук и уставилась на меня глазами человека, который только что стал свидетелем публичного самосожжения на городской площади.

— Ты с ума сошла, — выдохнула она, и в её голосе слышался не столько упрёк, сколько искренний ужас за моё будущее.

— Возможно. Психиатры пока не поставили окончательный диагноз, но я работаю над этим, — пожала я плечами, стараясь выглядеть более беззаботной, чем чувствовала себя на самом деле.

— Это же Воронцов. Если верить слухам, пережил три слияния, парочку реструктуризаций и вышел из них с повышением, — прошептала она, оглядываясь на дверь, как на орудие казни.

— Я заметила. — Ответила я, с силой захлопнув крышку ноутбука. Звук получился громче, чем я планировала, и он прозвучал как точка в этом разговоре.

— Он тебя съест. Даже не прожуёт, — Оля покачала головой с видом опытного патологоанатома, констатирующего смерть.

— Подавится. У меня кости острые, — отрезала я, подхватывая компьютер и сумку.

Оля только вздохнула и выскользнула за дверь, оставив меня наедине с тишиной и ощущением, что я только что подписала себе приговор, но почему-то чувствую не страх, а злой азарт.

Я осталась последней.

Ну, почти последней. Судьба любит иронизировать надо мной с особым цинизмом.

Когда я вышла в коридор, он встретил меня вакуумной пустотой. Офис гудел где-то в отдалении — принтеры монотонно выплёвывали бумагу, телефоны надрывались в кабинетах, и где-то даже смеялись. Нормальная жизнь продолжалась, пока я чувствовала себя так, будто только что вышла с ринга после пяти раундов с тяжеловесом.

Я сделала два шага к спасительному повороту в свой отдел.

— Романовская.

Я замерла на месте.

Конечно. Куда же без этого. Как в дешёвом триллере, где маньяк всегда появляется в тот момент, когда героиня думает, что всё самое страшное позади.

Медленно, с внутренней дрожью, которую я надеялась не выдать, я повернулась.

Он стоял в дверях переговорной, опираясь плечом о косяк с небрежностью хищника, который никуда не спешит, потому что знает — жертва никуда не денется. Руки скрещены на груди, чёрная папка зажата под мышкой, словно продолжение его безупречного тела. Спокойный. Собранный. С абсолютным выражением лица человека, который только что не устроил публичную порку на глазах у всего отдела и даже не запыхался.

Хотя мог. И, судя по блеску в его глазах, ему это даже доставило удовольствие.

— Да, Воронцов? — мой голос прозвучал ровно, хотя внутри всё закипало от смеси адреналина и раздражения.

Он вышел в коридор, и шаги его идеально начищенных ботинок гулко отдавались в пустоте.

Дверь за ним закрылась с тихим, но таким окончательным щелчком, что я поёжилась.

Теперь мы были вдвоём. Как в сцене перед финальной битвой, только без эпичной музыки и с ужасным освещением.

— Вы всегда так разговариваете с руководством? — спросил он с пугающим спокойствием, словно интересовался прогнозом погоды.

— Только когда руководство ведёт себя как разрушительный ураган, который сносит всё на своём пути, даже не удосужившись разобраться, что именно ломает, — отчеканила я, вцепившись в ручку ноутбука так, словно это был спасательный круг.

— Интересное сравнение. — Он сделал шаг ближе, и этот шаг отозвался во мне желанием отступить. Но я запретила себе. — Но ураганы обычно приходят после предупреждения. Системы оповещения работают, знаете ли.

— А вы предупреждали? Или вот это ваше «оптимизация неизбежна» на прошлой неделе должно было мне всё объяснить? — я вскинула бровь, вкладывая в этот жест максимум сарказма.

— Я говорил, что оптимизация неизбежна. Это было предупреждение, — терпеливо, как ребёнку, объяснил он.

— Оптимизация — это одно, — я сделала шаг вперёд сама, сокращая расстояние, потому что отступать перед этим самоуверенным типом было выше моих сил. — А вот так, с топором наперевес, рубить проект, который вы даже не видели в работе — это другое. Это не оптимизация, это вандализм.

Он чуть наклонил голову, и в этом жесте промелькнуло что-то похожее на любопытство. Хищник, который вдруг обнаружил, что жертва не бежит, а скалится в ответ.

— Вы слишком драматизируете. Проект не закроют. Его причешут.

— Его остригут под ноль, пока он не истёк кровью, и вы это знаете, — парировала я.

— Вы слишком уверены, что правы. — Теперь в его голосе появилась едва уловимая насмешка.

Пауза повисла между нами, густая и тягучая, как сироп.

Он сделал ещё один шаг. Потом ещё.

Теперь между нами было от силы метра два. Я вдруг с неприятной отчётливостью заметила, какой он высокий. И широкий в плечах. И как этот дурацкий пиджак сидит на нём так, будто сшит лично для него ангелами-портными.

Это было раздражающе. До скрежета зубов.

— Скажите честно, — произнёс он, и его голос стал тише, но от этого не менее опасным. — Вы правда считаете, что я пришёл в эту компанию затем, чтобы просто «ломать то, что работает»? Просто так, ради удовольствия?

— А разве нет? — я изобразила удивление. — А я думала, это новая корпоративная стратегия: сначала сломать, потом спросить, что это было.

— Нет.

— Тогда что? Просветите тёмную. Зачем вы здесь?

Он посмотрел на меня. Долго. Слишком внимательно. Так смотрят на витрину, решая, стоит ли покупать то, что внутри, или оно слишком дорого обойдётся.

— Я здесь затем, чтобы смотреть, кто в этой компании действительно умеет работать. И кто только создаёт видимость, — наконец сказал он.

Глава 13. Опасность

Я чувствовала запах его парфюма — древесный, тёплый, с горьковатой морской нотой. Он обволакивал, проникал в лёгкие с каждым вдохом, который я пыталась сделать ровным.

Проклятье.

Я смотрела на узел его галстука — безупречный, кстати, — только бы не встречаться с ним взглядом.

— Вы очень эмоционально защищаете свои проекты, — сказал он, и его голос звучал теперь прямо надо мной, низкий и вибрирующий.

— Потому что я их делаю. Сама. Руками. Ночью, между прочим, когда нормальные люди спят, — выпалила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Иногда это мешает видеть слабые места. Эмоции застилают глаза.

— Иногда это, наоборот, мешает начальству придумывать эти слабые места на пустом месте. Знаете, чтобы оправдать своё существование, — огрызнулась я, наконец поднимая взгляд.

Его губы дрогнули. Почти улыбка. И от этой почти-улыбки у меня внутри что-то ёкнуло.

— Вы опасный сотрудник, Романовская, — констатировал он.

— А вы — раздражающий начальник. И мы, кажется, нашли общий язык в оценке друг друга, — отрезала я.

Он наклонился чуть ближе. Теперь между нами были сантиметры. Я перестала дышать, потому что каждое движение могло сократить это расстояние до неприличного.

— Знаете, что меня больше всего удивляет? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.

— Что? — выдохнула я, ненавидя себя за этот выдох.

— Вы не боитесь. Совсем.

Я усмехнулась, хотя внутри всё дрожало от адреналина.

— С чего вы решили? Может, я просто хорошо играю?

— Люди, которые боятся, не предлагают сокращать кризис-менеджеров на совещании в первый же день знакомства. Они сидят тихо и надеются, что их не заметят.

— А люди, которые не боятся, не режут бюджеты чужих проектов без разбора, — парировала я, вложив в эти слова всю злость, которую смогла собрать. — Они хотя бы спрашивают.

Он смотрел на меня. Прямо. Не моргая. И в его взгляде было что-то, отчего по коже побежали мурашки.

И вдруг он сказал:

— Вы ведь понимали, что я это сделаю.

— Что? — не поняла я.

— Спровоцирую вас. — Он произнёс это как факт, не требующий доказательств.

Я замерла.

Он заметил. Конечно, чёрт бы его побрал, он всё заметил.

— Зачем? — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

Он сделал шаг назад. Резко, внезапно, разрывая этот опасный контакт.

Воздух снова стал нормальным. Холодным. Без этого дурацкого парфюма.

— Чтобы увидеть, на что вы способны. И хватит ли у вас смелости защищать то, что вы делаете. — Он говорил спокойно, но в глазах плясали чёртики.

— И как? Убедились? — спросила я, пытаясь выровнять дыхание.

— Интересно. Очень интересно, — протянул он, и это прозвучало как комплимент, от которого мне захотелось его ударить.

Он развернулся на каблуках. Сделал пару шагов по коридору.

Я смотрела на его широкую спину и чувствовала себя так, будто только что пробежала марафон.

Потом он остановился и оглянулся через плечо.

— Кстати, Романовская.

— Да? — мой голос всё ещё звучал хрипловато.

— Я всё-таки урежу бюджет. Предупреждаю честно. На двадцать процентов.

Я прищурилась. Злость снова вскипела внутри, заглушая странную дрожь.

— Тогда к чему был весь этот разговор? К чему этот цирк с провокацией?

Он чуть улыбнулся. Теперь уже почти откровенно. И эта улыбка делала его лицо почти человечным, что было ещё страшнее.

— Мне было любопытно. Просто любопытно.

Пауза повисла в воздухе, тяжёлая и многозначительная.

— Насколько далеко вы готовы зайти в этой войне, Романовская. И есть ли у вас вообще тормоза.

Он ушёл. Его шаги стихли за поворотом.

А я ещё несколько долгих секунд стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела в пустоту коридора. Потом выдохнула — шумно, судорожно, как после нырка на глубину.

— Отлично, — пробормотала я в тишину собственному отражению в тёмном мониторе ноутбука.

— Просто замечательно.

Я с силой оттолкнулась от стены, заставляя ноги идти.

И только сделав несколько шагов в сторону своего кабинета, вдруг осознала одну неприятную, колючую, мерзкую вещь.

Он сказал «в этой войне».

Не в конфликте. Не в споре. Не в разногласиях.

В войне.

А это значило только одно: он не собирался останавливаться.

Но самое страшное было даже не это.

Самое страшное было в том, что я, кажется, тоже.

Глава 14.Интернет и одна маленькая катастрофа

Интернет умер в самый неподходящий момент. Впрочем, если быть честной с собой, в моей жизни у интернета вообще не существует подходящих моментов для смерти. Он всегда выбирает либо дедлайн, либо онлайн-презентацию, либо тот единственный вечер за месяц, когда я наконец решаю вести себя как нормальный человек — смотреть сериал и есть еду, заказанную через приложение.

Сегодня был вариант номер один.

Я сидела за кухонным столом, уставившись на экран ноутбука, и наблюдала, как маленький серый кружок загрузки с философским спокойствием вращается перед моими глазами. Он делал это неторопливо, с достоинством старого профессора, который читает лекцию первокурсникам и прекрасно знает, что никто из них никуда не денется.

Кружок вращался так уверенно, будто знал о моей жизни всё. Знал, что дедлайн через три часа. Знал, что презентация рекламной кампании должна уйти подрядчикам сегодня ночью. И уж точно знал, что, если этого не произойдёт, завтра на планёрке один конкретный кризис-менеджер устроит показательное вскрытие моего рабочего процесса.

— Давай, — прошептала я, глядя на экран с выражением человека, который одновременно молится и проклинает вселенную. — Давай, родной. Я в тебя верю. Всего одна страничка.

Кружок вращался.

Я нажала «обновить».

Он исчез на секунду — видимо, чтобы дать мне иллюзию надежды — и тут же вернулся, продолжив своё неспешное вращение с тем же самодовольным видом.

Я перезагрузила роутер. Подождала десять секунд, как написано в инструкции. Постучала по нему пальцем — честное слово, иногда помогает, потому что техника, как и люди, периодически нуждается в лёгком экзистенциальном пинке.

Роутер моргнул красным. Я подождала. Красный сменился зелёным. Я открыла страницу.

Кружок вращался.

— Ты издеваешься, — сказала я роутеру.

Роутер, надо отдать ему должное, хотя бы не пытался оправдываться.

Я включила мобильный интернет. Скорость оказалась такой, словно сигнал передавали почтовыми голубями через Атлантику, причём голуби по дороге делали остановки на кофе и личную жизнь. Фотография в мессенджере грузилась так долго, что за это время можно было вырастить дерево, спилить его, сделать бумагу и написать письмо от руки. И чёрт возбми, отправить его голубями!

Я закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Досчитала до десяти. Открыла глаза.

Кружок всё ещё вращался.

И вот тогда, в этот момент цифрового отчаяния, я услышала это.

Музыку.

Она доносилась из-за стены. Из той самой стены, за которой жил он. Тихая, лениво текущая мелодия, словно кто-то налил в комнату немного ночи, немного виски и добавил саксофон для настроения. Она звучала приглушённо, но в тишине моей квартиры казалась почти демонстративной.

Я замерла.

Очень медленно подняла голову. Музыка продолжалась. А это могло означать только одно.

Интернет у него работает.

Я сидела несколько секунд, глядя на стену, и внутри меня разворачивалась эпическая битва между гордостью и здравым смыслом. С одной стороны — моя принципиальность. Моя профессиональная честь. Моё искреннее нежелание просить помощи у человека, который вчера публично уничтожил мой рекламный бюджет, а позавчера на совещании стучал ручкой по столу, словно проверяя прочность моих нервов.

С другой стороны — дедлайн, презентация и завтрашняя планёрка, на которой он обязательно спросит своим безупречно спокойным голосом:
«Романовская, а где результаты?».

Я посмотрела на роутер.

Красный.

Посмотрела на телефон.

Голуби.

Посмотрела в потолок.

Джаз.

Нет.

Ни за что.

Я лучше поеду в круглосуточное кафе. Даже если там будет пахнуть жареной картошкой и отчаянием фрилансеров. Даже если кофе окажется настолько плохим, что им можно будет травить мелких грызунов.

Только не к нему.

Я подошла к окну и выглянула на улицу.

Там было темно, пусто и холодно. До ближайшего круглосуточного кафе — двадцать минут на такси. Если такси вообще соизволит приехать.

Я вернулась к столу.

Музыка за стеной звучала чуть громче. Или мне просто казалось, потому что вселенная любит такие совпадения.

Я снова посмотрела на ноутбук.

Кружок вращался.

— Это просто интернет, — сказала я вслух. Голос прозвучал так неубедительно, что даже как аргумент перед самой собой провалился. — Это не капитуляция. Это техническая необходимость.

Я накинула толстовку поверх футболки, сунула ноги в тапки — те самые, с зайцами, и да, он их уже видел, но я у себя дома и имею право на текстильных животных — схватила ноутбук и вышла в коридор.

Я подошла к его двери и остановилась.

Сердце колотилось где-то в районе горла, как будто пыталось срочно эмигрировать из грудной клетки. Я подняла руку, чтобы постучать, и замерла.

Может, его нет дома.

Может, музыка играет сама.

Может, он ушёл.

Может, мне повезёт и…

Я постучала.

Один раз.

Тишина.

Джаз продолжался.

Я постучала снова.

Через несколько секунд дверь открылась.

На пороге стоял Воронцов.

Домашние штаны. Тёмные, свободные. Простая белая футболка, которая облегала плечи так, что смотреть на них хотелось немного дольше, чем позволяла профессиональная этика. Босиком. Волосы слегка растрёпаны, будто он только что провёл по ним рукой.

Он опёрся плечом о косяк, скрестил руки на груди и посмотрел на меня сверху вниз с тем самым выражением лица, которое я уже научилась узнавать.

Спокойным.

Невозмутимым.

И с лёгким намёком на то, что происходящее его искренне развлекает.

— Романовская, — сказал он. Голос был низкий и слегка хрипловатый, как у человека, который недавно молчал слишком долго. — Поздний визит.

Я сглотнула.

— У меня не работает интернет.

— Сочувствую.

Он даже не пошевелился.

Вообще.

Стоял в дверях так, будто его задача — быть архитектурным элементом.