Созвучия

***

В безрадостном дне,
В недосмотренном сне
Заточенный нож –
Переживешь…
Ложь – ну и что ж?
Цена ей грош,
Жизни налет –
Пройдет…

Инга быстро шла по темной улице, хотя никуда не торопилась. Где-то здесь ее дом – она ищет его уже минут пятнадцать. В чужом городе все всегда не так.
Внезапно из-за угла вынырнул мужчина. Инга налетела на него, не успев остановиться. Она наклонилась, чтобы помочь ему подобрать разбросанные вещи – какие-то папки и барсетка.
— Смотрите-ка! – мужчина широко улыбнулся и протянул ей одну из выпавших карточек. – Вам пригодится, зайдите как-нибудь.
Девушка озадаченно повертела в руках визитку, силясь разобрать буквы в темноте.
— Бэт Кейв? А разве они не?..
Она огляделась. Человек исчез. Девушка сунула визитку в карман кожаных брюк и пошла дальше чуть медленнее.
Название Bat Cave знакомо ей давно – так назывался легендарный лондонский клуб, где собирались готы первой волны. В бурные восьмидесятые их называли бэткейверами. Кажется, в восемьдесят пятом или позже клуб закрыли. А может и нет – карточка есть, адрес есть…
Съемная квартирка Инги на окраине города – добираться долго и нудно. Вместо кровати – гора спортивных матов. Крошечная кухня выше всяких похвал, уходить не хотелось. Инга сидела там вечерами, потягивая крепкий чай. Однако сегодня одной побыть не суждено: в гости напросилась Ефинда Альвсен.
Фини — вокалистка из Швеции, высокая, стройная и белокурая, очень уверенная в себе и умеющая пользоваться людьми так, что они этого не замечали. Она внимательно изучала протянутую ей карточку клуба летучих мышей, пока хозяйка квартиры заваривала чай.
— Удивительно, что я про этот клуб ничего не слышала…
Она говорит с сильным северным акцентом, который начисто исчезает при пении.
— Сходим как-нибудь?
Девушки наведались в клуб не вдвоем, а впятером: Фини стоило только намекнуть, что можно присмотреть очередную площадку для выступления, как ее девчонки ринулись туда.
Все ожидаемо: накурено до непроглядности, толпа размалеванных парней и девушек, светильники в виде летучих мышей на стенах. Музыка – немецкий дарквейв в шустрой обработке.
— А, Мисс Гримм! – вчерашний знакомый сидел за барной стойкой. – Знал, что придете!
Он тут хозяин – быстрее всех это поняла Ефинда.
— Мисс Гримм? – Сельма обернулась к Инге с флегматичным смешком. — Это «Крэдл» что ли?
Мужчина молчал. Молчала и «мисс Гримм». Нора и Бэки сели за стойку и заказали себе что-то, а Фини пошла осматривать сцену, будто все решено и завтра у нее здесь концерт.
— Позвольте, я вас угощу, — хозяин подсел ближе к девушкам.
Инга заказала мартини со льдом и только стала взбираться на высокий табурет, который заранее ненавидела…
И проснулась. Было еще темно. Какое-то время она прислушивалась к тихому дыханию Игоря, потом встала и пошла на кухню. Подобные сны преследовали ее около полугода – Фини, Сельма, Нора, Бэки снились постоянно, а незнакомые люди появлялись каждую ночь. И неизменно: тьма, клубы, сцены, дым, грохот.
Инга поставила чайник и села у окна. Прошел ровно год с тех пор, как она ездила в Швецию, а кажется, все случилось вчера. И случилось как-то нелепо: подошел после концерта человек, пожал руки ребятам и кивнул ей, объяснил, что работает переводчиком при шведе, который по рок-клубам шляется и таланты ищет. Чушь, подумала тогда Инга, такое только в кино бывает – «заметил», пригласил, раскрутил… Круз тоже посмеивался, однако первым свалил. Легко ему было уехать, бросив всех и все! Ясно, опыт работы заграницей сложно переоценить, тем более самолюбию молодых людей не могло не польстить внимание.
Оказалось, не все музыканты заинтересовали искателя талантов – он остановил выбор на ударнике, гитаристе и клавишнике. Вокалисту обеспечили промоушен только потому, что он был единственным, кто не артачился покидать родину, и его успех должен был убедить остальных. И убедил: Мракобес начал уламывать Тимура, не желая ехать в одиночестве. Тим долго взвешивал за и против.
— Ну, смотри, — говорил он Инге, — в этой стране никому ничего не надо кроме «Фабрики звезд» и альтернативы типа «Слота». Музыкальная индустрия на нуле, нам с тобой делать не фиг – ни работы, ни учебы, ни семьи… точнее, родителям помочь не помешает, правда?
Она кивнула, глядя в горящие глаза Тима. И во взгляде его появлялось все больше энтузиазма, будто ему удалось самого себя убедить в правильности решения.
— И вот появляется какой-то тип, которому что-то в этом гадюшнике понадобилось и даже понравилось! – он прерывисто засмеялся. – Мы! Такие как есть, без попсово-альтернативных примесей, потому что на севере еще слушают нормальную музыку. И умеют работать с музыкантами и записывать. Круз прислал – даже его конфеткой сделали!
Теперь смеялась она – так что все посетители кафешки обернулись в их сторону.
— Тебе не кажется странным, что этого товарища занесло в Россию? И даже не в столицу. Что-то тут не так…
— Все так: дешевая рабсила, — хмыкнул Тим, — мы непритязательны, привыкли ко всему, выживаем в любых условиях и готовы пахать за спасибо.
— Тогда твои химеры о помощи родителям тают…
— Там обменный курс выгоднее, — заспорил Тим, — мы вроде гастарбайтеров. Причем, едем втроем, уже легче…
Чайник заворчал с плиты. Инга нехотя встала и отыскала на полке свою кружку.
— Что-то участились твои ночные бдения, — на пороге кухни возник Игорь.
— Прости, думала, не разбудила тебя…
— Я сам проснулся. И решил составить тебе компанию.
Он сел за стол. Инга налила чая себе и ему. Из-за этого человека она и не хотела тогда уезжать. Она улыбнулась этим мыслям, разглядывая своего избранника. Вот сидит он рядом с ней, машинально барабаня длинными пальцами по столешнице. По пояс голый, темно-русые волосы растрепаны, лицо полусонное. Разве можно представить, что его когда-то не было в ее жизни?
Познакомились они в актовом зале подросткового клуба. Зал большую часть времени пустовал, а потому работавшая в клубе мама подруги доверила Инге ключи. Девушка приходила почти каждый день — играть на рояле. Синтезатор жил на репетиционной базе, а дома, особенно в гостиной с пианино, постоянно толокся народ – не поиграешь спокойно. Рояль прекрасно настроен, времени предостаточно, никаких посторонних шумов и надоевших лиц. Инга играла свои песни, иногда тихонько напевая, отрабатывала партии чужих и даже вспоминала гаммы, чего сама от себя не ожидала. Дивное было время! Совершенно новые ощущения от игры в таком месте. Порой Инга просто сидела на рояле, глядя в большое окно. На площадке перед клубом, радуясь весне, бегали дети. Казалось, в щели окна сочился запах перемен и больших надежд.
И вот однажды, доиграв очередную песню, Инга услышала легкий хлопок. Ее чуткий слух уловил странный призвук – какое-то бряцанье, дребезжание. Звук донесся из глубины зала, а не из-за двери. Может, порыв ветра ударил в неплотно закрытое окно? Помедлив несколько секунд, Инга пошла в зал мимо окон. Справа мелькали ряды бордовых кресел, слева – белый свет из окон. Все закрыты. Сердце учащенно забилось, сколько она ни твердила ему, что волноваться не о чем — порой ей слышатся несуществующие звуки. И вдруг под ногой что-то брякнуло. Наклонившись, Инга увидела полупустую коробку карандашей. Переведя взгляд на окно, она заметила, что свет, лившийся с улицы, словно разбавлен чьей-то тенью. Все больше волнуясь, девушка осторожно отодвинула штору.
— Привет! – сказал сидевший на подоконнике длинноволосый парень в сером свитере. – Я уж понял, что ты меня найдешь, так что…
Она ошарашено молчала. Даже приветствие не слетело с пересохших губ. А в голове тем временем пронеслась добрая сотня мыслей: как он сюда попал, почему она его не заметила, кто он, что делает здесь, давно ли, зачем?.. она протянула парню коробку карандашей, продолжая молча разглядывать его.
— Спасибо. Надо было самому подобрать, но я решил, что напугаю тебя, если спрыгну с подоконника.
— И давно ты здесь? – наконец прохрипела Инга.
— С утра. Или вообще? Вообще неделю или чуть больше – только не сердись, ладно? Я просто люблю здесь рисовать – тихо, спокойно, никто не мешает. Да еще и музыка, — он приветливо улыбнулся, — я тогда подумал, если ты будешь знать о моем присутствии, тебя это, наверное, смутит, и ты либо перестанешь играть, либо не сможешь до конца расслабиться.
— А тетя Оля знает?
— Какая тетя Оля?
— Кто тебя сюда пустил?
— Тетя Шура, библиотекарша. Ключ у меня есть, не волнуйся.
— Да я и не волнуюсь. И все-таки с твоей стороны не очень красиво…
Парень соскочил с подоконника и взял Ингу за руку, словно в знак извинения.
– Понимаю, согласен. Это, наверное, равносильно взглядам через плечо, когда рисуешь, да? Но мне нравилось тебя слушать и не хотелось, чтобы ты бросила играть из-за меня. Прости и не бери в голову – в конце концов, чего тебе стесняться?
— Да не в этом дело… — замялась она, — хотя стесняться есть чего, играют люди и получше.
Он молча ждал продолжения.
— Дело в том, что ты не ощутим. Обычно присутствие человека чувствуется, даже если его не видно и не слышно, но я тебя не почувствовала.
— Видимо, потому что я был далеко. Вот смотри, — он протянул ей три карандашных рисунка, — считаю своим долгом отплатить откровенностью за откровенность. Раз уж я невольно тебя послушал, ты вольно просмотри. Это впечатление от твоей музыки.
Она стала разглядывать рисунки, признаюсь, что ничего не понимает в живописи. Размытые лица, тени людей, сплетенные ветвями деревья, но как показалось Инге, больший упор сделан на передачу света и тени, нежели на форму и четкость линий.
— Пока музыка звучит, трудно удержать образ, — пояснил парень, — нарисовал под диктовку, как успел.
— Интересно, что к какой песне относится, — Инга вернула ему рисунки.
— Если сыграешь, скажу, а так, извини, не вспомню. Кстати, меня зовут Игорь.
Инга поразилась, как легко он узнавал каждую мелодию, которую она играла. И как легко ей было играть незнакомому человеку. Впрочем, играть – не петь, музыка – материя надсловная, как она ее определила. С одной стороны, это универсальный язык, с другой – совершенно не подлежащий расшифровке. Это игра ассоциаций, и редко у кого они совпадают. Можно выразить все без утайки и никто не поймет до конца. Свобода и тайна в одном флаконе.
То, что увидел в ее музыке Игорь, не совпадало с ее восприятием. Его образы статичны. Инга же, пока играла, жила в этом образе, и он жил в ней, переливаясь красками, запахами, ощущениями. Как можно соотнести слушание музыки со стороны и игру? Как сравнить восприятие художника и музыканта? Мужчины и женщины, в конце концов! Зря только Игорь сказал ей, что рисовал под диктовку – теперь, играя свою музыку, она видит его картинки. Все равно, что клип на любимую песню, к которой уже сложился другой видеоряд. Кто-то эти образы поймал и смонтировал, а ты каждый раз создавал их заново, именно «под диктовку». И хотелось, с одной стороны, придать четкость музыке, но с другой — заключение в рамки убивает ее.
Инга играла, а Игорь сидел на рояле, перебирая рисунки. На следующий день он уже не прятался за шторкой, но и не знал, куда податься, чтобы не мешать Инге, да чтоб самому было удобно.
— Устраивайся, где хочешь, ты мне не мешаешь.
И он опять сел на подоконник, ближе к сцене. Разумеется, присутствие Игоря немного сковывало, и от пения Инга отказалась наотрез. Зато она могла всецело посвятить себя музыке, что пойдет на пользу группе. Когда ей надоедало играть, а ему рисовать, они говорили или молча разглядывали рисунки. Иногда Игорь рассказывал Инге о каждом из них, о его предыстории, чувствах, которые испытывал процессе создания, порой даже объяснял символы, которых она не замечала.
— Здесь все так четко и осмысленно. После такой концептуальности музыка выглядит полным бардаком.
— Музыка сама по себе гармония, или как там? Мелодия и гармония, да?
Инга кивнула.
— Какая же необходимость что-то домысливать? – он усмехнулся.
— Но разве ты изначально не знаешь, что будешь рисовать?
— Редко. Максимум – подборку цвета, если это вообще в цвете. А так – рука ведет и куда-то приводит. Такой подход непрофессионален. Разумеется, если никакой идеи в голове нет, а просто хочется порисовать. Если идея есть, я ее отображаю.
— Прорисовываешь композицию?
— Бывает, но чаще ленюсь.
— У меня лишь однажды таким образом получилась песня – я четко знала, что хочу создать, как это должно выглядеть: вступление, куплет, припев, соло из четырех тем и заключение, причем должно это быть похожим на сонату, но остаться песней! И как ни странно, получилось.
Подруга спрашивала, кто он, откуда, где работает и работает ли вообще, женат ли… Инга с удивлением осознала, как мало знает о нем и не хочет знать больше. О чем же они говорили все это время? Неужели только о музыке и живописи? Нет, о снах и книгах тоже говорили. Игорь читал Инге свои стихи и уговаривал ее спеть песни, которые знакомы ему лишь мелодически, но она не могла решиться. Это человек из другого неведомого мира, но каким-то непостижимым образом их миры пересеклись, и возникло ощущение, что так и должно быть, словно они сто лет знакомы и встретились после долгой разлуки.

***

Они не обменивались телефонами и никуда вместе не ходили. Инга всегда покидала зал чуть раньше, а Игорь лишь изредка провожал ее на остановку и никогда не предлагал встретиться вне актового зала. Ей самой такая мысль в голову не пришла, для нее Игорь был естественным именно здесь, на подоконнике или у рояля, она представить себе не могла его вне этой обстановки. Или себя с ним где-то еще.
– Ты что же, относишься к нему как к предмету мебели! – прыснула подруга. – Ряд кресел, Игорь, окна и рояль!
Ее пытались заставить видеть в нем кавалера или хотя бы друга, но Инга не понимала, кого она в нем видит. Она могла сказать ему такое, чем не делилась ни с кем и чувствовала, что и он доверяет ей. Разве это не есть «впустить в жизнь»?
Их общение длилось чуть больше месяца. Потом Инга заболела и неделю не выходила из дома. Только тогда она поняла, как скучает по Игорю, как его не хватает. Она чувствовала себя виноватой, что не может предупредить его. И вдруг мозг пронзила острая мысль: а вдруг он больше не придет? Походит пару дней, порисует, да надоест ему… а ее все нет и нет, и он уйдет и никогда не вернется. Температура, казалось, подскочила до сорока. Хоть вставай и беги в этот несчастный клуб. Знать бы, что за тетя Шура, позвонить ей… тете Оле она звонить не станет – вдруг для нее будет новостью присутствие Игоря в актовом зале?
Едва оклемавшись, Инга полетела в клуб. Смутный страх и нетерпение боролись в душе, даже слегка подташнивало от волнения. А вдруг, едва открыв дверь, она поймет, что Игоря нет в зале? Что тогда? Коридоры вились бесконечно, лампы с потолка отбрасывали черно-белые полосы… свет и тень.
Руки дрожали, пока она сражалась с замком. Перед взором предстали бесконечные кресла, струящиеся к сцене, черный рояль и драпировка занавеса. Все как всегда. Игорь по-прежнему неощутим, даже если он здесь. Игорь сидел, где она и ожидала его увидеть. Инга смотрела на него невидящим взглядом, различая только силуэт и все еще боясь поверить собственным глазам. Какое-то время оба молчали. Потом он плавно спрыгнул с подоконника, и они медленно пошли навстречу друг другу. Секунды ползли как улитки, но почему-то никто не смел их торопить.
— Куда же ты пропала? Я так волновался! Уж не случилось ли чего?
— Да нет, просто грипп, — последовал ответ, — ничего страшного.
— Дай-ка номер телефона, а лучше двух, чтоб не переживать.
Они вдвоем сели на рояль, зная, что ни играть, ни рисовать сегодня не получится. Хотелось поговорить. Нашлось много тем для обсуждения, которые она сейчас не может припомнить. Ей просто нравилось сидеть рядом с ним на рояле, слушать его голос и чувствовать себя уставшим странником, наконец-то вернувшимся домой. Игорь показал ей рисунки, появившиеся за неделю ее отсутствия. Она сразу увидела, что в них нет музыкального элемента, хотя мысль эту в сознании еще не оформила и не могла сказать, в чем конкретно это проявилось. Рисунки стали более четкими, статичными, резковатыми, монументальными… и почему-то казались более естественными и традиционными, чем навеянные музыкой.
— Я ничего не могу объяснить, я тупица! – посетовала она.
— Дело не в этом. Ты просто слишком остро чувствуешь, а слов для этого нет. Видимо, особенность музыкального восприятия…
— Битие определяет сознание.
Он засмеялся. А потом повисла тишина. Странная, внезапная.
— Знаешь, я скучал по тебе… – вдруг нарушил ее Игорь.
На следующий день, наигравшись и нарисовавшись, они пошли гулять по парку. Потом ходили в кино, сидели в кафе, в пиццерии, в кофейне… казалось, это невольное расставание, эта свалившаяся на Ингу болезнь, сдвинула их отношения со странной, но по сути мертвой точки. Инге много раз хотелось спросить Игоря: «Тебе не кажется, что потерялась изюминка нашего общения?», но она так и не решилась. Передумывала в последний момент, когда эта фраза уже готова была сорваться с языка. Вместо изюминки открылись новые горизонты.
— Милая моя, тут что-то не так, — анализировала ситуацию подруга, — говоришь, он симпатичный, не женат и не разведен, талантлив и пор один? Почему завалялся? Может, голубой? Сама знаешь эту богему!
— Знаю, — усмехнулась Инга, — сама к ней отношусь, наверное.
Она очень привязалась к Игорю, и когда на горизонте замаячила поездка в Швецию, он был единственным сдерживающим фактором. Точнее, удерживающим. Очень запомнился Инге тот пасмурный апрельский день: она сидела за роялем, а Игорь, как обычно, на подоконнике. Доиграв очередную песню, она собралась с духом и рассказала о предстоящем отъезде. Игорь, выслушав ее, какое-то время молчал – она слышала лишь шелест карандаша по бумаге. Потом спрыгнул с подоконника, прошелся от окна к роялю и обратно, вернулся к роялю и, облокотившись на него, посмотрел в глаза подруги.
— Это правильно, — тихо произнес он, — надо выбраться из этого болота, попробовать свои силы. Это интересно и полезно.
— Я понимаю, но боюсь, — неожиданно для себя призналась Инга.
— Не бойся, — он погладил ее по щеке, — ты талантливая образованная девушка. Нельзя гнить здесь, надо учиться летать.
В его улыбке было столько нежности и грусти, что она чуть не заплакала. Ей хотелось закричать: поедем со мной, мне так спокойнее! Но в качестве кого и на какие деньги? Нет, это глупо – даже заикаться об этом, только душу травить себе и ему. Вместо этого она прошептала:
— Не забывай меня, пожалуйста. Я же не навсегда уезжаю, но когда вернусь – не знаю. Звони мне, пиши. И я буду звонить… обязательно.
— Конечно, я же теперь знаю твой телефон, — улыбка его получилась грустной и недоверчивой. «Ты не вернешься», — прочла в ней Инга и хотела тут же переубедить, но как переубеждать в невысказанном?
В день отъезда ее провожали только родители. Само путешествие Инга помнила смутно: аэропорт, таможня, самолет, машина, люди, непонятная речь, чужие места.
— Ты засыпаешь или просто о чем-то задумалась? – Игорь выдернул ее из нахлынувших воспоминаний, коснувшись руки. Порой казалось, они могли вовсе не говорить – взглядов и прикосновений вполне достаточно.
— Нет, не сплю, — засмеялась она, — вспомнила, как мы с тобой познакомились.
— А, да… веселая история была! – согласился он и тоже засмеялся. – Кто бы мог тогда подумать, чем все закончится…
И оба расхохотались.
— Хотя, думается мне, все только началось, — он зевнул, — ты как хочешь, а я пойду, посплю, замерз уже.
— Иди, я еще немного посижу.
Чужая страна, чужие нравы и люди, а дома Игорь. Из плюсов Инга сразу выделила для себя два: возможность заниматься любимым делом и отдохнуть от русской речи. Именно речь (примитивная и матерная) раздражали ее больше всего. Она не помнила, когда в последний раз шла по улице или ехала в автобусе без плеера. А здесь речь совсем другая и дело не в том, что она непонятна – уже через пару дней нахватались местных словечек и стали понимать самое простое. Дело в мелодике, в интонации, в манере произнесения. Язык хоть и показался ей грубоватым – не такой, как немецкий, — но удивительно мягкой была сама речь.
— А я вообще забугорный базар только в кино слышал, — буркнул Тимур, — заграницей ни разу не был.
— А я был, но не в тех краях, — ответствовал Мракобес, — в Греции с родичами отдыхали.
Круза они не встретили, поэтому вокалиста пришлось искать из местных. Этим занялся привезший их сюда швед. Так и появилась Ефинда. Разумеется, Мракобес незамедлительно влюбился в красивую шведку, а поскольку языка не знал и по-английски объяснялся из рук вон плохо, то обожание его ограничилось красноречивыми взглядами и жестами. Ефинду новый воздыхатель веселил. Похоже, к воздыхателям ей не привыкать, и относилась она к ним с изрядной долей цинизма.
— Было б на кого западать, — не понял товарища Тим, — она как белый гриб среди поганок. В России на нее бы никто внимания не обратил.
Шведы оказались совсем не такими, как русские, и, разумеется, дело не только во внешности. Деловые отношения и все, никакого чая на репетициях, никаких посторонних разговоров с ними не получалось, хотя попадались и более общительные люди. У Инги с Ефиндой отношения сложились – после репетиций они часто заходили в бар выпить пива и поболтать.
— Я сперва подумала, что ты из Италии, судя по внешности, — прищурилась вокалистка, — русских вроде от нас не отличить…
В одно из таких доверительных заседаний она предложила Инге поиграть в ее собственной группе – чисто женской. Хоть команда и существует давно, ими никто не интересовался.
— Материального стимула не обещаю, — покачала белокурой головой Фини, — но опыт не помешает. Девчонки хорошие, музыканты классные, так что думаю, сыграемся.
А почему бы и нет? Время есть, можно его с пользой провести…
Так и познакомилась она с Норой, Сельмой и Бэки. Девчонки действительно хорошие и музыканты невероятные, особенно Ингу потрясла Нора, гитаристка. Девушек-гитаристок в принципе немного, а уж Инга и вовсе ни одной не встречала. Да еще таких – зеленоволосых, в пирсинге и татухах. Сельма – барабанщица – оказалась самой веселой участницей коллектива и сразу потянулась к Инге, но по-английски говорила с трудом, и ей требовалось много времени подобрать нужные слова и связать их в предложение. Работа мозга отчетливо проступала на ее почти детском лице и незамедлительно выражалась в жестах, а улыбка не сходила с губ – казалось, она сама над собой смеется, хотя бы потому, что так плохо говорит. Инге ужасно нравилось смотреть, как Сельма размахивает руками, смотрит в потолок, будто силится там прочитать забытые английские слова и при этом улыбается, медленно и почти по слогам произнося какую-то фразу. Иногда она не договорила, заходясь в приступе хохота, но Инга ее понимала.
Поскольку работы у клавишника в группе не так уж много, Инга успевала и там и сям. Однако уже через несколько недель сделала для себя пару неутешительных выводов: во-первых, швед, еще привозя их сюда, говорил, что ему нужны гитарист, клавишник и ударник, а не группа целиком. Скоро он рассортирует их по разным проектам. Пока им просто дают возможность освоиться и разыграться, показать себя – рядом постоянно толкутся люди с лейбла и менеджмент. Во-вторых, самой Инге группа Ефинды начала нравится больше ее собственной. Точнее, группы Тима – она никогда не считала себя полноправным участником. Фини проявила себя выдающимся организатором и прирожденным лидером. И как у них все хорошо! Никто не впадал в амбицию – все делились идеями, каждую отрабатывали, ко всем относились с вниманием и уважением, играли много. Атмосфера всегда веселая, дружелюбная. Инга даже забыла, что она приехала из другой страны, что эти люди говорят на непонятном языке (между собой они часто общались на шведском, а потом Фини передавала Инге суть). Она забыла, что едва знает этих девчонок, что друзьями они никогда не были и вряд ли станут. Когда она играла с ними, ей было все равно, кто они, откуда, на каком языке говорят и во что верят, о чем мечтают и чем живут. Музыка связывала их незримой нитью и создавала из них единый организм, подчиненный неведомым законам. В музыке они становились единым целым, не теряя при этом индивидуальности.
Инга не успела поделиться своими выводами с ребятами: они уже пристроились кто куда и, похоже, сами этого не заметили. Тим играл в прогрессивной команде, а Мракобес стучал у блэкушников, которые его буквально на руках носили. Никто никому ничего не говорил – все успевали пахать на два фронта, но чувствовалось, что репетиции стали вялыми, отдачи все меньше и обнаружилась нехватка идей. Русские идеи утекли в шведскую музыку, и никто не вздыхал по этому поводу.