Спаси меня

1 Последний ужин Вальдьеров

Я всегда думала, что у разорения есть звук.

Не цифры в долговых книгах. Не сухое покашливание нотариуса. Не даже истеричный шёпот матери за запертой дверью, когда она думает, что никто не слышит.

У разорения есть другой звук.

Он похож на звон серебряной ложки о тонкий фарфор в слишком большом обеденном зале, где за длинным столом сидят всего четверо, а кажется — будто пустота расселась на всех стульях сразу.

Я сижу прямо. Спина натянута, как струна. Пальцы лежат по обе стороны от тарелки, и только я одна знаю, чего мне стоит держать их неподвижно.

В былые годы в этом зале по вечерам горели все восемь люстр. Свет дробился в хрустале, тёк по золочёным рамам, ложился на лица гостей, на бокалы, на белые перчатки лакеев. За этим столом бывало по тридцать человек. Смех, разговоры, звон хрусталя, запах мяса, вина, воска, духов.

Теперь горят только две люстры из восьми.

На середине стола — одинокая серебряная ваза с уже начавшими вянуть белыми розами. Их поставили, чтобы создать видимость прежней жизни. Чтобы хотя бы цветы ещё пытались держать лицо за наш род.

Столовое серебро потемнело у тонкой резьбы. На скатерти — едва заметная штопка у края, которую никто, кроме меня, наверное, не замечает. Из шести лакеев подают двое, и оба слишком стара, чтобы скрывать усталость. А суп, который ставят перед нами, пахнет не богатым домом, а экономией.

Мы все делаем вид, что ничего не изменилось.

И именно от этого хочется закричать.

Отец сидит во главе стола. Раньше он заполнял собой пространство так, что даже гости говорили тише. Теперь тяжёлый бархатный камзол висит на его плечах будто на чужом человеке. Его пальцы, когда он поднимает ложку, дрожат едва заметно, но я вижу. Я давно научилась видеть то, что остальные предпочитают не замечать.

Мать напротив него держит подбородок высоко, как на портрете. Жемчуг на её шее старый, фамильный, и я знаю, что дважды за последнюю неделю она приказывала достать шкатулку, а потом возвращала её назад, потому что продать уже почти нечего, а это — последнее, за что она цепляется как за саму фамилию Вальдьер.

Слева от меня сидит Дамиан.

Мой брат.

Безупречный, как всегда.

Тёмные волосы зачёсаны назад, манжеты белоснежные, тонкие длинные пальцы спокойно держат нож. Он ест неторопливо, не роняя ни капли, не выдавая ни одной эмоции. Даже сейчас, когда наш дом трещит по швам, у него такой вид, словно он явился на светский вечер, который его только слегка утомляет.

Я никогда не умела понимать, как ему это удаётся.

— Суп пересолен, — наконец произносит мать, даже не попробовав второй ложки.

Старая Лисса, стоящая у стены, опускает глаза.

— Нет, матушка, — спокойно отвечает Дамиан. — Он просто горячий.

— Я ещё в состоянии различать горячее и солёное, — холодно бросает она.

— Разумеется, — мягко говорит он, и от этого её раздражение только крепнет.

Я опускаю взгляд в тарелку. Поверхность бульона дрожит. Мелкие золотистые круги жира медленно расходятся, ломая отражение свечей.

Когда-то мать бы устроила скандал. Когда-то повара бы сменили немедленно. Когда-то ей было чем подтверждать своё раздражение.

Теперь она только поджимает губы и делает вид, что её слово ещё что-то меняет.

Иногда мне кажется, что весь наш дом превратился в театр, где давно не осталось зрителей, а мы всё ещё упорно доигрываем пьесу о собственном величии.

Отец откладывает ложку.

Это простой жест. Но воздух за столом сразу становится плотнее.

Я знаю этот его вдох. Этот короткий взгляд поверх бокала. Так он всегда начинал разговоры, после которых жизнь делилась на «до» и «после».

— Нам нужно обсудить одно дело, — говорит он.

Мать чуть поворачивает голову. Медленно. Достойно. Как королева, которой заранее неприятно, что её вынуждают слушать плохие новости.

— Если это снова о виноградниках на южном склоне, — сухо произносит она, — то я уже сказала: продавать их нельзя. Это последнее, что удерживает за нами видимость...

— Дело не в виноградниках, — обрывает отец.

И замолкает.

Я поднимаю глаза.

У него серое лицо. Тяжёлые веки. И тот особый взгляд человека, который слишком долго боролся с чем-то невидимым и теперь наконец признаёт: сил больше нет.

Мне становится холодно.

Хотя в зале жарко от каминов.

— Леора, — говорит он.

Ненавижу, когда всё начинается с моего имени.

Я медленно выпрямляюсь ещё сильнее.

— Да, отец.

— Ты получила письмо от дома Аркен?

Я смотрю на него несколько секунд, прежде чем ответить.

Конечно, получила.

Плотный серый пергамент с чёрной печатью. Сухое извещение. Без намёка на любезность, без комплиментов, без попытки смягчить смысл. Дом Аркен подтверждал дату моего прибытия в Дор-Аркен и выражал надежду, что я прибуду без промедления, поскольку дальнейшее затягивание союза не отвечает интересам обеих сторон.

Не «ждём вас».
Не «будем рады».
Не «для нас честь».

Только интересы.

Как будто речь шла не о браке, а о поставке железа.

— Да, — отвечаю я. — Сегодня утром.

Мать резко сжимает салфетку.

Она тоже получила копию. Я знаю. Просто до последнего надеялась, что ужин пройдёт без прямых слов.

— И? — спрашивает отец.

Я чуть склоняю голову.

— Они ждут меня в Дор-Аркене через двенадцать дней.

Тишина.

Такая полная, что слышно, как потрескивает полено в дальнем камине.

— Двенадцать дней, — повторяет мать и вдруг усмехается. — Как любезно. Нам даже дали время попрощаться с дочерью, прежде чем отправить её на край света.

— Кронвельд — часть Эларима, а не край света, — говорит Дамиан.

— Для женщины это одно и то же, если речь о крепости на чёртовых скалах среди ветра и солдатни, — резко отвечает мать.

— Довольно, — тихо, но жёстко бросает отец.

Она замолкает.

Я смотрю на тарелку. Потом — на свои пальцы. Потом снова на отца.

2 Брат, который всегда рядом

Утром дом Вальдьеров выглядит так, будто вчерашнего ужина не было.

Именно это я ненавижу в старых домах больше всего.

Они умеют прятать трещины.

Слуги двигаются тише обычного. Шторы в малой гостиной распахнуты так, чтобы впустить как можно больше света. На столике у окна уже стоит чайный поднос с тонкими чашками, на каминной полке выпрямили покосившуюся вазу, а в коридоре я слышу, как Лисса отчитывает младшую горничную за плохо натёртую латунную ручку.

Всё как всегда.

Вот только я уже знаю: это ложь.

Я сижу у окна в утреннем платье цвета слоновой кости и пытаюсь читать, но уже третий раз смотрю на одну и ту же строку, не понимая смысла. Буквы расползаются, как чёрные насекомые. За стеклом серое небо, влажные ветви старых лип и аллея, по которой ещё вчера я могла идти, не думая, что скоро стану здесь чужой.

На столике остывает чай.

Я не пью.

Не хочу ничего, что пахнет нормальной жизнью.

Дверь открывается без стука.

Только один человек в этом доме всегда позволял себе входить ко мне так.

— Ты уже одета, — говорит Дамиан.

Я поднимаю голову.

Он стоит на пороге в тёмно-зелёном сюртуке, свежий, собранный, слишком безупречный для утра после такого вечера. На нём ни следа бессонницы, ни тени вчерашней тяжести. Только внимательный взгляд и спокойствие человека, который давно принял правила игры и не собирается из-за них ломаться.

— А ты удивлён? — спрашиваю я.

Он чуть улыбается и прикрывает за собой дверь.

— Нет. Я знаю тебя. Ты из тех, кто сначала умирает внутри, а потом аккуратно поправляет манжеты.

Я фыркаю, сама того не желая.

— Очень утешительное описание.

— Зато точное.

Он подходит к столику, наливает себе чай так, будто это его комната, его утро и его право — заполнять собой тишину.

Вообще-то так было всегда.

Когда мы были детьми, Дамиан заходил ко мне с разбитыми коленями, украденными с кухни пирожками, новостями, сплетнями и безумными идеями. Когда я болела, он приносил мне книги. Когда меня впервые оставили одну на большом приёме, где каждая взрослая женщина смотрела на меня как на будущий товар, он нашёл меня на балконе и сказал: «Не стой так, будто тебя сейчас съедят. Смотри на них, как будто выбираешь, кого первой пустить в дом, а кого нет».

С ним всегда становилось легче.

Даже теперь.

От этого я злюсь на себя ещё сильнее.

Потому что легче мне быть не должно.

Он садится напротив и несколько секунд просто рассматривает меня поверх чашки.

— Ты бледная.

— Спасибо. Приятно знать, что хотя бы это во мне пока заметно.

— Леора.

— Что?

— Не начинай кусаться с утра.

— А когда можно? После обеда?

Он ставит чашку и откидывается на спинку кресла.

— Значит, совсем плохо.

Я отвожу взгляд к окну.

Да. Плохо.

Но признать это вслух — значит сделать всё реальнее.

А мне и без того слишком ясно слышно каждую секунду, приближающую Дор-Аркен.

— Я пришёл не спорить, — говорит он уже мягче. — И не уговаривать тебя снова смотреть на всё как на великое счастье. Вчера и так было достаточно лицемерия.

Я поворачиваюсь к нему.

— Вот как? И ты решил подарить мне немного правды?

— Именно.

Он вытаскивает из внутреннего кармана сложенный лист и кладёт его на стол между нами.

— Что это?

— Всё, что мне удалось узнать об Аркенах.

Я смотрю на бумагу, но не беру.

— Откуда?

— У меня есть глаза, уши и привычка не проживать жизнь, хлопая ресницами в пустоту.

— Дамиан…

— Леора, — перебивает он уже серьёзнее, — ты едешь не в дом, где тебя встретят музыкой. Не в столичный особняк с кружевами, комплиментами и фальшивыми улыбками. Ты едешь в крепость. Это разница.

Я всё-таки протягиваю руку и разворачиваю лист.

Несколько имён. Короткие пометки. Резкие, чёткие строки, написанные его почерком.

Эдран Аркен — наследник. Сдержан. Холоден. Не любит шума. Не терпит слабости и глупости.
Рэйгар Аркен — старший брат. Командует гарнизоном. Опасен. Прямолинеен. Не забывает оскорблений.
Марет — старшая ключница. Влияет на весь дом. Любима прислугой. Не тронешь её — не тронут тебя. Ошибёшься с ней — получишь войну в коридорах.
Ниже ещё несколько имён: лекарь, эконом, старая родственница Аркенов, командир внутренней стражи.

У меня холодеют пальцы.

— Когда ты всё это успел?

Он пожимает плечом.

— Пока отец ещё делал вид, что у нас есть выбор, я предпочёл не делать вид, будто жить можно только надеждой.

Я молчу.

Не знаю, что чувствую сильнее: благодарность или раздражение оттого, что он подумал об этом раньше меня.

Дамиан замечает моё выражение и чуть склоняет голову.

— Ты обиделась.

— Нет.

— Да.

— Я не обиделась, — отвечаю уже ровнее. — Мне просто неприятно понимать, что все вокруг готовились к моей отправке, пока я ещё пыталась верить, что разговоры останутся разговорами.

В его взгляде мелькает что-то очень короткое. Почти сожаление.

Почти.

— Я бы предпочёл, чтобы это не понадобилось, — тихо говорит он. — Но я не мог позволить тебе уехать слепой.

Слепой.

Слово царапает.

Наверное, потому что я и правда чувствую себя именно так.

Я кладу лист обратно на стол и смотрю на него.

— Ладно. Допустим. И что мне с этим делать?

На этот раз Дамиан не улыбается.

Он подаётся вперёд, локти на коленях, сцепленные пальцы — и вся его поза сразу меняется. Исчезает брат, пришедший поговорить по душам. Передо мной сидит человек, который что-то продумал и собирается вложить это мне в голову так крепко, чтобы уже не вытащить.

— Слушать меня внимательно, — говорит он.

Я замираю.

И именно в этот миг снова чувствую тот лёгкий внутренний холод, что мелькнул вчера за ужином.

Он не пугающий. Не явный. Не такой, чтобы вскочить и отшатнуться.