Спаси нашего сына

Пролог

— Сердцебиение — сто тридцать, — датчик аппарата узи скользит по животу и замирает на несколько секунд под правым боком. Ребенку не нравится — он легонько, но уже ощутимо пинает датчик, заставляя врача усмехнуться. — С характером будет.

Я переспрашиваю, не сразу понимая, о ком она:

— Кто?

— Ваш сын, говорю, будет с характером.

Мой сын.

Слышать это непривычно, я повторяю шепотом «Мой сын. Сын», и пытаюсь представить, каким он будет, когда родится, на кого похожим…

Как назло, перед глазами тут же всплывает лицо его отца, красивое, породистое.

Егор Баринов.

Темные глаза, красиво очерченный рот, ямочка на подбородке. Я помню, как от одного только его взгляда ноги становились ватными, а внизу живота точно бабочки порхали. Да, теперь это не бабочка — теперь это настоящий ребенок.

Я пытаюсь разглядеть его на экране, но вижу только черно-белые линии, складывающиеся в профиль, маленький аккуратный нос, очертание руки, касающейся рта, бусины позвонков.

— Я распечатаю фото, покажете потом папе, — заметив мои старания, говорит врач.

Мое лицо тут же вспыхивает, и я тихо отвечаю ей:

— У нас нет папы. Но фото, пожалуйста, распечатайте.

Ловлю на себе быстрый взгляд врача. Я догадываюсь, о чем она думает. Что мне всего лишь двадцать, что я одета в дешевое платье и плохую обувь, что у меня нет кольца на пальце — и нет мужа. Наверное, решила, что я не успела на аборт.

Удивительно, но я так часто слышу эту мысль от чужих и близких людей, что перестала уже реагировать на эти слова.

Снова перевожу взгляд на потолок, пытаясь не расплакаться. Не хочу, чтобы меня жалели. Это ранит куда больнее, чем тот факт, что мне придется растить сына в одиночку. С этим я почти смирилась.

Только иногда накатывает. Вот как сегодня.

— Все, можете вытираться, заключение вынесу в коридор.

Я сажусь, слегка пошатываясь: в последнее время головокружение появляется часто, и мне требуется минута, чтобы встать, а потом ещё одна — вытереть холодный гель с живота. Опускаю платье вниз, нашариваю балетки и выхожу в коридор, шаркая бахилами.

Душно, мне хочется пить, но бутылка с водой пустая, а в районной женской консультации, конечно, нет никакого кулера.

Сидеть на жестких стульях в коридоре неудобно, и я стою, измученная жаждой и голодом, изучая плакаты на стене.

В последний раз я ела вчера вечером, сегодня нужно было сдавать кровь натощак, и ребенок высказывает недовольство, активно пинаясь. Я знаю, что как только съем что-нибудь, он тут же успокоится, а пока глажу свой тугой живот.

— Потерпи, малыш, сейчас мы придем домой и мама поест.

Через десять минут врач отдает мне заключение. Я складываю его аккуратно в рюкзак и выхожу на улицу. Душно, палит солнце, раскалённый асфальт тает под ногами. Отсюда до моего дома три остановки, я думаю о том, чтобы сесть в автобус, но на проездном закончились деньги.

По дороге захожу в магазин, пересчитываю мелочь в кошельке в третий раз, будто от этого денег там станет больше.

Я знаю, что ребенку нужны витамины, но выбираю только самое необходимое: крупу, масло, хлеб. Вижу, что бананы по акции, неказистые, успевшие потемнеть, но рот, даже несмотря на их не особо аппетитный рот, наполняется слюной, а сын призывно бьёт под самые ребра.

— Хорошо, хорошо, — киваю сама себе, — я возьму.

На кассе вспоминаю, что хотела взять бутылку воды, но это уже выходит за мой бюджет. Ничего, приду домой, там целый кувшин кипяченной воды.

— Триста восемьдесят два рубля, — говорит кассир и я замираю с открытым кошельком.

Мне не хватает пятнадцати рублей. Сердце бьётся учащенно, от стыда все тело сковывает — не пошевелиться.

— Девушка, ну давайте быстрее, очередь же, — кассир смотрит на меня недовольно, я чувствую ее пренебрежительный взгляд, но не решаюсь поднять глаз.

— Давайте, пожалуйста, уберем два банана.

Я снова говорю тихо, не хочется, чтобы меня слышали люди, стоящие в очереди за мной, но кассира это не смущает.

— В смысле, один банан только брать будете? — я мельком смотрю на нее, вижу вскинутые тонкие брови, подведенные черным карандашом, — идите перевешивайте тогда, я не могу такое пробить.

— Девушка, — не выдерживает мужчина, стоящий сзади, — пробейте ей все, я доплачу.

Мне хочется провалиться под землю от стыда. Я вжимаю голову в плечи, отнекиваюсь, но продавец уже пробивает чек, а мужчина протягивает пятисотенную купюру.

Я смотрю на нее, как завороженная, а потом, точно очнувшись ото сна, ссыпаю мелочь из кошелька, мятые купюры и протягиваю их незнакомому мужчине.

— Не надо, — машет он головой, — вам нужнее. Оставьте себе, — и отводит мою ладонь, а мне эти деньги руки жгут.

— Нет, возьмите! — прошу с нажимом, но он отступает, а деньги из моих пальцев падают на пол, разлетаясь по разные стороны.

Монетки катятся под прилавок, к ногам покупателей, а я смотрю на них и плачу.

Опускаюсь неловко на колени, придерживая живот и начинаю собирать их.

Потому что эти деньги — мне нужны.

Потому что мне надо хорошо питаться и кормить своего сына.

Я справлюсь. Мне тяжело, но я смогу, и мне для этого совсем не нужен ни чужой мужчина, который будет за меня платить, ни Егор Баринов, который отказался от нас с сыном задолго до его рождения.

Глава 1.

Ева

— Где ты шлялась?!

Тетя Мила стоит на пороге, уперев кулаки в бока. Взгляд, которым она одаривает меня, не сулит ничего доброго. 

Я пытаюсь протиснуться мимо нее в квартиру, но это тяжело — мешает живот.  А она стоит, как гора, не обойти. 

Я вынуждено останавливаюсь и говорю ей устало:

— Тетя Мила, я очень хочу пить. Пропусти меня, пожалуйста. 

— А я хочу есть! Ты меня совсем не кормишь! Бросила меня одну, сбежала, а я тебе мать родную заменила! — она накручивает сама себя, и голос от слова к слову становится все громче. Слышу легкий скрип соседней двери — значит, тетя Таня подслушивает, она когда наваливается, дверь всегда скрипит. 

Я тяжело вздыхаю.

— Я купила продукты, — и показываю в доказательство пакет. Только после этого тетя отступает, вырывая его у меня из рук. 

Я скидываю, наконец, балетки. В последнее время ноги отекают и вся моя обувь стала тесной, приходится ходить в старых тетиных туфлях, пока не получится купить что-нибудь поудобнее.

И подешевле. 

— Тут нет ничего нормально. Ты опять будешь варить мне пустую кашу? Почему ты вечно кормишь меня кашей? А сама где-нибудь ешь нормальную еду, только бы со мной не делиться! Я хочу мяса, хочу яблоки, сливу!

— Я тоже хочу яблоки и сливу, — знаю, что нельзя отвечать, но все равно не сдерживаюсь.

— Ты моришь меня голодом! Ты хочешь сжить меня со свету, а потом жить здесь со своим байстрюком! Неблагодарная!

Тетя Мила специально повышает голос, чтобы соседи слышали. Скандалы она закатывает мастерски, и всегда привлекает к ним чужих людей, иначе — неинтересно. 

Я прячусь в ванной, чтобы не слышать ее слов, закрываю дверь на шпингалет и устало прижимаюсь к ней.

Ребенок пинается настойчиво, и я шепчу ему:

— Ее нужно пожалеть, она не виновата, мой хороший.

Тетя Мила — родная сестра моего папы. 

Она приезжала к нам в гости, всегда красиво одетая, с уложенными в прическу волосами. От нее пахло вкусными духами, тетя Мила любила и умела красиво одеваться, и всегда баловала меня подарками. Все самые красивые куклы и игрушки, моя первая Барби — все это досталось мне от нее.

Когда я родилась, ей исполнилось сорок три.

Через семь лет, перед первым классом, мы поехали к тете на юбилей. Она жила у моря, мы останавливались у нее каждый год и месяц я купалась, бегала по пляжу и собирала ракушки. Это было самое счастливое воспоминание из детства. 

До города, в котором жила тетя, оставалось всего немного, и папа, несмотря на то, что был поздний вечер, решил поднажать. Моросил мелкий дождь, я спала на заднем сидении, обнявшись с мягким медведем, с которым не расставалась. 

А дальше — дальше была авария. Все, что я запомнила о ней — громкий скрежет металла, а потом наша машина перевернулась, и мир замелькал, встав с ног на голову несколько раз подряд.

Пахло гарью и чем-то неприятным, от этого запаха сжимался предательски желудок и становилось страшно. Мою левую ногу зажало между сидениями, лодыжка попала как в тиски, я не могла ею пошевелить.

— Мам, — позвала я, боясь расплакаться, — пап! Нога!

Но ответить было уже некому. 

Я осталась жить с тетей Милой. 

Она заменила мне и мать, и отца, своих детей у нее не было. Тетя заплетала мне косы, учила играть на пианино, на утренниках всегда сидела на первом ряду и громче всех хлопала. 

Тетя Мила окружала меня любовью, как могла и я любила и ценила ее в ответ. Но пару лет назад ее поведение изменилось. Она стала забывать, куда кладет вещи, могла выйти на улицу в ночной рубашке. Аппетит стал неуемным, а в речи проскальзывали странные фразы.

О том, что тетя медленно сходит с ума, первым мне сказал молодой терапевт, заменявший участкового врача. 

Я помню его жалостливый взгляд и слова:

— Дальше будет только хуже. Послушайте, можно сдать ее в лечебницу, переведете туда пенсию, за ней будет осуществляться уход…

Я жмурюсь сильно-сильно, чтобы его слова не проникали внутрь меня, не отравляли своим ядом. Как это — сдать в лечебницу? Как больное животное? Она же человек? Она воспитала меня, учила писать, читать, она ночами шила наряды для моих кукол, и не у кого во дворе больше не было таких красивых игрушек.

— Нет-нет, — говорю я, отступая, пока лопатки не касаются стены, — нет.

Терапевт пожимает плечами:

— Дело ваше, никто не заставляет.

Жить с тетей стало тяжело. 

Ей всегда хотелось есть, чувства насыщения она не испытывала, а еще тетя стала очень подозрительной. Мне она не доверяет, ей всегда кажется, что я пытаюсь обмануть ее, «сжить со свету». Об этом она рассказывает соседским бабушкам, почтальону, участковому, любому человеку, готовому ее выслушать. А еще тетя потихоньку распродает вещи из дома.

Сначала я не обращала внимания на то, как исчезают красивые статуэтки, старинные маленькие часы, тяжелые медные подсвечники. И только когда она умудрилась вынести в ломбард огромный телевизор, заложив его за копейки, я поняла, что не знаю, что с этим делать.

В институте пришлось перейти на заочное: оставлять тетю надолго нельзя, да и денег не хватало. 

А тут еще — беременность…
Я мою, наконец, руки и выхожу из ванной. Тетя стоит на кухне, повернувшись ко мне спиной, и доедает быстро-быстро банан. Я вижу, что из трех остался один, два она уже успела съесть.

Я ничего не успеваю сказать, - звенит дверной звонок.

Я готовлюсь к тому, что пришел кто-то из соседей и будущий разговор ничего приятного не сулит. Почти после каждого концерта, который закатывает тетя Мила, они приносят к нам по доброте душевной еду, смотрят на меня с осуждением, подолгу сидят на кухне, обсуждая, какая я неблагодарная.

Теперь поводов обсудить меня добавилось — живот уже не скрыть не под одним, даже самым широким платьем. 

Я распахиваю дверь, уже готовая дать отпор любому появившемуся: хватит на сегодня нервотрепки. Я сегодня узнала, что жду сына, что мой ребенок здоров и развивается, как ему положено.

Глава 2.

Егор
После перелета с двумя пересадками больше всего хочется завалиться в кровать. Я открываю окно автомобиля, впуская в салон густые летние сумерки, вдыхаю полной грудью теплый воздух с запахом цветущей полыни и лебеды. 

— Что, соскучился по Родине? — усмехается Вика, — кажется, ты становишься слишком сентиментальным.

— А только и прежде и ныне милей мне моя сторона, — цитирую я, но вряд ли Вика узнает в этих строках Твардовского. 

Я и вправду соскучился по дому. Последние несколько месяцев проходят в перелетах между Москвой и Дюссельдорфом, и вот теперь, когда, наконец, договор подписан и можно выдохнуть, я хочу провести пару недель здесь, в родном городе.

Вика же… Она приехала со мной совсем с другой целью. Ей хочется познакомиться с моей семьей. На правах постоянной девушки.

Не сказать, чтобы я этого хотел. Или был сильно против.

Если честно, то мне по барабану. 

Знакомство с родителями не сыграет решительно никакой роли в наших с ней отношениях. 

Жениться я не тороплюсь, хотя подозреваю, что Вика именно этого и ждет — предложения в кругу семьи. 

Усмехаюсь, глядя искоса на свою спутницу. Черные, коротко стриженные волосы лежат в идеальной укладке, свежий макияж, точно и не было этих двух пересадок и изнурительного перелета с постоянной турбулентностью.

Вике тридцать два, и она работает ведущим юрисконсультом в моей фирме. Нынче не модно спать с секретарями, шутит обычно Вика, и в этом есть доля правды.

До дома мы доезжаем за сорок минут: ночью город пуст и почти нет движения, в отличии от бессонной Москвы. 

Квартиру к моему приезду подготовили, я открываю дверь, впуская первой Вику. Она по-кошачьи оглядывает жилье, обходя каждый уголок.

— Ну что, совпало с твоим представлением обо мне? — поглядываю на гостью, прислонившись к косяку, — или ты ожидала увидеть огромную кровать в центре комнаты и красный балдахин?

— Фу, как пошло, — фыркает Вика, подходя ко мне и касаясь рубашки острыми коготками, — скорее, наручники и плетку.

Наступает моя очередь усмехаться: не знаю, чем так запал в душу женскому роду фильм про все оттенки плеток, но мне кожаные шнурки на заду не в прикол. 

Вика медленно расстегивает пуговицы на моей рубашке, глядя призывно в глаза, а я качаю головой:

— Прости, малыш, но я хочу в душ и спать.

Кажется, кто-то вдолбил в ее красивую голову, что если показывать свой непомерный сексуальный аппетит, то у любовника точно снесет башку от счастья. Но все должно быть к месту, и сейчас я в первую очередь хочу выспаться.

На завтра назначена куча дел: нужно заехать в офис, проверить, как идут дела. Пока меня нет, обязанности по ведению дел лежат на плечах у Дениса, моего друга, и я уверен, что он справляется, но избавиться от желания все контролировать, не могу.

Это мой бич: я хочу знать досконально, что творится в моем деле. К счастью, это не распространяется на личную жизнь людей, домашним абьюзером я не стану.

Похоже, я засыпаю прежде, чем лицо успевает коснуться подушки. Сквозь сон слышу, как Вика разбирает свои вещи, обставляет косметическими склянками ванную комнату. На то, чтобы снять макияж и привести себя в порядок, требуется время, но я уже не замечаю, в какой момент она оказывается рядом и засыпает.

Утром за мной заезжает Денис.

Из-за разницы во времени я встаю только после его настойчивого звонка в дверь.

— Черт, который час? — спрашиваю друга, а тот только ржет, глядя на мое заспанное лицо:

— Баринов, ты совсем расслабился? У нас совещание через час, а ты только из постели вылез. 

— Угомонись, — морщусь, — я тебе не девка, сейчас соберусь.

Десяти минут мне хватает, чтобы сполоснуться в душе и умыться, еще десять — переодеться в костюм. В нерабочее время я предпочитаю носить футболки и джинсы, но на работу всегда иду строго при параде — одна из моих привычек, впрочем, не самая дурацкая.

— Вика, я уехал, — кричу ей, захлопывая дверь. Денис закатывает глаза и изображает меня жеманно:

— Вика, я уехал, — а я отвешиваю ему щелбан, — когда она окрутит тебя и выдастся замуж? — ржет он, — где ты нашел эту акулу юриспруденции? 

— На хедхантере, — усмехаюсь в ответ. Мы спускаемся на лифте до парковки, где стоит «ауди» Дениса.

— Я думал, в «одноклассниках», прислал ей свою фотку с лучшего ракурса. Даст ист фантастиш, йа, йа!

Ржем, как два придурка, а потом я рассказываю новости о нашем проекте в Германии. Мы успеваем за две минуты до начала совещания, и пока я усаживаюсь во главе стола, передо мной уже стоит большая чашка с латте и два кубика сахара. 

Что-то, а секретари у нас знают все о шефовых привычках. 

День пролетает незаметно, и я быстро втягиваюсь в работу, лишь иногда подвисая на некоторых словах — забываю русский перевод. В обед на моем автомобиле приезжает Вика, в головном офисе она еще ни разу не была. Я вижу, что она ходит здесь на правах моей женщины, оценивает секретаря, но ничего не говорит, — хватает ума.

Я жутко не люблю сцены ревности. Для меня любой намек на неверность — это прямой повод разорвать отношения и перестать общаться с человеком. Обмана я не потерплю и сам не собираюсь вести себя по-скотски.

И тут, совершенно не к месту, вспоминаю ее. Девушку, которая запала мне в душу куда сильнее, чем я ожидал, а потом туда же и плюнула. 

Воспоминания мелькают как калейдоскоп: русые густые волосы, большие, чистые глаза, тонкие пальцы… 

Хватит, Баринов, приказываю себе мысленно, ты совсем расслабился. Нечего думать об этом, с ней все ясно: ты просто ошибся, не разглядел гнилое нутро, повелся на фантик. 

Поверил, что она чистая и честная. 

От этого горько вдвойне. 

Под конец дня чувствую себя, как выжатый лимон. 

— Мы поедем домой или будем ночевать здесь? — Вика садится задницей на мой стол, покачивая туфлей. В разрезе юбки видно кружево чулок, и я провожу рукой по гладкому капрону, плотно обтягивающему ее стройные ноги. 

Глава 3

Егор.
Ситуация хуже не придумать.

Мне кажется, что я ослышался — о каком сыне говорит Ева?
Злость накатывает волной, я не могу отвести взгляда от ее округлого живота, от выступающего пупка в самом его центре. Платье на ней вымокло, и судя по всему она стоит тут уже давно. Черт!

Но какое отношение я имею ко всему этому?
Какое право она имеет вламываться в мою жизнь и что-то просить? Неужели ей настолько пофигу? Совесть спит мертвым сном?  

Треск, с которым рушится Евин светлый образ, до сих пор стоит в ушах, и этот звук не перекрыть нервному цокоту каблуков Вики об асфальт. Она останавливаясь рядом со мной, я ощущаю, как ее грудь касается моего плеча, а над головой появляется раскрытый зонт. Теперь вода не льется за шиворот, хотя у меня полыхает так, что огнетушитель тащить надо. 

На Вику не смотрю — чужой беременный живот магнитом притягивает все внимание. Тревожное «а если» бьет под дых.

Я всегда относился к вопросам предохранения серьезно, мне нафиг не нужны лишние проблемы: всякие девицы могут попасть на пути, с моим доходом я лакомая добыча для проходимок. 

И сейчас я просто не могу принять случившееся. Мы предохранялись. Это железно. 

— Егор? — я слышу в Викином голосе истерические нотки, она пытается сдержаться, но не выходит. Не хватало еще тупой бабской истерики, мне хочется, сказать, я и сам не рад ни черта!

— Подожди меня в машине, — протягиваю ей не глядя ключи.

Долгая пауза.

Я уже готов сорваться, все внутри клокочет, и нужна только последняя искра, чтобы разгорелся пожар. Но Вике хватает ума — она берет молча ключи, и аккуратно обходит по широкой дуге Еву. Во всем этом жесте сквозит ее отношение, и если бы взгляды могли убивать, от Евы осталась бы только кучка пепла. Может,  и от меня тоже. 

Наконец, хлопает дверца машины, Вика устраивается на переднем сидении и отворачивается, создавая для нас иллюзию уединения. 

Теперь я подхожу вплотную к Еве, но живота не касаюсь. Кажется, стоит только соприкоснуться с чужим телом, внутри которого прячется живое существо, и я уже точно буду иметь отношение к этой беременности. Глупое суеверие, тупое чувство.

— Что тебе надо?

Сейчас я могу рассмотреть ее лучше. Она почти не изменилась с нашей последней встречи, беременность почти не испортила фигуру Евы, не затронула ее внешности. Тонкие черты лица, тяжелые русые волосы, большие глаза. Когда-то казалось, что они полны наивности, открыты и чисты.

Сегодня я думаю, что дурак, болван, идиот — я просто видел то, что желал видеть. 

Она молчит, только смотрит на меня, и от этого взгляда некуда скрыться, а мне заорать хочется — ну почему ты оказалась такой, Ева? Все же могло быть по-другому, по-нормальному, по-человечески!

— Если ты решила постоять и помолчать, то выбрала не самое подходящее время и место, — наконец, произношу. Пауза слишком затянулась, к чему эти театральные эффекты? 

— Я бы никогда не пришла, — говорит она тихо, так, что мне приходится читать по губам, своему слуху я уже не доверяю, — если бы не обстоятельства. Нас с тетей хотят выселить из квартиры…

— Стоп, стоп, стоп, — я вскидываю руки, перебивая ее. Вижу краем глаза, как за спиной Евы, в автомобиле, Вика все же не сдерживается и поворачивается в нашу сторону и одаривает долгим взглядом, — а почему, собственно, я должен тебе помогать.

— Ты не должен, — мотает она головой, и мокрая прядь прилипает к ее щеке, — ты ничего не должен. Просто я думала… Это же твой сын.

Ее руки с тонкими, изящными пальцами накрывают живот. Наверное, ей холодно, думаю я, замечая, что женские предплечья покрываются мурашками. Мы выбрали неудачное место для общения, какой бы не была она обманщицей, в первую очередь — она беременная женщина.

Я готов думать о чем угодно. Только не о сыне.

Не о том, что мне пытаются подсунуть другого ребенка и повесить чужие проблемы. Но от реальности не убежать, а я не сопляк, чтобы притворяться.

— Ева, — говорю и запинаюсь. Мне нравилось ее имя. Тогда. Не сейчас. — С чего ты взяла, что это мой ребенок? Ты думаешь, я в это поверю?

Ее глаза становятся совсем большими, я замечаю, что в уголках скапливаются слезы. Терпеть не могу сцены, но этим меня не проймешь.

— Ты можешь верить или не верить, но это твой сын. Если ты не можешь мне помочь, то ничего, мы разберемся.

Она отступает, а потом разворачивается и уходит.
Вот просто так, — берет, гадство, и уходит! А я, настроенный если не на войну, то на полноценное сражение, остаюсь смотреть ей в спину и ни фига не соображаю.

Сажусь в машину, глядя прямо перед собой. 

В башке пустыня, все сожжено дотла, все вымерли.  

Нет, ну так не может быть! Если бы она спорила, кричала, топала ногой и пыталась шантажировать, я бы знал, что делать. А сейчас что? 

Вика спрашивает что-то, но я не соображу, слова вообще ничего не значат. Я вижу только удаляющуюся под дождем фигуру, без зонта, замечаю, что она обнимает себя руками. Там, где кончается свет фонарей и наступает летняя, мокрая ночь, — там темно и небезопасно, особенно женщине, особенно с ребенком под сердцем.

О чем она говорила? Что у нее проблемы с тетей? Их выгоняют из квартиры? 

За коммуналку не платят, что ли? Ну, сколько ей понадобится, чтобы закрыть этот вопрос, думаю, я не обеднею от этой суммы.

Черт, она уже успела скрыться за поворотом, там парк, дурацкий, а время позднее. На крыльцо выходит Денис, курит, глядя в нашу сторону и машет рукой.

Решение приходит молниеносно. 

— Вика, — я оборачиваюсь к ней. Она замолкает на полуслове, лицо нахмуренное, а после моих слов станет еще хуже. Но я уже решил. — Тебя Денис отвезет. Не обижайся.

— Баринов, — шипит она, — ты в своем уме? Я тебе этого не прощу никогда!
— Я себе тоже не прощу этого, — отвечаю я. 

Вика ждет, что я передумаю, мы схлестываемся взглядами, но она сдается. Выходит, громко хлопая дверью, а я стартую с места.

Глава 4.

Ева

Дорогу до дежурной части я почти не помню. Адрес Баринов находит сам в телефоне, и едет туда по навигатору, а я тихо радуюсь, что сейчас не одна. Не представляю, как мне пришлось бы переживать все в одиночку, недавнего разговора с участковым хватило, чтобы отбить всякое желание обращаться за помощью в полицию.

Думать о тете рядом с Егором невыносимо сложно, он заполняет собой все пространство, в автомобиле, в моей голове, не оставляя свободного места.

Его знакомый аромат отзывается теплом в животе, и даже сын в его присутствии, кажется, становится спокойнее. Я кладу руку поверх кофты, ловя привычные ощущения.

В отдел полиции я вхожу первой: Егор ищет место, где припарковать автомобиль: небольшая стоянка перед участком забита служебными авто. Уставший дежурный смотрит на меня недовольно, я отвлекаю его от просмотра смешных видео в телефоне.

— Ограбили? — первый вопрос, который он задаёт в ответ на мое приветствие. Ну почему у них нет хотя бы толики сочувствия? Этот полицейский молодой, здоровый, симпатичный — я не жду от него соучастия, но хотя бы не такого, полного равнодушия, настроя?

— У меня пропала тетя, — я роюсь в рюкзаке в поисках своего и тетиного паспортов, наверное, они понадобятся оба. Жаль, что нет свежих фотографий тети Милы, но я прихватила с собой пару старых полароидных снимков — лучше это, чем ничего.

— Когда?

— Сегодня вечером, — заветные документы, наконец, находятся и я протягиваю их в небольшое окошко в стекле.

— Пфф, гражданочка, — усмехается дежурный, я не могу разобрать по погонам его звание, — приходите через три дня, если ваша тетя не вернётся. Тогда и оформим.

Я так и стою с протянутой рукой, но он снова берет в руки телефон, показывая демонстративно, что разговор окончен.

— Но…

— Три дня, — чеканит уже громче, а я растерянно смотрю на него. Какие три дня? За это время может случиться что угодно! А полицейский и слушать меня не желает, прибавляет громкость телефона, будто меня и нет вовсе.

Хлопает дверь за моей спиной, я слышу уверенные шаги Баринова, а следом и его голос:

— Все в порядке? — Егор становится рядом, невзначай касаясь моего плеча. От него исходит аура спокойствия и силы, но этого слишком мало, чтобы я смогла сдержаться.

— Нет, — говорю громко, потому что ещё чуть-чуть и у меня начнется истерика. Я столько всего пережила за эти дни, но добивает меня не это, добивает элементарное отсутствие помощи от людей. Почему они все такие черствые, равнодушные? Разве сделали мы с тетей Милой кому-то что-то плохое?

— Нет, меня хотят выселить из квартиры, к нам приходят какие-то бандиты, угрожают мне и ребенку, тетя пропала, а он не хочет брать заявление, потому что не прошло три дня! Ничего не в порядке!

Слезы из глаз льются горячим солёным ручьем, я закрываю лицо ладонями и бессильно опускаюсь вниз, прижимаясь к стене. Сил моих больше нет.

— Гражданка, со словами-то поаккуратнее! — возмущается дежурный, — здесь отдел полиции, а не женская консультация!

От неудобной позы сын возмущённо бьёт под ребро, и я охаю от болезненного толчка. Он такой маленький — но такой сильный, и мне становится перед ним стыдно, что я расклеилась. Я — большая и взрослая, это я должна его защищать и быть сильной… Только это так тяжело и так трудно!

— Ева, — Баринов опускается рядом, я вижу его глаза сквозь пальцы, но руки убирать не тороплюсь. Заплаканное лицо, наверняка, раскраснелось, и выгляжу я не лучшим образом, а, впрочем, какая разница? — Сейчас мы все оформим, поднимайся.

Его ладонь, большая, горячая, сжимается вокруг моей руки, которая смотрится крошечной на его фоне. От его прикосновения нестерпимо жарко, но от этого жара хорошо, а не плохо, он успокаивает. Егор помогает мне подняться, а потом отходит, увеличивая между нами дистанцию. Словно боится, что я приму его помощь за желание быть с нами или начну на него вешаться.

— Давайте листок или бланк, что у вас там? Мы будем писать заявление, — Баринов обращается уверенно к дежурному, сейчас по нему видно, что он владелец крупного бизнеса, и отослать его восвояси, как меня, не выйдет, — а потом вы его примите. Без всяких сказок про три дня.

— Все равно сейчас никто искать не побежит, — нехотя отвечает дежурный, но листок бумаги протягивает, — ручки нету. Свою используйте. Образец на стене висит.

Егор передает мне лист и ручку, которую вынимает из кармана пиджака, и я устраиваюсь в углу, пытаясь сообразить, с чего лучше начать заявление и стоит ли в нем писать о квартире.

— Пиши все, — словно читая мои мысли, произносит Баринов, — лучше, если это будет зафиксировано.

Я справляюсь за десять минут, подробно расписывая все детали, и одного листка мне не хватает, хотя я и стараюсь писать убористым почерком. Егор, прежде чем отдать заявление, читает его от начала и до конца, и только убедившись лично, что все нормально, просовывает бумаги дежурному в окно:

— Копию нам дайте, что с пометкой.

Мне безумно хочется спать, и видя мое состояние, Егор говорит:

— Иди, жди меня в машине, — и протягивает ключи, — нажми на эту кнопку, потом на эту.

Я киваю, выхожу на улицу, в глухую ночь. Щелкаю брелоком сигнализации, сажусь на переднее сидение и закрываю блаженно глаза.

Ноги гудят, мысли спутаны, сил нет даже рукой пошевелить. Веки становятся такими тяжелыми, что я закрываю глаза и пытаюсь найти удобное положение, чтобы не беспокоить малыша в животе.

Потом, все потом. Сейчас нужно немного отдохнуть.

Краем уха я слышу, как хлопает вдали дверь отделения, а потом голос Егора. Нас разделяет автомобильное стекло, но я очень хорошо слышу его речь.

— Вика, не истери. Ну не могу же я ее бросить! Все, успокойся. Скоро буду.

Егор

В отделе меня кроет.

Равнодушное лицо дежурного, на котором большими буквами читается «шли бы все на фиг отсюда», Евины слезы, Викина ревность.

Глава 5.

Ева.

— И что ты будешь делать?

Алена смотрит на меня с едва скрываемой жалостью и тарелку пододвигает ближе, будто главная задача всей ее жизни — накормить меня.

— Не знаю, — вздыхаю.

Я на этот вопрос в последние дни отвечаю так часто, что слово уже успело набить оскомину на языке. Но я действительно не знаю. После разговора с соседкой все становится только сложнее и запутаннее. Она явно в курсе, что произошло с тетей Милой, только никаких признаний я от нее не добьюсь, хоть ты тресни! И вот как мне быть? Не дверь же ей выламывать.

— Может, полицейским рассказать? Они же ищут тетю? — говорю, ложкой ковыряя суп.

Алена вздыхает, так же, как и я минуту назад:

— Ага, придут к ней менты, соседка твоя скажет, что ничего не видела и не слышала, а тетка твоя больная и для нее это в норме вещей, вот так пропадать.

— А как же дача ложных показаний? Ну неужели никаких способов нет?

— Ну не будь ты такой наивной, Киреева, ну ей-богу! Докажи еще, что соседка врет.

— А что же делать тогда?

Аленка встает, поправляя пиджак, выглядывает из подсобки, вслушиваясь в голоса из коридора, а потом поворачивается ко мне.

— А Баринов твой что?

Говорит, чуть понизив голос и морщится. После того, как он со мной поступил, Алена его терпеть не может, и говорит о нем всегда пренебрежительно и все чаще в ключе «ты должна стрясти с него алименты», «устрой ему сладкую жизнь», «козел он, этот твой Баринов». А мне не хочется, совершенно не хочется ни жизнь никому портить, ни денег трясти.

— Визитку оставил. Сказал, звонить…

— Отлично, — фыркает Алена, подходит ко мне ближе и голову наклоняет так, что мы оказываемся с ней лицом к лицу. Аленка красивая, волосы яркие, крашеные в рыжий цвет, только сейчас выражение лица у нее злое, — ни о ребенке не спросил, ни денег не дал, ни помощи не предложил. Не вздумай его простить !

— Я и не собираюсь, — скрещиваю руки на груди, отодвигаясь от Алёны. Мне неудобно и отчего-то неприятно слышать плохие слова в адрес Егора. Я вспоминаю, как он провозился вчера со мной пол ночи, и не могу. Не могу про него сейчас думать плохо. В конце концов, он отец моего ребенка...

— Киреева, я тебя слишком хорошо знаю. Он чуть вежливее, чем с незнакомыми, с тобой поговорит, а ты и растаешь. А потом снова сопли на кулак мотать будешь, как тогда.

— Спасибо за напоминание, — я поднимаюсь, подхватываю тарелку, к которой так и не прикоснулась, и иду работать. Слова подруги задевают, потому что она права. Я ведь уже мысленно его защищаю!

Алена догоняет меня, на секунду прижимается к спине, обхватив тонкими, красивыми руками, я так и стою, замерев, с супом.

— Евка, ну не обижайся ты на меня. Я ж как лучше тебе хочу. Не злишься, ну? Скажи, что не злишься, а то работать не пойду, буду возле тебя теряться.

— Не злюсь, не злюсь, — я хлопаю по ладони Алёну и улыбаюсь даже. Сейчас, ближе чем она, у меня и нет никого. Поэтому ругаться с ней я не хочу.

— Вот и отличненько!

Алена в щеку меня чмокает и работать бежит в зал, пока начальство не заметило ее отсутствия.

А я встаю к мойке, осторожно пристраивая живот — с ним жуть как неудобно мыть посуду, и думаю с грустью, что скоро ребенок станет ещё больше и я перестану вовсе тут умещаться. И что тогда? Я устроена не официально, декретные мне не положены, а на те деньги, что выделяет государство, прожить будет нереально. И с этих мыслей пересказываю на тетю Милу.

После того, как я пыталась говорить с соседкой, остальные жители нашего подъезда мне двери тоже не открыли, и говорить со мной никто не стал. Я ощущала себя больной проказой, от которого все шарахаются в стороны.

Ещё час после я бродила по соседним дворикам. Не особо верила, что смогу найти тетю таким способом, но и бездействовать не могла.

Естественно, тети там не было, и никто из встреченных прохожих ее не видел.

Перемыв накопившуюся посуда, я стянула перчатки, фартук, защищавший живот от брызг воды, выпрямила спину.

Поясницу тянуло от неудобной позы, в которой я долго простояла, в последнее время перерывы приходится делать все чаще.

Выхожу в коридорчик, который отделяет кухню от общего зала, и слышу громкие возмущенные голоса.

Подхожу тихонько к круглым окнам на дверях, так, чтобы не бросаться в глаза, и слегка приоткрываю одну из них, чтобы слышать лучше. Не знаю, может интуиция ведёт меня в это время, но сомнений нет никаких, я уверена, что пришли по мою душу.

— … а если поискать?

Двое мужчин стоят ко мне боком, разглядеть их как следует мешает большая пальма. Я вижу только кепку-восьмиклинку, запомнившуюся мне ещё с того раза. Как они меня нашли? Я никому не называла место своей работы, даже тетя не знает названия ресторана!

— Послушайте, я же вам сказала, здесь никаких Киреевых нет.

Голос Алёны тверд и убедителен, и я бога благодарю, что именно она встретила незваных гостей, а не кто-нибудь другой, иначе меня сразу бы сдали.

— Мы на кухню пройдем, посмотрим там, вдруг ты что попутала, красавица.

Я отшатываюсь резко в сторону, в панике прикрывая рот рукой. Нужно срочно спрятаться, если они зайдут сюда, то сразу меня увидят! От страха сердце колотится так, что не унять, и ладони становятся влажными. Я пячусь обратно на кухню, может, через черный выход сбежать? А если они умнее и ждут меня с той стороны и тогда я прямо в лапы им попаду?

Повара заняты готовой, им до меня и деда нет, заказы идут один за другим. Пока чистой посуды вдоволь, никто и не хватится, что меня не месте нет.

Хватаю сумку с документами и стараясь не шуметь, захожу в раздевалку. Конечно, не в один шкаф со своим животом я не влезу, но есть шанс спрятаться в душевой, заперевшись изнутри. Не включая света, забегаю внутрь, закрываю на засов пластиковую дверь, и замираю.

В душевой влажно и пахнет мужским гелем для душа, под ногами скользкий кафель и я стараюсь ступать осторожно, чтобы не навернуться.