Спасительница преданного лорда-дракона

Глава 1. Ничто не предвещало

Глава 1
Закончить книгу — это всегда маленькая смерть.
Карина откинулась в кресле, глядя на мигающий курсор в конце последней страницы. Половина десятого вечера, за окном ливень барабанил по плафону уличного фонаря, а на экране сияла надпись: «Конец».
Год. Ровно триста шестьдесят пять дней. Две тысячи четыреста страниц черновиков, выброшенных в корзину, три сломанных ноутбука (один она залила чаем от бессилия) и одна депрессия, которая оказалась живучее главного антагониста.
Она потянулась к телефону, чувствуя странную пустоту в груди. Обычно в этот момент хочется плакать или кричать «аллилуйя». Сейчас хотелось только одного — чтобы кто-то подтвердил: это правда, это существует, это не галлюцинация.
Редактор ответил после третьего гудка. Голос у него был сонный, но с нотками привычной готовности к катастрофе.
— Карина, если ты сейчас скажешь, что у тебя опять перекрыт творческий канал и ты хочешь убить героя в шестой главе, я, клянусь, найду твой адрес и застрелюсь прямо на пороге твоей квартиры!
Карина прикрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Голос прозвучал глухо, но с той интонацией, которой она не позволяла себе целый год — интонацией победителя:
— Сдавай патроны. Я закончила.
На том конце провода повисла тишина. Такая долгая, что Карина даже посмотрела на экран — не сбросил ли. Но связь была активна.
— Ты… — голос редактора сел. — Ты издеваешься? Ту самую? С проклятым третьим актом? Где Элиан должен был воскреснуть, но ты мучилась с мотивацией целых четыре месяца?
— Ту самую. — Карина улыбнулась, ощущая, как губы сводит от усталости. — Он воскрес. Достойно. Я даже сама всплакнула над последней сценой. Или это был нервный тик… Не знаю.
Редактор шумно выдохнул, и она услышала, как он зашуршал одеялом — видимо, сел на кровати. Когда он заговорил снова, в его голосе появилось то самое, профессиональное восхищение, которое Карина всегда ловила с особым тщеславием. Он не просто хвалил, он — разбирал на атомы.
— Карина, послушай. Я работаю с тобой восемь лет. Восемь! И каждый раз думаю: ну, это пик. Выше не бывает. Но то, что ты сделала с мифологией этого мира… — он запнулся, подбирая слова. — Ты же там переписала законы физики. У тебя магия не просто течет по венам героев, она у тебя структурирована как архитектура. Помнишь, ты мне скидывала наброски того языка жестов для народа К’ярр? Я сначала подумал, что это бред сумасшедшего. Но сейчас, в контексте всей книги… Это же не просто «любовное фэнтези». Это антропология. Ты создала культуру, у которой есть своя кухня, свои проклятия и свой способ любить. Я вчера перечитывал вторую главу, ту, где героиня впервые видит Подвесные Сады Астарии, и у меня мурашки пошли. У меня, циничного червя, который за карьеру прочитал три тысячи рукописей! Там свет падает так, будто я сам там стою. Господи, Карина… Ты как это делаешь?!
Карина слушала, рассеянно наматывая на палец провод зарядки. Слова редактора лились бальзамом, залечивая микротрещины в ее измученной психике. Он был прав — мир получился плотным, дышащим. Таким, в который хотелось сбежать от реальности, где год не писалась ни строчка, где постоянные дедлайны давили на горло, а муза вела себя как капризная стерва, уезжая в неизвестном направлении без предупреждения.
— Спасибо, — сказала она просто. — Скину файл на почту через пару часов. Спи.
— Не усну теперь. Буду сидеть и ждать. И, Карина… с тебя бутылка.
Она положила трубку и уставилась в потолок. Пустота в груди начала медленно заменяться чем-то теплым. Она заслужила это. Заслужила этот момент абсолютной, бездумной радости.
«Винишко. Хочу», - подумала она.
Не какое-то там коллекционное, выдержанное, под которое нужно подбирать бокал и сыр. А простое, терпкое, красное, в стеклянной бутылке с незамысловатой этикеткой. То самое, которое пьют, откинувшись на диване, включив дурацкий сериал и ни о чем не думая.
Карина накинула джинсы, сверху — свитер, в котором ходила дома, не глядя засунула ноги в кеды. Дождь за окном немного стих, превратившись в мелкую противную морось. Машина — старый, но верный внедорожник — стояла под козырьком двора. Она любила его за чувство безопасности: высоко, мощно, не страшны ни ямы, ни дураки на дороге.
До закрытия магазина оставалось полчаса.
Стеклянные двери противно пискнули, когда она вошла. Внутри пахло кофе и дезинфекцией. Парень за кассой лениво листал ленту соцсетей, не обращая на нее внимания. Карина прошла прямо к стеллажу с вином. Взяла ту самую, к которой тянулась рука, — «Каберне Совиньон», цена средняя, вкус предсказуемый. Еще прихватила шоколадку. Гулять так гулять!
Расплатилась, коротко кивнув кассиру, и вышла в ночной город. Морось холодила лицо, и это было приятно. Она поставила пакет на пассажирское сиденье, пристегнула его ремнем безопасности — смешно, но бутылку было жалко. Затем завела мотор.
Дорога домой была почти пустой. Фонари расплывались в мокром асфальте оранжевыми мазками. Дворники методично счищали воду со стекла, создавая гипнотический ритм. Карина включила музыку — тихо, просто чтобы фоном. В голове медленно, как старые фотографии, прокручивались сцены из законченной книги. Она вспомнила момент, когда герой впервые поцеловал героиню на фоне заката над Морем Осколков. Этот закат она переписывала семнадцать раз, пока не добилась того самого оттенка — «цвета разбитого рубина».
Она улыбнулась своим мыслям.
Впереди горел зеленый свет. Она ехала на него, чуть сбавив скорость из-за скользкой дороги. Улица была широкой, разделенной сплошной линией. Карина бросила взгляд на пакет с вином, предвкушая, как откроет бутылку, нальет полный бокал и просто выдохнет.
Она не заметила, как откуда-то сбоку — с парковки торгового центра или из переулка — вылетели два слепящих белых глаза.
Визг шин разорвал тишину. Легковой седан, темно-серый, почти сливающийся с мокрым асфальтом, несся прямо на неё. Он двигался по встречной полосе, виляя, как раненое животное. Карина не успела испугаться. Время сжалось, превратившись в тягучую резину.
Она увидела лицо водителя — расплывчатое пятно за стеклом, освещенное тусклым светом приборов. Увидела, как капли дождя на капоте той машины разлетаются веером. Увидела, что расстояние между ними сокращается со скоростью, не оставляющей шанса на торможение.
Руль в её руках стал продолжением её воли. Мысль была одна, короткая, как удар ножа: «Нельзя в лобовую».
Она крутанула руль влево, туда, где за разделительным газоном темнела пустая встречная полоса, которую она только что освободила. Внедорожник послушно, но с каким-то утробным рыком, сорвался с траектории. Её бросило в сторону, и она инстинктивно вцепилась в руль, чувствуя, как машину начинает заносить. Пакет с вином и шоколадкой слетел с пассажирского сиденья и глухо ударился о бардачок.
Визг тормозов, скрежет металла, вой мотора — все смешалось в один сплошной шум. Белые фары пронеслись в сантиметрах от её двери, ослепив на мгновение. А потом мир перестал быть линейным.
Внедорожник, подчиняясь резкому движению руля и мокрому покрытию, пошел юзом. Карина крутила руль в обратную сторону, пытаясь выровнять машину, но гравитация играла по своим правилам. Асфальт уходил из-под колес, и перед глазами мелькали мокрые столбы освещения, летящие куда-то вбок, черное небо, серая полоса дороги и снова — слепящий свет фонаря, к которому её заносило всё быстрее и быстрее.

Глава 2. Тьма

Сознание возвращалось не сразу.
Сначала была пустота — вязкая, абсолютная, без мыслей, без образов. А потом пришла боль.
Карина открыла глаза, но разницы не почувствовала.
Вокруг была тьма.
Эта тьма была плотной, осязаемой, давящей на зрачки. Казалось, кто-то завязал ей глаза черной тканью, только ткани не было.
Голова.
«Господи, что с головой?»
Боль пульсировала в висках тяжелыми, размеренными ударами, отдавая в затылок и куда-то глубже, в шейные позвонки. Каждый удар сердца отзывался новым всплеском тошноты. Она попыталась сглотнуть, но язык прилип к нёбу, во рту было сухо, как в пустыне. Губы потрескались, и она ощутила солоноватый привкус — то ли кровь, то ли что-то еще.
Скулу саднило. Карина осторожно дотронулась до левой щеки и поморщилась: кожа была горячей, натянутой, под пальцами чувствовалась припухлость. Царапина или ушиб. Она не помнила, откуда это.
А потом до нее дошло другое.
Сыро. Очень сыро.
Она лежала на чем-то твердом, холодном и мокром. Ладони, которые она машинально прижала к полу, чтобы приподняться, ощутили шершавую, скользкую поверхность.
Это был камень, покрытый тонким слоем влаги.
Карина медленно, с трудом перекатилась на бок, пытаясь встать на четвереньки. Голова тут же закружилась с такой силой, что перед глазами вспыхнули белые круги. Ее затошнило, она замерла, дыша ртом, пережидая приступ. Пол под ней покачнулся.
Подол платья был мокрым.
Она опустила руку, нащупывая край ткани, и пальцы сжали плотную, пропитанную водой материю. Платье. Почему на ней платье? Она отчетливо помнила джинсы, свитер, кеды. Карина провела ладонью по бедру — ткань была длинной, почти до пят, с каким-то рельефным узором, который она не узнавала. Это было не ее платье.
Сердце забилось быстрее, разгоняя боль в голове до нового уровня.
«Где я? Что случилось?»
Последнее, что она помнила, — руль, вырывающийся из рук, мокрый асфальт, летящий навстречу седан и визг шин, переходящий в сплошной гул.
Авария.
Она попала в аварию. Но тогда почему она здесь? В больнице пахнет лекарствами и хлоркой, а здесь — здесь пахло иначе.
Карина принюхалась, и желудок сжался от неприятного узнавания.
Запах был спертый, тяжелый. Пахло сыростью, гнилью, старым деревом и еще чем-то кислым, что вызывало стойкую ассоциацию с чем-то давно забытым, нежилым. Погреб. Подвал. Место, где не бывает солнца, где вода сочится сквозь стены, и никто не проветривает эти стены годами.
Она попыталась сесть.
Это оказалось сложнее, чем она предполагала. Тело слушалось плохо, мышцы казались ватными, каждый рывок требовал нечеловеческих усилий. Карина оперлась рукой на сырой камень пола, и вдруг пальцы погрузились во что-то.
Липкое. Мокрое. Склизкое.
Она отдёрнула руку, как от удара током. Пальцы были перепачканы чем-то, имеющим плотную, студенистую консистенцию. Это было холодным и противным, оставляющим на коже пленку. Карина замерла, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Она не знала, что это. Не хотела знать. Какая-то лужа на полу, но не водянистая, а густая, неприятная.
Она сидела не двигаясь, боясь сделать лишнее движение, боясь снова коснуться этой дряни. Тьма вокруг казалась живой.
А потом что-то коснулось ее руки.
Карина вскрикнула. Хотя это скорее был сиплый выдох – горло перехватило спазмом. Прикосновение было быстрое, суетливое: что-то маленькое пробежало по тыльной стороне ее ладони, задев кожу острыми коготками. Она почувствовала, как по руке скользнуло что-то гладкое — хвост. А затем — шорох. Быстрый, сухой, удаляющийся.
Мышь. Или крыса. Какое-то мелкое животное, обитающее в темноте, которое приняло ее неподвижное тело за часть этого подземелья.
Тварь побежала дальше, и Карина услышала, как шорох затих где-то в углу, растворившись в тишине. Тишина снова стала полной. Ни капель, ни ветра, ни звуков города. Только ее собственное прерывистое дыхание и гулкая пустота.
Собрав остатки сил, Карина облокотилась спиной на стену. Камень был ледяным, влага тут же пропитала ткань платья на спине, но это ощущение отрезвило, дало точку опоры. Она сидела, прислонившись к стене, раскинув ноги по скользкому полу, и пыталась справиться с головокружением.
Глаза привыкли к темноте, но это не помогло. Тьма здесь была абсолютной, не оставляющей даже шанса на тени. Карина различала только какое-то смутное светлое пятно, размытое, словно сквозь толщу воды. Оно находилось высоко, очень высоко, на границе видимости. Может быть, под потолком. Может быть, это щель, через которую пробивается уличный свет. Может быть, окно подвала.
Карина снова дотронулась до своего лица, провела пальцами по скуле — саднило. Потом опустила руку и поморщилась, снова нащупав край подола. Чужое платье. Сырой камень. Запах гниения. И абсолютная, давящая тишина, в которой не было места привычному миру.
Она должна была быть дома. С вином и шоколадкой. С законченной книгой. С чувством выполненного долга.
Она не должна была быть здесь!
— Эй, — позвала она. Голос прозвучал хрипло, чуждо, и эхо, родившись где-то в пустоте, лениво перекатилось по стенам, возвращаясь к ней чужим, искаженным шепотом. — Есть кто?
Тишину разорвал скрежет.
Звук шел откуда-то слева. Кто-то возился с дверью. Она слышала, как ржавые петли нехотя поддаются, как что-то тяжелое отодвигается в сторону. Задвижка. Мощная, металлическая, от которой закладывало уши, когда её сдвигали с места.
Карина попыталась повернуть голову в ту сторону, и мир накренился. Она вцепилась пальцами в каменный пол, удерживая равновесие.
Дверь — если это вообще была дверь — приоткрылась.
Свет, просочившийся в проем, был тусклым, дрожащим, словно от масляной лампы или старого факела.
А потом она услышала голос.
Он был грубым, низким, скрипучим, как та самая дверная петля. Голос, который мог принадлежать только человеку, привыкшему отдавать приказы в темноте и не привыкшему получать ответы.
— Ну что? — голос прокатился по подвалу, ударился о стены и вернулся глухим эхом. — Ваша светлость…
В этом обращении было столько яда, что Карина физически ощутила, как он обволакивает её, липкий и мерзкий. Насмешка. Презрение. И что-то еще, от чего по спине пробежал холод, не имеющий ничего общего с сыростью камня.
— Крысы достаточно хорошо вас развлекают?
Карина открыла рот, пытаясь выдавить из себя хоть слово. Губы дрожали, язык не слушался, горло сжималось спазмом. Она хотела сказать: «Кто вы?», «Где я?», «Вы ошиблись, я не та, за кого меня принимаете». Но из груди вырвался лишь хриплый, нечленораздельный звук.
Голос за дверью не обратил на него внимания. Или сделал вид.
— Не переживайте, — продолжал голос, и теперь Карина слышала в нём ухмылку. Осязаемую, мерзкую ухмылку, которая растягивает губы на лице, которого она не видела. — Завтра наконец вас выведут на белый свет, и вы всем покажете свою мерзкую натуру перед своей смертью.
Смерть.
Слово упало в темноту тяжелым камнем, разбивая остатки спокойствия. Карина почувствовала, как холодная волна поднимается от желудка к горлу, смешиваясь с тошнотой и головокружением. Ей показалось, что стены начали сдвигаться.
А потом что-то с глухим стуком ударилось о каменный пол.
Древесина.
Звук был именно таким — сухой, деревянный, что-то упало на камень совсем рядом с дверью.
— Нате вот, — бросил голос, и теперь в нём не было даже той насмешки. Одна голая, равнодушная брезгливость. — Пожрите, что ли, перед концом.
Дверь начала закрываться.
Светлая полоса поползла вверх, сужаясь, превращаясь в тонкий серп, а затем и вовсе исчезла, поглощенная тьмой. Карина успела увидеть только силуэт — широкий, сутулый — и всё. Скрежет повторился. Задвижка встала на место с противным скрежетом. Петли поскрипели и успокоились. А затем снова наступила тишина.
— Эй! — Карина наконец выдавила из себя слово. Оно вышло сиплым, чужим, разбившимся о каменные стены. — Эй! Вы ошиблись! Послушайте!
Ни звука в ответ. Только её собственное дыхание и мерный стук крови в висках.
Она попыталась подняться, но ноги не слушались. Голова закружилась с новой силой, и Карина упала обратно на четвереньки, больно ударившись коленями о камень. Тьма плыла, наливалась чернотой, а в ушах всё еще звучало: «перед своей смертью».
Смерть. Завтра. Выведут на белый свет.
— Нет, — прошептала она пересохшими губами. — Нет, вы меня с кем-то путаете. Я не…
Но договорить не получилось. Горло сжалось, и Карина замолчала, понимая бессмысленность этих слов. Кто бы ни стоял за той дверью, он не слушал.
Она вспомнила про упавшую деревяшку.
Медленно, стараясь не делать резких движений, протянула руку в ту сторону, откуда пришел звук. Пальцы шарили по холодному мокрому камню, натыкаясь на мелкие камешки, на какую-то труху, на что-то склизкое, от чего она поспешно отдёргивала руку. Наконец они наткнулись на дерево.
Миска. Грубая, неструганая, с шершавыми краями. Карина подтянула её к себе, ощупала. Внутри что-то было. Теплое, влажное, с резким, удушающим запахом.
Она поднесла миску к лицу, втянула носом воздух, и её едва не вывернуло на месте.
Это была похлебка. Какая-то жижа из разваренных корнеплодов, от которой несло затхлостью, горечью и еще чем-то неуловимо противным. Жир пленкой затянул поверхность, и запах этот был настолько чуждым, настолько не имеющим ничего общего с той жизнью, которую она знала, что Карина на мгновение ощутила себя в каком-то страшном, нелепом сне.
Она попыталась проглотить.
Осторожно поднесла миску к губам, сделала маленький глоток. Теплая жижа скользнула в рот, и Карину тут же свело судорогой. Вкус был отвратительным — соленая горечь, привкус сырой земли, что-то жирным слоем осело на языке. Желудок сжался, отказываясь принимать пищу. Карина поспешно отставила миску, и та с глухим стуком перевернулась, расплескивая содержимое на камень.
Голова закружилась так, что стены, которых она не видела, пошли ходуном. Скула пульсировала болью в такт сердцу.
Её вырвало. Несколько раз. Темной, кислой жидкостью, которая обожгла горло и оставила во рту привкус желчи.
Она повалилась на бок, обессиленная, чувствуя, как мокрый пол холодит щеку. Дыхание вырывалось прерывисто, с хрипом. Пальцы судорожно сжали подол мокрого платья, ища хоть какую-то опору в этом мире, который перестал подчиняться законам реальности.
Рядом с лицом она ощутила что-то сухое, колючее.
Солома.
Карина протянула руку, нащупала шершавые, ломкие стебли. Она подтянулась, пододвинула солому поближе, пытаясь устроиться поудобнее. Голова гудела, пульсировала, каждое движение давалось с трудом.
Она легла на бок, поджав колени к груди, подложив руку под голову. Солома кололась, пахла прелью и мышами, но это было лучше, чем лежать лицом в мокрый камень. Холод пробирался сквозь ткань платья, сквозь кожу, добирался до костей. Карину трясло, но она уже не понимала, от холода это или от ужаса.
Смерть. Завтра.
«Мерзкая натура…»
Слова крутились в голове, перемешиваясь с обрывками воспоминаний: редактор, вино, фары на встречной, руль, выворачивающийся из рук.
Она должна была разбиться на той дороге, в своей машине, в своих джинсах и свитере. А не лежать здесь, в чужом платье, в подвале, где пахнет гнилью, и кто-то называет её «ваша светлость».
Она хотела думать, разобраться, найти объяснение. Но голова отказывалась работать, мысли путались, распадались на куски, тонули в пульсирующей боли. Веки тяжелели. Темнота вокруг становилась не просто отсутствием света — она становилась тягучей, мягкой, убаюкивающей.
Глаза закрылись сами собой. Она чувствовала, как проваливается куда-то — не в сон, а в глубокий, черный колодец, где нет боли, нет страха, нет вопросов. Солома колола щеку, подол платья противно лип к ногам, но она уже не могла с этим бороться.
Последнее, что она осознала перед тем, как сознание окончательно отключилось — это ровное, спокойное течение собственного дыхания.
Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох…

Глава 3. Утро перед казнью

Карина проснулась резко.
Не постепенно, не выныривая из глубины сна, а словно её кто-то дернул за ниточку, привязанную к позвоночнику. Веки распахнулись сами собой, и все та же самая тьма уставилась на неё в ответ. Голова теперь болела не так оглушающе. Кружилась.
Она попыталась встать.
Ноги не слушались. Карина уперлась ладонями в пол, подтянула колени, попробовала приподняться — и тут же повалилась обратно, едва успев подставить локоть, чтобы не разбить лицо. Слабость была такой, будто из неё выкачали все силы, оставив только пустую, хрупкую оболочку. Максимум, на что оказалось способно её тело — сесть, прислонившись спиной к холодной стене, и вытянуть ноги на соломе.
Она сидела, дыша медленно и осторожно, боясь спровоцировать новый приступ тошноты.
Взгляд снова устремился к светлому пятну. Оно никуда не делось — всё такое же размытое, далёкое, недосягаемое. Окно. Или щель под потолком. Карина смотрела на него, пытаясь понять время суток. Свет не изменился — ни ярче, ни тусклее. Значит, либо прошло не так много времени, либо там, наверху, всегда одинаково серый день.
Она не знала, сколько проспала. Часы? Сутки? Время здесь потеряло смысл.
Скрежет задвижки раздался, внезапно, и Карина вздрогнула. Боль в затылке отозвалась короткой вспышкой. Она замерла, глядя в сторону двери.
А потом услышала голос. Тот самый, грубый и скрипучий. Но теперь он обращался не к ней.
— Выглядит плохо, мой лорд, — говорил кто-то за дверью. В голосе слышалась брезгливость, перемешанная с чем-то, похожим на подобострастие. — Вы уверены, что вам следует смотреть на… На это жалкое зрелище?
Пауза. Тишина. И снова голос — теперь ниже, словно собеседник ответил что-то, чего Карина не расслышала.
— Ну что ж, воля ваша.
Дверь открылась. Не как в прошлый раз, а во всю ширь.
Свет хлынул в открытый настежь дверной проём, и Карина зажмурилась, прикрывая лицо рукой. Даже этот тусклый, дрожащий свет после долгого пребывания в абсолютной тьме казался ослепительным.
Свет падал откуда-то сверху — возможно, факел или лампа в коридоре, — и он заливал прямоугольник двери неровным, мерцающим сиянием. Карина не могла сфокусироваться, края предметов плыли, теряли чёткость, и всё, что она видела, напоминало сон или картинку сквозь мутное стекло.
В этом расплывчатом проёме стоял человек.
Карина вглядывалась, но лица разобрать не могла. Черты расплывались, превращаясь в однородное пятно.
Однако силуэт она видела чётко.
Он был высоким. Очень высоким. Намного выше того, кто приходил в прошлый раз. Под два метра. Широкие плечи, узкая талия, длинные ноги — всё это угадывалось в тёмном, неясном контуре, который застыл в дверном проёме, заслоняя собой свет.
Мужчина. Безусловно, мужчина. И он смотрел на неё.
Карина хотела что-то сказать. Открыла рот, но язык за время сна словно отсох.
Мужчина дёрнул рукой — резкое, отрывистое движение, словно он хотел что-то показать, или протянуть, или, наоборот, отдать приказ. Карина не поняла. Она видела только размытое движение длинной руки, и всё.
А потом он вздохнул.
Звук был низким, глубоким, идущим из самой груди. Этот вздох прокатился по подвалу, коснулся стен и вернулся к ней чужим, искажённым эхом. Мужчина отвернулся.
— Подготовьте всё, — сказал он и отвернулся.
Голос был низким. Бархатным. Тем голосом, который хочется слушать в тишине, закрыв глаза. Но сейчас в нём не было тепла — только ледяное спокойствие, от которого по спине побежали мурашки.
Вдруг мужчина замер.
Словно что-то услышал. Или вспомнил. Или передумал. Он стоял. И молчал.
Карина снова попыталась заговорить. Она сжала пальцами солому, набрала в грудь воздуха, напрягла горло.
— По… — выдавила она. Голос прозвучал чужим, хриплым шёпотом. — Пожалуйста…
Мужчина не двинулся с места. Но она чувствовала — он слышал. Он стоял и слушал, как она мучительно пытается выдавить из себя слова, которые застревают в пересохшем горле.
— Кто… — прошептала Карина, и голос сорвался.
А потом мужчина повернулся к ней. Медленно. Даже величественно.
Карина смотрела на него, щурясь от расплывчатого света за его спиной. Лицо по-прежнему оставалось размытым — она не могла различить ни глаз, ни губ, ни выражения. Но сейчас её взгляд приковало не лицо.
В районе его паха горел свет.
Карина моргнула. Сначала она подумала, что у неё галлюцинации — от удара, от слабости, от всего этого кошмара. Но свет не исчезал. Это был яркий свет, источник которого был прикреплён где-то спереди, на поясе или на пряжке. Он горел, слегка пульсируя, и выглядел абсолютно неуместно.
Фонарик. В районе паха.
Карина смотрела на это маленькое яркое пятно, и её пересохшее горло издало какой-то непроизвольный, полузадушенный звук. Не смех — скорее, спазм. Абсурдность происходящего ударила по сознанию с такой силой, что голова закружилась сильнее. Она сидит в сыром подвале, в чужом платье, её называют «ваша светлость» и обещают вывести на смерть, а перед ней стоит человек под два метра ростом, с голосом как тёмный шоколад, у которого…
«У него в районе паха висит фонарик!»
Мужчина замер. Она чувствовала, что он смотрит на неё, хотя и не видела его глаз. Свет фонарика слегка качнулся — он сделал какое-то неуловимое движение.
Карина открыла рот, пытаясь снова заговорить. Хотела спросить: «Кто вы?», «Где я?», «Почему у вас фонарик на штанах?». Но из горла вырвался только хриплый, едва слышный звук. Язык не слушался, губы потрескались и слипались.
И в этой странной, нелепой, почти гротескной неподвижности мужчины было что-то такое, от чего Карине стало не по себе сильнее, чем от грубого голоса за дверью. Потому что этот человек — высокий, молчаливый, с бархатным голосом и светом в районе паха — не уходил. Он стоял и смотрел на неё. И что-то в его позе, в этом замершем силуэте, говорило о том, что он не собирается уходить быстро.

Глава 4. Внутри лорда

Стоять напротив открытой двери собственного подземелья и чувствовать, как в штанах разгорается пожар — такого с лордом Эдмундом де Крофордом, герцогом Пертомберлендским, не случалось никогда за его триста сорок семь лет.
«О боже».
Сначала он подумал, что это галлюцинация. Или последствие вчерашнего эльфийского вина, которое он на спор выпил с капитаном стражи. Но вино давно выветрилось, а огонь… Он становился всё ощутимее.
«Что горит? Горит! Там горит! У меня горит!»
Эдмунд опустил взгляд. Света в коридоре было достаточно — факелы горели ровно, масляные лампы мерцали, и в этом свете он отчётливо увидел, как ткань его новых шёлковых штанов начинает тлеть прямо в районе паха.
«Больно! Нет… Не больно. Тепло…»
Странное, разрастающееся, пульсирующее тепло разгоняло кровь по венам быстрее, чем любой допинг.
Он смотрел, как ткань чернеет по краям, как из-под неё пробивается золотистое свечение, и где-то на периферии сознания мелькнула мысль:
«Это же метка!»
Он читал о ней. В старых свитках, которые хранились в закрытом отделе библиотеки. В книгах, которые ему запрещали читать, пока он не достиг семидесяти пяти лет, совершеннолетия. Метка истинности. Редчайшая из драконьих меток. Одна на тысячу драконов!
«Неужели это оно?»
Ткань прогорела окончательно, и наружу вырвался язык золотистого пламени — ровный, красивый. Он горел, не причиняя боли, освещая каменный пол под ногами тёплым, живым светом. Знак того, что истинная пара — та, что создана самой судьбой, той, чья кровь заставит загореться пламя драконьего страстного сердца — находится рядом.
«Неужели это оно? Метка истинности?..»
Он не успел додумать.
Внутри него — глубже, чем сердце, чем лёгкие, чем сам позвоночник — зашевелился ОН. Его дракон. Его вторая ипостась.
Этот величественный мудрый ящер почувствовал истинную пару.
И он заорал.
— ДА! ДА! НАША ИСТИННАЯ! ИСТИННАЯ ПАРА! ОНА ГДЕ-ТО РЯДОМ! СРОЧНО! СРОЧНО! НАЙДИ НАШУ ИСТИННУЮ ПАРУ! НАКОНЕЦ-ТО, НАКОНЕЦ-ТО МЫ МОЖЕМ!..
Голос внутри звучал так, будто тысячу лет просидел в клетке и только что увидел открытую дверь.
Эдмунд поморщился. Мысленно, разумеется. Внешне он сохранял каменное выражение лица, привычное для парламентских заседаний.
«Господи, кто? Марта? Но Марты здесь нет.»
Марта, младшая сестра Изабеллы. Та, которая помогла вскрыть предательскую натуру его жены. Миловидная, тихая, с приятными манерами и формами, с волосами цвета спелой пшеницы и голосом, похожим на журчание ручья. На ней он планировал жениться после того, как казнь Изабеллы поставит точку в этом дурацком деле о покушении.
Но Марты здесь не было.
Эдмунд повернул голову к стражнику. Тот стоял у стены, вытянувшись в струнку, и смотрел прямо перед собой, старательно делая вид, что не замечает горящего паха своего лорда.
«Боги, только не Берт. Пожалуйста, пусть это будет не...»
- НЕТ, НЕ БЕРТ, — рыкнул дракон, и в его голосе послышалось облегчение. — СЛАВА БОГАМ, НЕ БЕРТ.
— Слава богам, — тихо выдохнул лорд одновременно с драконом, и только потом осознал, что говорит вслух. Стражник удивленно поднял бровь, но промолчал.
«Тогда кто? Неужели...»
Он медленно, стараясь сохранять достоинство, повернулся в сторону открытой двери.
Он посмотрел туда, куда вел его внутренний зов — в глубину темницы, на слой соломы, где сидела, прижавшись к стене, та, кого он приказал бросить сюда месяц назад.
Изабелла.
Он не помнил ее лица. Честно. Когда месяц назад стражники приволокли ее в замок, он, будучи не в силах смотреть на свою тогда еще возлюбленную, только приказал: «В подвал. Разберемся потом».
И вот теперь...
Пламя между ног вспыхнуло ярче.
— ДА! ДА, ЭТО ОНА! ЭТО НАША ИСТИННАЯ! — дракон внутри него метался из стороны в сторону, как угорелый. — НАКОНЕЦ-ТО МЫ ЕЁ НАШЛИ! СКОРЕЕ! ХВАТАЙ ЕЁ! ОСЫПАТЬ ЗОЛОТОМ! ВСЕМИ УКРАШЕНИЯМИ НА СВЕТЕ! ДРАГОЦЕННОСТЯМИ! СОКРОВИЩАМИ! НАША ИСТИННАЯ! МЫ ЕЁ НАШЛИ! СРОЧНО! ХВАТАЙ ЕЁ! СОИТИЕ! ОНА ДОЛЖНА РОДИТЬ НАМ ДРАКОНЧИКОВ!
Эдмунд замер.
«Ч… Что?!»
Он смотрел на женщину перед собой, и реальность врезалась в него, как таран.
«Изабелла?! Эта... эта...»
Он не мог подобрать слова. Не потому, что их не существовало. А потому, что всё, что он видел, кричало о том, что его дракон — древний, мудрый, гордый — рехнулся окончательно и бесповоротно.
Женщина, которую звали Изабеллой, которую он сегодня собирался казнить, выглядела так, будто месяц просидела в темнице.
Потому что она месяц просидела в темнице.
На ней было то самое платье, в котором её арестовывали — некогда зелёное, а теперь серое от грязи, с подолом, который казался мокрым насквозь. Эдмунд прищурился, стараясь разглядеть Изабеллу в свете своей метки и коридорных факелов, и с ужасом осознал, что это не просто сырость.
«Боже, она обмочилась.»
Рядом с её бедром темнела лужа. Рядом с лужей — ещё одна, поменьше, с подозрительно кислым запахом, который даже отсюда долетал до его чуткого драконьего носа.
Рвота. Её вырвало, и она даже не сдвинулась с места, просто лежала рядом с этим.
Волосы Изабеллы висели сальными сосульками, свалявшиеся в колтуны. И в этих колтунах...
Эдмунд присмотрелся.
В волосах что-то было.
— ОНА ДОБЫТЧИЦА! ОХОТНИЦА! — взревел дракон у него в голове, и Эдмунд физически ощутил, как зверь бьётся изнутри, требуя вырваться наружу. — СМОТРИ! ОНА ПРИНЕСЛА НАМ КРЫСУ! САМАЯ ЛУЧШАЯ! САМАЯ ИСТИННАЯ! НАША! ХВАТАЙ ЕЁ! ТАЩИ В ПЕЩЕРУ! СОИТИЕ! ДРАКОНЯТА! СРОЧНО! СРОЧНО!
— Она не охотилась, — прошептал лорд вслух. — Она просто... крыса сама... застряла...
- НЕТ, ЭТО ДАР! ДАР ИСТИННОЙ! ОНА ПРИНЕСЛА НАМ КРЫСУ! ВЕЛИЧАЙШИЙ ДАР!
Лорд закрыл глаза.
Запутавшаяся в волосах Изабеллы крыса была мёртвой.
Эдмунд видел это совершенно отчётливо. Маленькое серое тельце, хвост, застрявший в волосах на затылке, стеклянные, мёртвые глаза, которые смотрели прямо на него.
У его бывшей жены, которую он собирался казнить, в волосах застрял труп крысы!
И дракон требовал немедленно с ней спариться.
Эдмунд перевёл взгляд вниз. На свои штаны.
Шёлковые штаны.
Новые.
Дорогие.
Сшитые лучшим портным столицы из ткани, которую везли из-за Трёх Морей два месяца. Штаны, пошив которых он ждал еще целый месяц. Штаны, за которые он отдал двести золотых! Штаны, в которых он планировал появиться на ближайшем заседании Королевского Парламента, чтобы наконец-то выглядеть так, как подобает герцогу его положения.
И эти самые штаны были прожжены насквозь. В районе паха зияла аккуратная, обугленная по краям дыра, из которой бил огонь.
«Уничтожены.»
Он смотрел на эту дыру, и где-то на периферии сознания билась неуместная мысль:
«Зачем я вообще решил сегодня надеть шёлковые? Я же всегда ношу кожу! Всегда! Триста сорок семь лет — и всегда кожу! Нет, я решил, что раз сегодня казнь, раз нужно выглядеть представительно, раз приедет...»
Он представил, как заходит в зал парламента через три дня. В прожжённых штанах. С горящим членом. Под взглядами двадцати герцогов и самого короля.
«Меня же засмеют.»
— ПРОЙДЁТ! — рявкнул дракон, явно подслушав его мысли. — ПОСЛЕ СОИТИЯ ВСЁ ПРОЙДЁТ! НУЖНО СРОЧНОЕ СОИТИЕ! САМОЕ БЫСТРОЕ! САМОЕ ИСТИННОЕ! НАША ИСТИННАЯ ЖДЁТ!
Эдмунд снова посмотрел на Изабеллу.
Она сидела на соломе, в луже собственной мочи и рвоты, с мёртвой крысой в волосах, и смотрела на него мутными, ничего не понимающими глазами.
Пламя между ног горело ярко и, кажется, даже весело.
— НАША ИСТИННАЯ! — в последний раз рявкнул дракон, и в этом рёве было столько счастья, сколько Эдмунд не слышал за всю свою долгую жизнь.
Он стоял в коридоре собственного замка, смотрел на женщину, которую собирался казнить, и от которой воняло за версту, чувствовал, как горит его член и прожжённые магической меткой истинности штаны, как где-то глубоко внутри него дракон продолжал радостно вопить о соитии, драконятах и немедленном хватании истинной пары, и пытался понять, в каком именно месте его идеальный план по женитьбе на Марте пошёл под откос.
— Ваша светлость? — робко спросил стражник. — Всё в порядке?
— Подготовьте ванну, — сказал он после небольшой паузы голосом, в котором не дрогнул ни один мускул. — И позовите лекаря.
— Для неё, ваша светлость?
Эдмунд помолчал.
— Для меня, — сказал он. — Мне, кажется, нужна помощь.

Глава 5. Даже меньше обычного

Дорогой читатель, далее следует глава, из которой ты вряд ли узнаешь что-то важное для книги.
Это будет просто внутренний монолог одного из сотен стражников, служащих в этом замке. Можешь пропустить эту главу. А можешь прочитать.
Каким будет твоё решение?

***

Берт стоял у стены, вытянувшись во фрунт, и старательно смотрел в точку на противоположной стене. Там, где-то на уровне третьего камня кладки, было особенно интересное пятно. Очень интересное. Заслуживающее самого пристального изучения. Если присмотреться, то оно чем-то напоминало пьяного единорога.
Он не смотрел на горящий лордов член.
Он абсолютно не смотрел на горящий лордов член!
«Блин», — подумал Берт, и мысль эта была настолько громкой, что он испугался, не услышал ли её лорд. Лорд, кажется, не услышал. Лорд смотрел на ту, что сидела в камере, и выражение лордова лица было таким, будто ему в голову прилетел кирпич.
Берт рискнул скосить глаза.
Пламя горело ровно, золотисто, и ткань вокруг него медленно тлела, расползаясь черными хлопьями.
«Это же та самая метка истинности», — осознал Берт, и у него пересохло во рту. — «Я в сказках про неё слышал. Ну, мать рассказывала. Говорила, у троюродного племянника дяди её мужа вон раз в родне было. Драконья метка. Редкая. Один на… На много. И если загорелась — значит, истинная пара рядом».
Он посмотрел на камеру. Туда где была женщина в грязи и с мёртвой крысой в волосах.
«Это что же? — мысль пришла тяжелая, как мешок с песком. — Это что же, лордыня… Лордыня Изабелла, которую месяц пытали… ну, допрашивали… и которую через час должны были казнить… Она истинная пара нашего лорда?!»
Берт сглотнул.
«Он же теперь не будет её казнить».
В животе похолодело.
«Черт!»
Он вспомнил. Вчера. Или позавчера? Когда это было? Он стоял здесь же, на посту, а Петэр принёс ужин для заключённой. И Берт сказал… Он сказал Петэру…
«Я назвал её ничтожеством».
Нет, не так.
Он не назвал. Он сказал Петэру. Сказал, что «эта ничтожная дура» выглядит так, будто её уже казнили, только ей не сказали. Сказал тихо, вполголоса, когда спускался с подносом.
«Но вдруг она услышала? Не должна была. У неё же драконьего слуха нет, она ж человек. Или есть? Она же была замужем за драконом, может, уже и слух драконий передался? Нет, так не бывает. Или бывает?»
Он попытался вспомнить, где стоял, открыта была дверь или закрыта? Он говорил в коридоре. А она была в камере. Стены толстые, дверь толстая. Но вдруг? У неё мог быть хороший слух.
«Меня же уволят».
Берт почувствовал, как по спине стекает холодный пот.
«Не уволят — заставят грязь жрать с пола. Или ещё хуже. В рудники отправят. Или в северные бастионы, снег носом нюхать и спаривающихся ледяных троллей разгонять. Их всегда разгоняют, чтоб не плодились сильно».
Он стоял, пытаясь сохранить каменное лицо, а внутри у него всё кипело.
«И Петэр этот ещё! Петэр, тварь такая, нажрался где-то, а я его уже полчаса жду, чтобы смениться. Полчаса! Ноги затекли, спина болит, а этот гад где-то вино глушит, а я тут стой и смотри на горящий…»
Он снова скосил глаза. Пламя не думало гаснуть.
«Придёт - разобью ему лицо нахрен. Достал уже бухать! Вчера тоже опоздал, и позавчера. Я капитану скажу. Пусть его штрафуют. Или в ночную смену ставит на месяц. Обещал, что придёт вовремя, и где он? Нет его. А я стою. И стою. И стою».
Берт представил, как врезает Петэру. Как тот падает, как из носа течёт кровь. Стало чуть легче.
«А потом пойду домой».
Мысль о доме согрела.
«Нет, не домой. Чеснок заканчивается».
Он даже прикрыл глаза от удовольствия, представляя.
Лавка чесночного торговца в Нижнем ряду. Как там пахнет! Как пахнет, когда заходишь внутрь — этот острый, пряный, пьянящий дух, который прочищает лёгкие до самого дна.
«Надо будет зайти. У этого торговца всегда много разного чеснока. И жгучий, и сладковатый, и едкие сорта — такие, что язык печёт до слёз. Ещё вон тот, фиолетовый, с крупными зубчиками, его хорошо в похлёбку класть. И дикий, мелкий, для настоек. И молодой, зелёный, он сейчас как раз поспевает…»
Берт ощутил, как во рту собралась слюна.
«Куплю головок пять. Нет, десять. А лучше сразу два фунта! Два фунта разного, на любой вкус. И сушёного возьму, и свежего. И себе, и сестре отнесу, она любит…»
Он на мгновение забыл, где находится.
«А потом зайти к Гертруде».
Тут мысли потекли медленнее, теплее.
«Гертруда мне носки заштопает. Хорошая баба Гертруда. Руки у неё умелые, быстро всё делает, аккуратно. И носки, и рубахи, и, если что прохудилось — всё зашьёт, не пожалуется. Жалко, что…»
Он вздохнул.
«Носки штопает всем подряд. И не только носки. И не только штопает. Я видел, как она на рыночной площади с мясником болтала. И с кузнецом. И с этим, как его, с аптекарем. Все к ней ходят. Все».
В груди шевельнулось что-то кислое.
«А так бы я на ней женился. Дом бы свой был, огород, чесноку бы насажал, Гертруда бы штопала, я бы из караула приходил, горячая похлёбка, в очаге огонь…»
Он постоял, помечтал.
«Но она всем штопает. И всем… ну, это. Всем. А мне нужно, чтобы только мне. Ладно... Носки заштопает, и ладно».
Берт снова скосил глаза на лорда.
Пламя всё ещё горело.
«Блин, метка истинности, ну надо же. Хотя странно, конечно. Я думал, что драконий... ну... хрен... будет большим. Драконьим. Ну, таким… Огнедышащим, огромным, как у тех тварей в легендах. А он, ну…»
Он прищурился, стараясь, чтобы движение глаз было совсем незаметным.
«Какой-то обычный. Даже, даже меньше обычного».
Он задумался. Перебрал в памяти всех, кого видел в общей бане после смены.
«У нашего кузнеца и то, больше. Я в бане видел. Кузнец — мужик здоровый, и всё у него здоровое. А уж у кузнеца сына — тот вообще! Как булава! А тут — лорд, герцог, древний род, драконья кровь, метка истинности, а… ну, скромно. Очень скромно. Может, от холода сжалось? Хотя какой тут холод, когда аж штаны прожгло? Или так и должно быть у драконов в человеческом облике? Может, когда он в дракона превращается, тогда оно становится... огромным? Наверное. Точно. Не может же дракон с таким... маленьким... летать и огнём плеваться. Вон кузнец и то больше, а он простой человек. А лорд — древний род, магия, всё такое. Значит, там есть что скрывать. Просто сейчас не видно из-за огня. Да. Наверное. Надо будет Петэра спросить, он в этих делах… А, Петэр! Тварь! Где его носит?!»
Злость вернулась, и Берт сжал зубы.
Лорд повернул голову. Берт мгновенно вытянулся, уставившись в своего пьяного единорога на стене. Он чувствовал взгляд — тяжёлый, рассеянный, лорд явно думал о чём-то своём.
— Ваша светлость, всё в порядке? — спросил Берт, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно.
Внутри же у него всё кричало: «У него член горит! Какой порядок?! У тебя член горит, ваша светлость! А я стою тут и делаю вид, что это нормально! Что это вообще нормально — стоять в коридоре подземелья и смотреть на горящий член своего лорда, пока тот пялится на свою бывшую жену с мёртвой крысой в волосах, которую мы месяц пытали, а теперь оказывается, что она его истинная пара, и казни не будет, и меня уволят за то, что я назвал её дурой, и Петэр не идёт, и чеснок надо покупать, и Гертруда штопает носки всем подряд!»
Лорд вздохнул — тяжело, глубоко, как человек, который только что понял, что ему вместо коня продали трех гномов в плаще.
Берт стоял смирно, смотрел в стену и ждал.
Пламя между ног лорда горело ровно, спокойно, как будто так и надо.