Спасла бандита на свою голову

Глава 1. Лиза

— Мам, смотри, как гоняют. Почему мы так тащимся? Нажми на газ, трасса же пустая.

— Потому что я не камикадзе и везу несовершеннолетнего, — пожимаю плечами, крепче сжимая руль своей старушки-«Лады».

Вдруг все меняется. Я даже не сразу понимаю, что именно вижу. Ослепительные фары выхватывают из тумана два силуэта машин, и в следующий миг один из них резко берёт в сторону и бортует другого.

Бью по тормозам, руль дрожит в руках, будто живой. Машину бросает, и на долю секунды я теряю ощущение дороги под колёсами. Воздух в салоне словно густеет, становится вязким. Сердце ухает где-то в горле — так сильно, что я почти слышу его удары в висках.

Мою «Ладу» мотает на полосе, а впереди — чужая иномарка. Её крутит, словно игрушку, то мелькают колёса, то искры по асфальту. В этот миг я забываю дышать, пальцы сжимаются в руль до боли.

— Мам! — кричит Мишка, и в его голосе больше ужаса, чем я слышала когда-либо. — Мам, он сейчас разобьётся!

Слова сына рвут пространство, но я не могу ответить — слишком заворожена зрелищем чужой катастрофы. Всё словно замедляется: вращающийся кузов, куски металла, летящие в темноту, и тишина, такая неестественная, что она давит на уши.

И только когда машина чужака с глухим скрежетом падает в кювет, я снова вдыхаю. Воздух врывается в лёгкие, обжигает, и я осознаю: мы живы. А вот там — кто-то, возможно, уже нет.

— Мам! Мам, он сейчас разобьётся! — кричит Мишка, его голос ломается, будто он сам падает в тот кювет.

— Не говори так, — шепчу, но уже знаю: поздно. Машина вылетает с дороги, заваливается набок и глохнет в темноте. Из разбитого корпуса идёт дым.

Я машинально оглядываюсь — пусто. На трассе в это время суток никого. Только я, мой сын и чужая иномарка, которая ещё пару минут назад казалась символом свободы, а теперь — груда металла, издающая предсмертные стоны.

Самым правильным будет уехать. Это не моё дело. Никто не видел. Никто потом не скажет, что я здесь была. Именно с этой мыслью я резко жму на тормоз и останавливаюсь чуть дальше по обочине.

— Не выходи, понял? — требую, оборачиваясь к сыну.

— А если ты… — начинает он, но в его глазах больше страха за меня, чем за того, кто остался в машине.

— Не выходи, — повторяю уже жёстко, не оставляя выбора.

Он сжимает губы, демонстративно сводит руки на груди, показывая, что обижен, но слушается. Маленький, гордый. Мой.

А я выхожу. Ночной воздух обрушивается на меня влажным холодом. Асфальт пахнет гарью и бензином. Каждый шаг даётся тяжело, словно сама судьба пытается остановить меня, кричит: «Не подходи!» Но я иду.

Передо мной — перевёрнутые пару десятков миллионов, которые теперь выглядят как мятая банка консервов. Сквозь разбитое стекло вижу мужчину. Весь в крови. Лобовое разлетелось в дребезги, осколки впились в его кожу, как крошечные ножи. Глаза закрыты, лицо обмякшее. Он без сознания.

Я всё ещё думаю, что лучше вернуться к машине и уехать. Предчувствие, липкое и тяжёлое, тянет обратно: «Не вмешивайся, уйди, спасай себя и сына». Но пальцы уже сами тянутся к дверце. Стараюсь не резать руки о стекло, открываю её, и запах крови и бензина ударяет в лицо, заставляя задержать дыхание.

Он висит на ремне, словно на петле.

И я уже знаю: назад дороги нет. Я не смогу просто уйти.

Тянусь к замку и расстёгиваю ремень, чувствуя, как дрожат пальцы. Мужчина тяжело оседает в мою сторону, и я едва удерживаю его, чувствуя на ладонях липкую теплоту крови.

— Эй, мужчина, вы живы? — голос мой дрожит, хотя пытаюсь звучать уверенно. Пальцы торопливо ищут пульс на его шее. Есть. Слабый, но есть.

Оборачиваюсь — на дороге всё так же пусто, лишь моя старушка-«Лада» стоит чуть дальше, а в ней Мишка, прилипший к стеклу. Глаза у него горят, как будто это не реальность, а любимый боевик, где мама — главный герой.

Сглатываю и лезу внутрь. Металл скрипит под моим весом, запах крови и бензина густо давит на грудь. Подхватываю мужчину за подмышки и начинаю тянуть.

— Да помоги же ты мне… — шепчу, хотя понимаю: он не слышит. Но слова нужны больше мне самой, чем ему.

Натягиваю каждую жилу, напрягаю все мышцы, будто борюсь не с тяжестью тела, а с собственным страхом. Стекло режет кожу сквозь одежду, плечо выворачивает, а я всё равно тяну его наружу, шаг за шагом, сантиметр за сантиметром.

— Ну почему бы тебе просто не уехать, Лиз… — мысленно ругаю себя. — Просто уехать. Ничего ведь сложного. У тебя мама старенькая, сын-шалопай, на смену через шесть часов. А ты тащишь на себе мужика, который сам подписал себе приговор, раз носился по трассе, как будто ему жизнь не дорога…

Наконец, с каким-то надрывным усилием, вытаскиваю его и валюсь на траву рядом. Мужчина лежит неподвижно, дыхание тяжёлое, прерывистое, но — есть. Я жадно втягиваю воздух, словно это я только что выжила в аварии.

Тянусь за телефоном. Пальцы скользят от пота, и всё же набираю «103». Голос в трубке сухой, но я мгновенно узнаю его.

— Скорая помощь, назовите место происшествия.

— Километр примерно сто сорок третий, трасса на город. Машина перевёрнута, «иномарка». Мужчина без сознания. Я — Лиза, — торопливо тараторю и вдруг слышу удивление в ответ.

— Лиза? Ты что ли? — диспетчер узнаёт меня по голосу, и мне хочется застонать: ну вот, теперь слухи дойдут до матери быстрее скорой.

— Да, занесла нелёгкая. Попроси, чтобы бригада поскорее приехала. Тут серьёзно, — устало отвечаю.

— Сделаю, — обещает она и отключается.

Я убираю телефон и снова смотрю на мужчину. Лоб у него высокий, упрямый. Настоящий мужской лоб. Черты лица ровные, правильные, словно выточенные. И подбородок такой… сильный. Нос прямой, резкий, словно черта характера. Мне становится не по себе от того, что замечаю всё это в такой момент. Я быстро отбрасываю прядь волос, упавшую ему на лицо.

И тут он вдруг открывает глаза.

Я вздрагиваю так, что сердце подпрыгивает к горлу.

— Это ошибка… — хрипло выдыхает он.

Глава 2.

Но тут же слышу — рядом с нами раздаётся зловещее шипение. Поворачиваю голову и замечаю, как из перевёрнутой машины тонкой струйкой капает бензин. Каждая капля падает с тихим, липким звуком, но в моей голове он звучит как тиканье бомбы.

— О, черт.

— Помогите мне, — умоляю, чувствуя, как голос предательски дрожит. Снова напрягаю руки, плечи, спину, и начинаю оттаскивать его от машины всё дальше. Дальше, дальше, только бы подальше от этой капающей смерти.

— Мам! Горит! — визжит Мишка так пронзительно, что меня пробирает холодный пот.

И тут мужчина вдруг наваливается на меня всем своим весом. Секунда — и я оказываюсь под ним, прижатая к сырой траве. В тот же миг слышится зловещее шипение, и я понимаю: машина вспыхнула. Взрыв разрывает ночь, оглушает, а моя единственная защита — этот самый мужчина, который сам еле жив и явно не в состоянии кого-то защищать. Но именно он заслоняет меня от разлетающихся осколков, от волны жара, от пламени, которое лижет воздух.

Когда всё стихает, я чувствую, что он снова потерял сознание. Его тело обмякает, становится тяжелым, как свинец. Я с трудом вылезаю из-под него, хватая ртом ночной воздух, наполненный гарью и дымом. Пахнет горелым металлом и бензином.

И в этот момент фары режут туман. Подъезжает машина — дорогая, блестящая иномарка. Она резко останавливается, и из неё выскакивает молодой парень. Бежит к нам, голос его рвётся:

— Марат! Марат! Что с ним?

— Без сознания, — выдыхаю я, обессиленно, почти шёпотом.

— Как это случилось? Что вы сделали? — его глаза сверкают недоверием, злостью.

— Ничего я не делала! — огрызаюсь, поднимаясь с земли, чувствуя, как колени дрожат. — Просто вытащила его из машины. Она загорелась.

— Скорую бы лучше вызвала, — рявкает он.

— Так я вызвала, — отвечаю устало, уже без сил спорить.

— Он дышит? — парень трясёт этого самого Марата за плечи. — Марат!

Я протягиваю руку, пытаюсь его остановить:

— Я бы не рекомендовала…

— Ты кто, врач? — зло перебивает он. — Тогда не надо тут рекомендаций. Скорую вызвала — вот и свалила бы в туман.

Убеждать его в обратном я точно не намерена. Еще и обвинить умудрится.

Я поднимаюсь на ноги, отряхиваюсь, ощущая, как земля липнет к ладоням. Последний взгляд бросаю на Марата — вся одежда у него в крови, лицо изрезано мелкими порезами, будто сотнями лезвий. Такой живой, сильный — и такой беспомощный сейчас. Но я и правда ничего не могу сделать без медикаментов. Только ждать. Только верить, что скорая успеет.

Когда возвращаюсь к машине, Мишка стоит возле и сжимает кулаки, обиженно на меня смотря.

— Садись, волчонок. Все кончилось.

Я сажусь за руль, и именно в этот момент позади вспыхивают красные огни скорой помощи. Только тогда я позволяю себе тронуться с места — с чистой совестью, но с тяжёлым сердцем.

Дорога до города кажется бесконечной. Туман постепенно редеет, и первые лучи солнца пробиваются сквозь него. Миша весь путь молчит, только иногда украдкой смотрит на меня. Да и я сама всё время мысленно возвращаюсь к аварии. Перед глазами вновь и вновь — машина, которую бортанули, её сумасшедший вираж в воздухе, приземление в кювет. Лицо Марата. Взрыв. Тот парень, слишком агрессивный, но, наверное, просто отчаянно испуганный за своего… кого-то близкого.

Неважно. Я всё равно больше никогда не увижу ни его, ни этого Марата.

— Мам, ты ведь умереть могла. Тот взрыв… — голос Мишки тихий, но в нём дрожит испуг, который он пытался прятать всё это время.

— А ты должен был сидеть в машине, — резко отвечаю, бросив на него быстрый взгляд. — Что ты хотел сделать? В огонь со мной броситься?

— Конечно, — отвечает он с такой искренностью, что сердце сжимается. — А куда мне без тебя?

Я усмехаюсь, но в этой усмешке больше горечи, чем радости.

— Дурак ты, Мишка, — качаю головой. — Жить надо, несмотря ни на что. Даже если очень хреново.

Он задумывается, хмурит брови, как всегда делает, когда пытается казаться взрослым.

— А почему ты не испугалась? Ты часто на работе такое видишь?

Я вздыхаю, упираясь ладонями в руль.

— Всякое бывает, — отвечаю устало. — Хотя, если честно, бомжей приходится спасать чаще, чем водителей таких машин.

Мишка криво улыбается, но глаза у него всё ещё напряжённые.

— Жалко её, кстати, — кивает он в сторону, где где-то далеко уже тлеет перевёрнутая груда металла. — Красиво летела.

— Долеталась, — бурчу я, уводя машину на съезд.

Когда мы наконец въезжаем в город, меня пробивает знакомое чувство: будто стены, дома, улицы давят со всех сторон. Здесь я родилась, здесь выросла, но чужая я даже здесь, даже в собственной квартире. Ни новые обои, ни мебель из рассрочки не помогают — пустота остаётся той же.

В ванной я долго стою у зеркала, разглядывая себя: волосы пахнут гарью, одежда в пятнах, руки дрожат. Вид потрёпанный, будто меня тоже бортанули и выкинули в кювет.

«Зачем он закрыл меня?» — вопрос вертится в голове снова и снова. Это был автоматический порыв? Просто инстинкт выживания, когда мужчина в бессознательном состоянии наваливается на того, кто рядом?

Я выдыхаю и отвожу взгляд от зеркала. Конечно, так. Автоматически. Для него я никто.

Наверное, уже скоро он будет лежать в красивой белой палате дорогущей клиники. Его обработают, вымоют, подключат к аппаратам. И тогда рядом окажется его девушка — красивая, ухоженная, с идеальным маникюром. Она будет сидеть возле него и держать его сильную жилистую руку, гладить по волосам.

Снимаю с себя грязную одежду и почти с облегчением становлюсь под горячие струи душа.

Вода течёт по плечам, смывает гарь, липкий пот и усталость дороги. Я закрываю глаза и позволяю себе хотя бы пару минут тишины — без Мишки, без материнских забот, без чужой крови на руках. Кажется, вместе с пеной и грязью уходит и это странное утро, вся его абсурдность и напряжение.

Я уверена: завтра проснусь и всё будет казаться сном. Сном с привкусом страха и копотью во рту.

Глава 3.

— Сегодня в четыре часа утра было покушение на бизнесмена Марата Мусаева, в криминальных кругах известного как Муса. Состояние бизнесмена стабильно тяжёлое. Если бы скорая не приехала так быстро, возможно, уже завтра друзья и родственники были бы вынуждены его оплакивать. А спасибо за свою жизнь Мусаеву стоит сказать своему верному другу и помощнику Раулю Рогову. Даже в такой опасной среде есть настоящая дружба.

У меня в руках всё холодеет. Пульт дрожит в пальцах, и я поспешно выключаю телевизор. Сердце бухает в груди глухо и тяжело, как молот по наковальне, кровь отливает от лица.

Бандит. Я спасла бандита. Пусть теперь он «бизнесмен», но суть от этого не меняется. Я же знала, чувствовала — и всё равно полезла в горящую машину. Свою интуицию надо слушать, а не заглушать её разумом. Этот его друг, Рауль… он бы успел. Без меня. Я могла просто уехать. Должна была уехать.

— Лизок, у нас вызов! — слышу позади звонкий голос Нади, моего вечного напарника и подруги. Она заглядывает в коридор, машет рукой. — Лизок? Ты чего сидишь? Опять до утра у матери?

Я сглатываю, прячу дрожь в голосе и поднимаюсь.

— Не нуди, Надь. Не могу я её оставлять.

— А жить когда начнёшь? — прищуривается она, с тем самым знакомым выражением лица, когда лезет в душу. — Мужчину тебе надо.

Мужчина.

Почему-то на это слово у меня возникает только один образ — его лицо. Весь в крови, без сознания, но до смешного мужественный. Странное сочетание: сила и беспомощность.

Я трясу головой, будто стряхиваю наваждение. Нет уж. Одного бандита в моей жизни было достаточно. Хватило на всю оставшуюся. И ничего хорошего от этого, кроме сына, мне судьба так и не дала.

Новостей о Мусаеве я больше не видела. Будто вся та информация испарилась в воздухе — ни упоминаний, ни сюжетов, словно ничего и не было.

Но в памяти он жил слишком ярко.

Иногда я ловила себя на том, что представляю: какой он может быть в обычной жизни? Как держит вилку за столом, как говорит с людьми, как смеётся.

И, наверное, тысячу раз пожалела об этих мыслях.

Пожалела в тот самый момент, когда спустя месяц, в свой выходной, открыла дверь квартиры, даже не спросив: «Кто там?»

Миша как раз ушёл в школу, и дома стояла тишина.

Я не ждала никого. И потому сердце едва не провалилось в пятки, когда на пороге оказался он.

Тот самый. Кого я вытащила из горящей машины, к кому невольно возвращалась мыслями в тишине ночей.

Марат Мусаев. Криминальный авторитет или как теперь их называют - бизнесмен.

Я узнала сразу — невозможно было спутать. Та же густая тьма волос, отливающих синевой при свете прихожей лампы. Та же широкая спина, разворот плеч, будто за ним сжимается весь воздух в квартире, оставляя меня без пространства и без кислорода. Он заполнял собой всё — и коридор, и моё сознание.

Только глаза.

Тогда, на трассе, в полумраке аварии, в них ещё мелькал страх. Человеческий. Настоящий. Сейчас же — ничего, кроме холода и злости. Взгляд, от которого внутри сжимаются внутренности, а кровь отливает от лица. Взгляд врага.

Я так часто ловила себя на мысли, что он может явиться… но в мечтах всё было иначе. Я ждала, что однажды в дверях появится мужчина с букетом — тяжёлым, роскошным, каким никогда не дарил мне никто. Что он улыбнётся, чуть растерянно, и назовёт меня своим ангелом. Тем, кто вытащил его из ада.

Я ждала, что реальность окажется красивой.

Но реальность, как всегда, оказалась совсем другой.

Он стоял передо мной — сильный, живой, целый, но с аурой такой тяжёлой, что казалось: если он шагнёт внутрь, стены моего дома треснут. Не благодарность во взгляде. Не мягкость. А угроза. Непрошеная, холодная и беспощадная.

— Ну привет, спасительница, — усмехнулся он, и от этой усмешки у меня перехватило горло.

— Если вы пришли поблагодарить, то могли послать письмо, — стараюсь держать голос ровным, но в груди уже колотится паника.

— Дай войти.

— Нельзя. Я одна.

— И это очень, очень хорошо, — он впихивает ногу в щель и резким нажимом распахивает дверь, отталкивая меня внутрь. Я даже не успеваю сопротивляться, как он оказывается в прихожей. Запах дорогого парфюма и табака вплетается в воздух моей квартиры, вытесняя привычный уют.

— Где флешка, Лизок? — его голос тянется вязко, угрожающе. — Давай по-хорошему. Не хочется портить такое личико. Или, тем более, причинять вред твоему сыну.

Глава 4.

Слова обжигают сильнее удара.

— Я не понимаю… — страх скручивает внутренности, ладони холодеют. И тут за его спиной появляются двое. Огромные, плечистые, чужие. Бугайчики. Они заходят, как к себе домой, и уже с порога начинают рыться в моих вещах.

— Эй! Это моё! — голос срывается на визг. — Я в полицию позвоню!

— Позвони, — усмехается Марат, приближаясь так, что я чувствую его дыхание. — А лучше флешку отдай.

— Нет у меня никакой флешки! Вы вообще нормальный, а?

— А как ты думаешь, нормальный? — резко хватает меня за волосы. Боль взрывается в черепе, я вскрикиваю, но он тут же зажимает мне рот рукой. Воздуха не хватает, глаза наполняются слезами. — Ты была на трассе. Видела аварию. Забрала флешку. А потом ещё и «спасла» меня. Думаешь, я не понимаю, как ловко вы всё это подстроили? Где твой муженёк, Лиз?

Слово «муженёк» звучит, как плевок.

— Лиза! — он трясёт меня, волосы рвутся у корней. — В прошлый раз этот слизняк выжил. Но теперь я не столь щепетильный. Большая власть, знаешь ли, требует большой ответственности.

Я сглатываю слёзы, слова выходят рывками:

— Я не брала ничего! Я просто вас спасала. Очевидно, зря… Если так вы благодарите всех, кто делает для вас доброе дело.

— Доброе дело для меня делают шлюхи, — шипит он, склонившись почти к самому уху. Его пальцы, сжимая мои волосы, причиняют адскую боль, а свободной рукой он проводит по моим губам. Ласка, которая воспринимается как издевательство. — И я им очень — Ну как нет, — ухмыляется он, не отпуская мои волосы. — Титьки есть неплохие. Жопа упругая. Запустила ты себя, конечно… Лоска не хватает, да и девичьего распахнутого взгляда.

Слова хлещут, как плеть. Каждое — с ядом, с намерением уколоть глубже.

За его спиной бугаи продолжают методично переворачивать мою квартиру. Шкафы хлопают, посуда звенит, выдвижные ящики летят на пол. Дом, где я пыталась удержать остатки нормальной жизни, превращается в руины.

А я в этот момент обещаю себе: больше никогда. Никогда не останавливать машину ради чужой беды. Никогда не спасать богатых ублюдков, которые считают, что им всё дозволено.

— На разок сойдёшь, — продолжает он, наклоняясь ближе, и от запаха его парфюма и сигарет меня выворачивает. — Раздевайся.

— Зачем? — едва выдыхаю. Горло сжато, голос звучит хрипло, почти не моим.

— Будем проводить полный досмотр, — шепчет он, прижимаясь губами к уху так близко, что по коже бегут мурашки. Но это не те мурашки. Это холодный, животный страх. — Всех, так сказать, потаённых мест.

Мир сужается до его голоса, до боли в волосах и его пальцев на моих губах.

Внутри всё трещит. В голове гул — от ненависти, унижения, бессилия. Я хочу ударить его, закричать, выцарапать глаза. Но рядом — двое, которые могут в один момент переломить мне рёбра, если я только попробую сопротивляться.

Глава 5.

— Не трогай мою маму! — голос Мишки режет тишину так резко, что у меня внутри всё обрывается. Я оборачиваюсь — он стоит в дверях, запыхавшийся, с ключами в руке. И тут же бросается на Марата, вцепившись зубами в его руку.

Время тянется, как в вязком сиропе. Марат рычит, пытаясь оттолкнуть сына, но тот держится мёртво, как маленький зверёк.

Тяжёлые шаги — один из бугаев бросается на нас. Его ладонь, размером с крышку кастрюли, хватает Мишку за воротник, пытается оторвать, приподнимает, как котёнка. Рука заносится для удара.

У меня в груди будто что-то рвётся. В голове гаснет всё, кроме одного инстинкта — защитить своё, выстраданное, выношенное, родное.

— Отвали, ублюдок! — срываюсь, хватаю с тумбочки обувную ложку и со всей силы обрушиваю на голову.

Глухой звук — металл встречается с черепом. Мужик крякает, руки разжимаются, Мишка падает на ноги и тут же прижимается ко мне. Бугай валится назад, со стуком врезается плечом в тумбу с обувью, с полки сыплются кроссовки, ботинки, коробки.

И тут же — холодный укол в спину. Знакомое ощущение, ни с чем не спутаешь. Ствол упирается в лопатку. Воздух в лёгкие не идёт.

— Убери, — коротко рявкает Марат, морщась от боли. Бугай колеблется, потом медленно опускает пистолет.

Мы все замираем. Смотрим на второго, того, что рухнул у тумбы. Он лежит неподвижно, неестественно вывернув шею. Вокруг него — наши с Мишкой кроссовки. Я бросаюсь вниз, щупаю пульс. Есть, но нитевидный.

— Сотрясение… возможно хуже, — шепчу. Сердце колотится так, что я едва слышу себя.

— Скорую надо, — поднимаю глаза на Марата. Он смотрит странно. Пристально, почти изучающе, как будто оценивает меня. На кровь, что течёт из его собственной руки, даже не смотрит.

Мишка весь в крови, лицо в пятнах, губы дрожат, но глаза твёрдые. Он прижимается ко мне ещё сильнее, дыхание горячее и рваное.

— Палыч, помогай, — Марат кивает второму. — Надо Семёна до машины донести. А вы оба — сидите тут, поняли?

— Да пошёл ты! — выпаливает Мишка, голос ломкий, но полный злости.

— Миш! — я хватаю его за плечо, пытаясь удержать.

Марат скалится, но уже без прежней бравады: — Ещё поговорим, зверёныш. Уколы от бешенства ставить не придётся?

— Вы первый начали, — шипит Миша. Глаза горят, кулаки сжаты, он дышит часто, как после бега. — Ещё раз маму тронете — убью.

Воздух звенит. Я слышу только своё сердце и его сбившееся дыхание. Всё остальное уходит в туман.

Я сглатываю. Никогда ещё Мишу таким не видела. Глаза злые, губы побелели, руки всё ещё дрожат от напряжения. Знаю, что он агрессивный — уже не раз жаловались на драки. Я даже отдала его на бокс, чтобы хоть энергию было куда выплеснуть. И ведь помогло — почти полгода ни с кем не дрался. А тут… совсем другое. В его взгляде что-то взрослое, тяжёлое.

Мы остаёмся вдвоём, пока Марат с Палычем тащат своего Семёна до машины. Я сажусь прямо на корточки, пытаюсь отдышаться, а Миша идёт в ванную умыться. Шум воды, плеск, потом он возвращается и садится рядом. Щёки красные, волосы мокрые, с губ всё ещё не ушла кровь.

— Ты почему не в школе? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Прогуливал, — бросает он, глядя в пол. — Увидел, как мужик в подъезд заходит. Я его сразу узнал.

— По телевизору видел?

Он кивает, щурясь, как будто перебирает в голове картинки. Потом смотрит на меня:

— Что им от нас нужно?

— Какая-то флешка.

— И зачем она нам?

— Вот и спросим сейчас, — отвечаю, и мы оба синхронно поднимаем головы, когда дверь снова открывается.

Марат возвращается. Закрывает за собой тяжёлую дверь, щёлкает замок. Шаги гулкие, ботинки стучат по линолеуму. На секунду тянет тишиной, и мне в голову приходит мысль — можно было бы полицию вызвать. Но тут же отбрасываю: система работает не для нас. Меня бы и прав лишили, и Мишу в приют определили. И кому от этого легче?

— На тебя пацан похож, — вдруг говорит Марат, снимая обувь и бросая её к стене. Его голос спокоен, будто мы сидим за ужином. — У тебя есть аптечка? У меня, как бы, кровь идёт.

Я смотрю на его руку, из которой медленно капает, оставляя тёмные пятна на полу. Вздыхаю.

— Один раз я уже спасла тебя. И чем ты меня отблагодарил? Угрозами?

— У меня есть все основания полагать, что именно ты со своим мужиком устроила аварию и забрала флешку, — отвечает он, садясь прямо на стул, будто у себя дома. — Там компромат на тебя.

— Кто же компромат на флешке носит, дядя, — фыркает Мишка. — Тем более в машине. Для таких дел сейф иметь надо. Вы что, кино не смотрите?

— Ты, видимо, слишком много смотришь, — усмехается он, но глаза остаются холодными, цепкими.

Я встаю, машинально поправляю волосы.

— Пойдёмте на кухню, там аптечка. Миша, убери тут.

— Мам! — возмущается он, резко оборачиваясь. В голосе всё ещё дрожит та же злость, что и минуту назад.

— Живо давай, — отрезаю. — И не влезай в разговор.

Он скрипит зубами, но берёт тряпку. Я слышу, как он сопит, оттирая кровь и грязь, и от этого у меня сжимается сердце.

Он закатывает глаза, будто я надоела ему хуже занозы, а я иду на кухню. Холод линолеума под босыми ногами, запах вчерашнего кофе, тарелка с недоеденными булочками — всё до жути обычное, и от этого ещё страшнее. Через секунду в дверях появляется Марат. Широкий, как шкаф, он окидывает взглядом убранство — с явным пренебрежением, будто это не кухня, а помойка.

— Руку на стол положите, — показываю на стул и достаю аптечку из шкафчика. — Я обработаю.

Он садится тяжело, скрипит стул, бросает руку на клеёнку. Я открываю пузырёк с перекисью, запах бьёт в нос. Работаю молча: вата, жидкость, кровь шипит под пузырьками. А он всё это время смотрит — прямым, упрямым взглядом, будто заглядывает внутрь, ищет слабое место.

— Гриша в тюрьме, — говорю, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Так что он никак не мог вас в то утро бортануть.

Глава 6. Марат

На лице телки Дорофеева по кличке «Змей» — неподдельное удивление. Но она быстро опускает взгляд, продолжая профессионально бинтовать мою руку. Сколько прошло? Лет восемь, когда я видел её последний раз. На мой взгляд — совсем не изменилась. Та же девчонка, только теперь с сыном.

Я помню её той — рядом со Змеем, всегда чуть в стороне, будто сама себе хозяйка. Мне тогда хотелось её трахнуть до одури. Но у меня был принцип: с бабами своих людей я не связывался. Своих хватало. И хватало на любой вкус.

Но именно в ней было то, что цепляло. Эта холодная неприступность, строгий взгляд — как у снежной королевы, к которой ни у кого нет ключа. Она могла сидеть за столом молча, слушать, как мужики гремят голосами и пьют, и при этом всё внимание всё равно падало на неё. Она держала паузу лучше любого авторитета.

Я не лез тогда. Но желание сидело глубоко под кожей. Да если честно — и не уходило. Если подумать, всех шлюх, которых я себе потом подбирал, я выбирал именно по этому типажу: холодные, стройные, будто изо льда. Но в каждой из них не хватало того, что было у неё. Ни одна не смотрела на меня так — прямо, гордо, будто я для неё не больше, чем воздух. Даже сейчас, в этой тесной кухне с облупленной плиткой и запахом картошки, она держит спину и взгляд так, словно всё под контролем.

Гордость в ней осталась, несмотря ни на что. Несмотря на долги, на нищету, на то, что её муж в бегах. Даже сейчас она не выглядит сломанной. И от этого манит только сильнее.

И сам не понимаю почему, но хочу ей верить. Хотя не исключаю и того, что это просто красивая игра, чтобы дядя Марат поверил и не трогал их с сыном.

Я даже не знал, что они успели со Змеем заделать ребёнка. Я после его предательства почти сразу посадил его за решётку, но они успели пожениться. Так что могли и ребёнка сделать. Придётся присмотреть за ними. И посмотреть, как быстро Змей с ними свяжется или захочет их забрать. А если она врёт и флешка у неё, то нужно понять, куда она её спрятала.

— Готово, — встаёт она и выкидывает кровавую вату в мусорное ведро. Наклоняется, отчего её джинсы сильнее натягиваются на упругой заднице.

— Смотрю, Гриша не сильно вам денег оставил? — киваю на крохотную кухню.

— Только долги, — усмехается она. — Но я не жалуюсь. Если мы всё решили, то тебе пора.

— Так не пойдёт. Твой муж может в любой момент заявиться.

— Это уже моё дело.

— И моё тоже. Его видели в той иномарке. И нам в любом случае придётся потолковать.

— А я тут при чём? Ищи его.

— Но ты его жена. А этот зверёныш — его сын. Так что с этого момента можете считать себя заложниками.

— Не говори ерунды, ему плевать на нас.

— Ну вот мы и узнаем. Собирай, что вам необходимо.

— Необходимо где? В подвале нас запрёшь?

— Ну что я, зверь, по-твоему?

Она смотрит на меня с иронией, давая понять, что именно такой я и есть. И не ошибается. Она наверняка знает, что её Змей когда-то работал на меня. И что я не щадил предателей. Тогда время было жёсткое: либо ты рвёшь глотку, либо тебе. Щадить — значит расписаться в собственной слабости. И я не щадил. Никого.

Сейчас вроде бы всё обёрнуто в приличные упаковки: «ООО», «контракты», «партнёрские соглашения». Только суть не изменилась. Те же законы улицы, просто галстуки и печати сверху. Сегодня ты улыбнулся, пожал руку — а завтра тебя уже нет.

И я всё так же играю по этим правилам. Только теперь хороню не руками, а цифрами и подписями. Но результат один и тот же.

— Поживёте у меня в доме. Пацан в нормальную школу пойдёт, а ты пока в отпуск сходишь.

— Слушай, это не смешно. Разбирайтесь с Гришей сами, а нас оставьте в покое. У меня работа, у меня долги, и у меня нет времени прохлаждаться у тебя в гостях.

Я слушаю эту отповедь, смотрю в её красивые строгие глаза. Со мной мало кто так смеет разговаривать. Да и бросаются на меня единицы. Обычно их сразу закапывают. И я не понимаю, почему ещё не дал леща этой охуевшей жене врага, нищенке безродной.

Шагаю к ней. Она пятится к окну, но не суетится, каждое движение — выверенное. Смотрит на набор кухонных ножей, потом снова на меня. В её взгляде нет страха. Только холодное понимание: даже убив меня, сына она всё равно потеряет.

И именно это бесит ещё сильнее.

Пахнет не только её тревогой, не только этим острым, пряным запахом страха, который я узнаю мгновенно. Под ним проступает другое — тёплый, женский, давно забытый, манящий. Я чувствовал его тогда, восемь лет назад, когда она сидела рядом со Змеем. И он так же ломает меня сейчас, скручивает кишки, вбивает гвозди в виски.

Тело помнит сильнее, чем разум. Хочется вдохнуть глубже, прижать её, раздавить, впиться зубами в эту гордую шею, сорвать с неё этот ледяной взгляд снежной королевы.

В её холоде есть что-то такое, что манит сильнее любой доступной шлюхи.

Я и шлюх себе всегда подбирал под этот образ — стройные, отстранённые, будто изо льда. Но в них не было её. Не было этой гордости, которая делает её в сто раз опаснее и в тысячу раз желаннее.

И вот сейчас — она так близко, и я чувствую этот запах, тёплый и женский, как приговор.

— Лизок, у тебя два варианта, — говорю ровно. — Отправиться ко мне в подвал с мешком на голове. Или спокойно собрать вещи и сесть в машину добровольно. Итог будет один: ты будешь под моим присмотром.

Глава 7. Лиза

— Мам, что происходит? — голос у Миши серьёзный, слишком взрослый для его лет.

— Ну… — я запинаюсь, прокручиваю в голове слова, которые прозвучат хоть немного внятно. — Мы временно поживём у Марата… Как там тебя по батюшке?

— Рашидович! — орёт он из кухни, так, что у меня внутри всё вздрагивает. Его голос — хриплый, чужой, тяжёлый. Я стискиваю зубы, чтобы не выругаться вслух.

А Миша тем временем хватает у меня футболку, которую я держала в руках.

— Мы к этому козлу поедем? Зачем? — в его глазах огонь. И как объяснить ребёнку, что у нас не то чтобы есть выбор?

— Понимаешь, Миш, — я стараюсь говорить спокойно, но голос предательски дрожит. — Твой отец когда-то дружил с Маратом Рашидовичем. Работал у него. Мы встретились случайно, и теперь он… хочет о нас позаботиться. Пока твой отец не выйдет из тюрьмы.

— Мам, какая забота? — он почти кричит. — Он же за волосы тебя таскал!

Вспышка. Перед глазами снова картинка: грубые пальцы в моих волосах, резкая боль, его взгляд, тяжёлый и холодный. Я втягиваю воздух через зубы.

— Вышло недоразумение, — выдавливаю, хотя сама себе не верю. — Такого больше не повторится. Малыш, — я кладу руку ему на плечо, но он дёргается, уходит в сторону. — Это не обсуждается. Иди, собери то, что тебе понадобится. Много не бери, самое необходимое.

— А школа? — упрямо спрашивает он.

— Ты всё равно её прогуливал, — вздыхаю, пряча глаза. — Может, другая тебе больше понравится. Запишешься в секцию.

— Мам, — он смотрит прямо, не отводит взгляда. — Это же фуфло какое-то. Почему ты ведёшься на это?

Я не выдерживаю. Внутри всё рвётся — от бессилия, от злости на себя, на Марата, на Гришу, на жизнь вообще.

— Потому что есть вещи, которые мы обязаны принять! — рявкаю, и голос срывается. — И ты будь добр слушаться, а не пререкаться. Мне и так непросто.

Он молчит. Губы сжаты в тонкую линию, взгляд тяжёлый, взрослый. В этот миг он похож на отца — и от этого мне становится ещё хуже.

— Я вообще ничего не понял, мам, — бросает он наконец.

Я сажусь на край кровати, закрываю лицо ладонями.

— Я тоже мало что понимаю, — признаюсь глухо. — Но помоги мне. Сделай, как я прошу. Это ненадолго.

Ненадолго. Я повторяю это и себе тоже, как заклинание. Но в глубине души знаю: с Маратом ничего ненадолго не бывает. Его хватка железная. Он не отпускает.

И я ненавижу его за то, что вынуждено втягиваю в этот кошмар собственного сына.

Миша злой, как чёрт. Вбивает кулак в дверь так, что по коридору разносится гулкий удар, но всё-таки идёт собираться. Я слышу, как он роняет вещи, как шкаф хлопает, как молния на рюкзаке заедает. Этот шум рвёт мне нервы сильнее, чем крики.

Уже через час мы с сумками стоим в коридоре. У порога нас ждёт Марат. С ним двое новых — охрана, плечистые, одинаковые, лица каменные. Опять новые. Как будто меня не хватит, чтобы помнить, что я под колпаком.

Мы выходим на улицу. Воздух тяжёлый, влажный, пахнет пылью и бензином. На лавочках у подъезда соседки, их глаза прожигают мне спину. Они, наверное, уже составляют новую главу моих «приключений».

Сначала — отец, которого менты брали раз пять. Потом мать, что таскала мужиков, пока не пропала бесследно. Потом Гриша, которого так ловили, что дверь мне выбили, когда я его прятала. Потом моя беременность — со всеми шепотками, что «такая же, как мать».

Интересно, что у них сейчас на языке? Наверняка скажут: «Нашла себе мужика побогаче». История повторяется, круг замкнулся.

Марат идёт первым, открывает нам дверь машины. Чёрная, блестящая, от лака отражаются окна домов. В салоне пахнет новой кожей и мужским парфюмом.

Миша замедляет шаг, внимательно рассматривает автомобиль.

— Это же бэха? — спрашивает он, даже не скрывая любопытства.

Марат кивает.

— Разбираешься?

— Пацаны в гараже такую на запчасти разбирали, — нагло отвечает сын. И вдруг с азартом выдаёт: — У неё под капотом движок почти четыре литра. Лошадей под пятьсот. Максималка больше двухсот пятидесяти, но говорят, электроника специально режет скорость, чтобы люди не убивались. Хотя если убрать ограничитель — под триста пойдёт.

Марат довольно улыбается, явно польщён.

— Потянет, — подтверждает он. — Возьму тебя как-нибудь на гоночный трек.

Я резко поворачиваюсь к нему.

— Давай без обещаний, которые не сможешь выполнить, — мой голос твёрдый, как камень.

— Мам, а чего нельзя? — тут же вскидывается Миша, глаза блестят, как у щенка, которому кость пообещали.

— Нельзя, — отрезаю. — Туда детям вход воспрещён.

В салоне становится тесно. Марат скользит по мне взглядом, прищур, едва заметная усмешка — как будто он уже выиграл какую-то маленькую битву.

А я сижу и чувствую, как горечь поднимается к горлу: я снова в чужой игре. И Миша — тоже.

Глава 8.

Миша отворачивается и утыкается взглядом в окно. Его отражение в стекле мутное, размытое, губы сжаты. За окном сначала мелькает город: серые дома, остановки с людьми, реклама, мусорные баки. Потом постепенно всё редеет, и начинается лес. Тёмный, густой, с влажным блеском листвы. Дорога пустая, мотор ровно урчит, и тишина в салоне давит сильнее, чем если бы мы ругались.

Вскоре появляются заборы, за ними — ухоженные участки, аккуратные газоны, вылизанные фасады. Но чем дальше мы едем, тем грандиознее становятся дома. Это уже не дачные домики, не коттеджики. Здесь каждый особняк — крепость, спрятанная за двухметровыми заборами с камерами. И ощущение, что мы попадаем в мир, где у людей другие правила.

Мы въезжаем в загородный комплекс «Заря». Огромные ворота открываются бесшумно, будто отодвигается шторка в театр. И начинается настоящая сказка — только для кого-то другого, не для нас.

Перед глазами вырастает трёхэтажный особняк. Белый камень, панорамные окна, крыша с башенками. Красивый, холодный, чужой. Мы с Мишей оба разинули рты, но если он — от удивления, то я — от злости.

— Даже интересно, какие у тебя комплексы, учитывая размер дома, — говорю я тихо, но достаточно, чтобы он услышал.

Марат усмехается, уголок губ едва заметно дёргается.

— Можешь сама проверить размер.

Я резко поворачиваюсь к нему. Сердце ухает в грудной клетке, дыхание сбивается.

— А что, реально бы трахнул меня при своих бугаях? — спрашиваю сама не понимая, зачем. Слова вырываются на зло, как вызов.

Он смотрит прямо, взгляд тяжёлый, прожигающий, и по коже тут же бегут мурашки. Горячие, обжигающие. Я вспоминаю, как Гриша рассказывал о своём Мусаеве. Как говорил, что этот человек будто из другого мира, что ему можно доверять жизнь. Чуть ли не молился на него. И тогда я думала: каким же может быть такой человек? Точно не красавцем. И уж точно не тем, кто может вот так заставить меня чувствовать, будто меня раздевают глазами.

— А тебе нужны зрители? — спрашивает он спокойно, без намёка на шутку.

— Значит, просто пугал, — усмехаюсь я, пряча дрожь в голосе.

Он тянется схватить меня за кофту, но я резко уворачиваюсь, шаг назад, и иду к Мише. Тот стоит с раскрытым ртом, разглядывает особняк, как ребёнок, впервые попавший в парк аттракционов.

А я чувствую, что у меня внутри всё клокочет. От ненависти, от страха, от злости на себя за то, что вообще дала ему повод.

— Я такие только в кино видел, — Миша крутит головой, едва не спотыкаясь на ступеньках, и глаза у него горят.

— Ну что, парень, — обращается к нему Марат с усмешкой. — Тебе комнату твою показать или автопарк?

— У тебя свой автопарк? — Миша аж подпрыгивает.

Боже. Как же легко завоевать маленького мальчика, который бредит машинами и гонками. Пара слов — и Миша уже готов в рот этому ублюдку смотреть. Я сжимаю кулаки, чтобы не сорваться.

Охранник по имени Алек берёт мои сумки, тащит их так легко, будто там не полжизни упаковано, а пара подушек. Мы входим в дом. Дверь открывается автоматически, без скрипа, и я оказываюсь внутри.

Первое ощущение — слишком много пространства. Высокие потолки, мраморный пол, широкая лестница с ковровой дорожкой. Всё блестит, отражает свет, от этого становится даже холодно. Да, красиво, да, роскошно, но мне радоваться этому нельзя. Всё это чужое. Всё это временно. Как выигрыш в лотерею, который рано или поздно отберут обратно.

В комнате, которую мне выделили, уже хлопочет женщина в восточном платке. Она аккуратно заправляет постель, движения быстрые, отточенные. Когда заканчивает — поворачивается. Её взгляд цепкий, изучающий, и от него по спине пробегает холодок.

Она показывает рукой на шкаф, жестом — куда можно сложить вещи. Но в этом движении столько пренебрежения, словно я какая-то случайная гостья, а не женщина, которую сюда привёл сам Марат.

— Добрый день, — говорит она ровно, без улыбки. — Я Мадина. Если нужно, могу повесить ваши вещи в шкаф.

— Я сама справлюсь, — отвечаю так же сухо.

— Обед будет через час. Накрываю в столовой.

— Спасибо. Я могу готовить сама? — спрашиваю нарочно, больше чтобы проверить реакцию, чем из реальной необходимости.

— Нет, — взгляд у неё становится жёстче. — К кухне Назира никого не подпускает. Даже Наире нельзя, хоть она и невеста Марата.

Невеста Марата. Слова застревают в голове. Неожиданно. Хотя… чего тут удивляться? В его возрасте самое время подумать о семье и детях.

Вопрос только в одном: кем он представит меня? И как отнесётся эта Наира, когда узнает, что в доме поселили ещё и меня с сыном? Ревность у таких женщин всегда вспыхивает не на пустом месте.

И мне почему-то становится тревожно.

Я стою на коленях у чемодана, аккуратно перекладываю вещи в шкаф. Всё чужое: гладкие полки, запах дорогого стирального порошка, который я никогда не покупала. И каждое движение напоминает, что я здесь — не по своей воле.

В этот момент в комнату влетает Миша, весь на взводе. Глаза сияют, щеки раскраснелись.

— Мам! Тут так круто! — тараторит он, даже запинаясь от скорости. — И басик есть, и тренажёрка. А сколько у него машин, мам, ты бы видела!

Я тяжело выдыхаю, закрываю чемодан.

— Миш, не увлекайся. Мы тут ненадолго.

— Марат пообещал, что если я не буду прогуливать, он меня водить научит! — выпаливает он, словно это лучшее, что с ним случалось.

— Ты ещё до педалей не достаёшь, — отрезаю я.

— А есть машины, в которых даже ноги не нужны! — азартно отвечает он.

— Отлично просто, — говорю я сквозь зубы. — Миш, сядь. Успокойся хоть на минуту.

— Ну чего… — тянет он, смотрит с вызовом, и у меня внутри всё опускается. Как же обидно: за считанные часы я потеряла свой авторитет. Да что там — наверное, я его никогда и не имела. Он ещё с шести лет считал, что я ничего решать не могу.

— Миш, — я сажусь напротив, беру его за руку. — Я тебя прошу, будь с Маратом аккуратнее. Не ведись на эти понты. У нас такого всё равно никогда не будет.

Глава 9.

Он наступает. Огромный, выше меня на голову. Опасный. Жестокий. И, судя по взгляду, не планирующий пугать — лишь сделать то, что хочет. Я шагаю назад, но, как назло, упираюсь ногами в кровать.

Он уже так близко, что я чувствую его дыхание. И знаю прекрасно, как ему нравится играть в эту игру кошки-мышки. Я запрыгиваю на кровать, кручуcь на ней до ряда подушек и автоматной очередью запускаю в него каждую.

— Я буду кричать! Услышит Миша. И твой образ доброго волшебника мигом рассыплется!

— Мне плевать. А вот ты вряд ли захочешь рушить психику пацана. Так что лучше молча, Лиз. Ты же любишь молча.

Я открываю рот, не понимая, что он несёт. И как он вообще мог узнать, как я люблю. Дело даже не в том, что люблю — просто секс для меня всегда ассоциировался с унижением женского достоинства. Мужчины спят с нами не потому, что это нам приятно, а потому что не могут держать своих удавов в штанах. А мы для них — лишь способ снять напряжение, как игра в покер или водка.

Он откидывает подушки, как грязь, ловит мою ногу, тянет к себе. Я дёргаю ногой, пытаясь вырваться.

— А вы всех своих заложниц насилуете?

— Какое насилие, Лиза. Ты сама отдашься мне.

— А как насчёт вашей невесты, Наиры? Она придёт — и я ей всё скажу.

— Она не будет ревновать, не переживай.

— А я переживаю! За ваше семейное благополучие! — мне удаётся всё-таки толкнуть его в грудь и слезть с кровати. Я хватаюсь за лампу, а он с хитрой улыбкой трёт себе грудь и слезает за мной. — Не хорошо начинать семью со лжи. А вдруг она вас бросит. Как я буду с этим жить, а?

Он хохочет. Натурально хохочет.

— Ты же живёшь как-то, прикрывая когда-то отца и брата, — боже, откуда он столько знает?! — Ничего, прикроешь и наш грешок. Лиз, трахаться на полу среди осколков будет крайне неудобно. Давай лучше на кровать. Тебе понравится. Как понравилось в прошлый раз.

— Что ты мелешь? Какой прошлый раз?

— А ты не помнишь меня, Лиза? — усмехается он, вцепляется в вазу, буквально гипнотизируя меня. Вырывает лампу, а я бегу в ванну — но не успеваю. Он дёргает за кофту и кидает меня на кровать. Я отползаю, пока он ставит колено на матрас и расстёгивает рубашку.

— Почему я должна вас помнить? Мы никогда не встречались!

— Встречались, Лиз. Встречались, — кивает он, снимая рубашку с огромной, богатырской груди, на части которой расположены замысловатые татуировки. Я бы, наверное, полюбовалась мужским телом, если бы не ересь, которую он несёт. Что он несёт?! — Твой тогда ещё жених, Змей, подставил меня сильно, помнишь?

— Ну помню. И что? Ты же в тюрьму его посадил! На десять лет, между прочим!

— Я должен был его убить, а только посадил за чужой грех. А тебя он отдал, чтобы остаться в живых. Сказал, что ты невинная.

Качаю головой, переставая брыкаться, смотрю, как Марат методично дёргает пуговицу на моих джинсах, расстёгивая их и стягивая по ногам. Я не могу двигаться от шока. Я не могу поверить в его слова.

— Помнишь свою первую брачную ночь, Лиза? Так вот — это был я.

— Больной ублюдок! — толкаю его ногами так, что он кувырком скатывается с кровати. — Это не может быть правдой, понял?! Зачем тебе эта ложь?!

— Он пришёл и сказал, что ты целка. Но не отдашься до свадьбы. Твоё же было условие.

— И что?!

— И полная темнота — твоё условие. Стеснялась, видите ли.

— Хватит! Замолчи!

— После свадьбы он зашёл в спальню, чтобы успокоить тебя, поцеловать, выключить свет, дал выпить кое-что расслабляющее.

Мотаю головой и вижу, как он получает удовольствие от рассказа. От тайны, которую они хранили много лет. Я знала, что Гриша ублюдок, но даже не представляла — насколько.

Я думала, мне всё снится. Другой запах, другое тело. Мощное, агрессивное. Я лежала неподвижно, когда он нависал надо мной, целовал сначала шею, уши, грудь, которую оголил. Помню, как хотела его — впервые в жизни хотела. Он кончил в меня тогда, пока я лежала поражённая тем, каким может быть секс. Но потом всё изменилось. Он вышел — и вошёл снова. Словно стал другим. Назвал шлюхой, избил и насиловал, пока не отключился. Получается, первые полчаса были сном и обманом, а реальность — только в том, как боль растягивается по венам. Я возненавидела Гришу. Возненавидела мужчин. Я больше никогда не хотела его видеть, пусть он и закидывал меня письмами.

— Вспомнила, Лиза?

— Вспомнила. Ничего не изменилось. Ты больной ублюдок! — замахиваюсь и хочу ударить, когда в дверь раздаётся стук.

— Я же просил не беспокоить! — рявкает Марат, притягивая меня к себе, но я отбиваюсь, хватаю джинсы и натягиваю их снова.

— Наира с отцом приехали. И с организатором свадеб.

Он смотрит на меня зло, словно я это подстроила, а потом натягивает рубашку, застёгивает — вернее, пытается. Я спешу ему помочь под его напряжённым взглядом.

— А что именно ты вспомнила?

— То, что тебя не касается, — фыркаю ему в лицо. — Если Миша будет ездить в школу, я тоже хочу работать. В твоём дворце я свихнусь. Иначе…

— Иначе что?

— Иначе я дождусь твоей свадьбы и приду туда крича о том, что ты сделал мне ребёнка.

Он усмехается. — Жестокая ты, конечно. На скорую не пущу. Тут клиника рядом, выбирай любую должность.

— Главного врача?

— Ну, за такую должность одного шантажа мало. Минимум — анал.

— Извращенец.

— Шантажистка.

Глава 10. Марат

Белая скатерть, хрусталь, тихая классическая музыка из колонок. Всё чинно, правильно — так, как и должно быть, когда в доме сидят гости уровня Наиры и её матери. Две женщины, воплощение приличия и высшего круга: накрахмаленные улыбки, холодные взгляды, заученные фразы.

Я слушаю их речи о свадьбе. Наира щебечет о приглашениях, о платье, о подружках невесты. Её мать, Надежда Рустамовна, осторожно, но с нажимом напоминает, что «будут высокопоставленные гости, всё должно пройти безупречно». Я киваю, делаю вид, что разделяю их волнение.

А в голове — другое.

Свадьба — это действительно точка. Большая жирная точка в моей старой жизни. В криминале уважают силу, но в бизнесе — чистую репутацию. Женившись на Наире, я окончательно перейду через эту черту.

Почти окончательно.

Одна флешка может перечеркнуть всё. На ней слишком много, чтобы оставить хоть крупицу сомнений. Пока не найду её — покоя не будет.

Я откусываю кусок мяса, делаю вид, что слушаю очередную восторженную реплику Наиры про ресторан на выездную регистрацию, а сам думаю, кому в первую очередь может понадобиться эта флешка. Слишком много кандидатов. Слишком много желающих увидеть меня снова на дне.

— Борис, — мягко тянет Наира, наклоняясь ближе. — А ты согласен, что цветы должны быть белые?

— Цветы? — я едва сдерживаю усмешку. — Главное, чтобы были живые. Остальное детали.

Она смеётся, её мать кивает, как будто я сказал что-то невероятно остроумное. Весь этот фарс я уже проживал десятки раз — переговоры, улыбки, слова-ничего. И каждый раз внутри меня рычала старая, дикая часть: «Ты кто им тут? Бандит, которого приодели в костюм?»

Я почти расслабляюсь, когда дверь тихо скрипит.

В комнату входит Миша.

Мальчишка неуверенно, но прямо смотрит на нас. В руках держит колесо от велосипеда.

— У меня… колесо пробило.

Тишина падает сразу.

Наира округляет глаза. Её мать морщит лоб, явно пытаясь понять, что за чужой ребёнок только что вошёл в её тщательно продуманную картину будущей зятевской жизни.

— Милый, — тянет Наира с тем самым прищуром, что мне никогда не нравился. — Ты нас не познакомишь?

Я спокойно откладываю вилку и встаю. Внутри всё мгновенно напрягается, но голос звучит ровно, твёрдо:

— Это сын моего друга Гриши. Миша. Скоро познакомитесь с его матерью.

Наира переводит взгляд с мальчика на меня. В её лице смесь любопытства и раздражения.

— И… они будут жить тут?

Я смотрю прямо ей в глаза.

— Они у меня в гостях, — не рассказывать же ей, что они по сути похищены и не могут вернуться в свою жизнь. — Есть возражения?

В голосе — сталь. Даже Наира понимает, что сейчас лучше не спорить. Она опускает глаза, мама поправляет браслет, делая вид, что не услышала ничего лишнего.

— Извините, дамы, — бросаю коротко. — Мы ненадолго.

Беру Мишу за плечо и вывожу из комнаты. Парень идёт молча, только разжимает и сжимает пальцы на спице пробитого колеса.

Во дворе велосипед валяется набок, словно сброшенный в сердцах. Я поднимаю его, отряхиваю. Гараж рядом — тяжёлые двери отъезжают с гулом, открывая стеллажи с инструментами.

— Держи, — киваю на насос и достаю ключ.

Миша стоит рядом, переминаясь с ноги на ногу, руки прячет в карманы, потом вытаскивает, теребит что-то в пальцах — не знает, куда себя деть. Глаза у пацана — как у взрослого, но плечи всё равно по-детски сутулятся.

Я присаживаюсь на корточки, начинаю разбирать колесо. Металл звенит под ключом, пальцы привычно находят ритм, и вдруг внутри будто что-то проваливается. Странное чувство. Как будто меня отбрасывает на двадцать лет назад — в деревню, где мы с отцом чинили старые велосипеды, а у соседей до сих пор держались за коней. Машин у нас тогда не водилось, единственный транспорт — да ноги свои. Отец никогда не жалел рук и времени, делал всё молча, сосредоточенно. Я тогда смотрел на него снизу вверх, как на великана, и ждал, когда он скажет хоть слово. А он просто крутил гайки, и мне казалось, что в этом молчании есть какая-то правда.

И вот теперь я сам, взрослый мужик, сижу так же, держу ржавый ключ в руке, и рядом — пацан, который смотрит на меня точно так же.

— Значит, мой отец твой друг? — спрашивает Миша.

Я хмыкаю, не поднимая головы:

— Вроде того.

Он думает пару секунд, потом выпаливает напрямик, без всякой детской цензуры:

— Мама говорит, что мой отец был бандитом. А все друзья бандиты. Значит, и ты бандит?

Руки на секунду замирают. Шипит воздух, когда я проверяю камеру, накачиваю. Воздух заполняет резину, колесо оживает, набирает упругость. Поднимаю глаза на мальчишку.

И вот странная херня — на таком близком расстоянии он больше не похож на Лизу. Не её глаза, не её губы. Свой. Другой. И слишком честный в этом вопросе. Честный до боли.

— Может, и так, — отвечаю медленно. — Но это не значит, что ты обязан быть как мы.

Миша морщится, губы поджимает, будто думает, что я просто увиливаю от ответа. Но кивает — молча.

— Есть много других способов стать богатым, — добавляю, опуская насос. — Сейчас гении зарабатывают куда больше бандитов. Только учиться нужно. Головой работать.

— Ты прям как мама говоришь, — бурчит он. — Хотя сама она так и недоучилась.

— Ну, наверное, были причины.

— Типа из-за меня?

— Типа.

Пацан отводит взгляд, будто ему неловко. Я кладу ладонь ему на плечо — короткое движение, но он не отстраняется.

— А когда я в школу пойду? Новую?

— Завтра мы вместе поедем и познакомимся с директором, — отвечаю. — Документы твои уже там, в школе. С понедельника приступишь к занятиям. А пока осваивайся. Как тебе комната?

— Огромная, — говорит честно. — Больше, чем вся наша квартира. Только зачем мне столько места одному?

— Привыкнешь, — усмехаюсь. — Да и друзей заведёшь. Скоро свадьба, у нас принято приглашать детей. Найдёшь себе приятелей.

— Твоя свадьба?