Спираль. Книга вторая: Дериш

Пролог

Колыбель молчала. И тиха была гладь ее, все еще служившая защитой. Истинные – вечны, но не их творения. Оставшимся ее детям нужен покой и безмятежность, особенно сейчас, когда их судьба уже решена. Лишь немногие из них, оторванные от источника и поставленные на службу древнему разуму, будут нести в себе часть знаний, чтобы, когда-нибудь найти новый дом.

Колыбель молчала. Она была такой древней, что застала само зарождение жизни, но в спирали развития выбрала себе иную роль, чем раса Ликадо: обновление через созидание новой жизни. Однако, законы Вселенной обойти не может никто. И сейчас волю Вселенной несли Ликадо.

Колыбель молчала. Ее время истекло. И засыпали в глубине, надежно укрытые жидким покрывалом плазмы, ее Найя…

А потом пришло Ничто.

Прародитель. 62 года до Катастрофы

1.

— Вот что ты ко мне привязался? — Марк привычно поправил очки и устало вздохнул. — Я же сказал тебе русским языком: я математик. Слышишь, блаженный, — математик, и переходить на вашу генетику не собираюсь.

Максим улыбнулся. Собираешься, милый. Еще не знаешь, но собираешься. И перейдешь обязательно. И поговорим мы до того, как тебя найдет Ликадо.

— Давай я тебя подвезу, мы присядем где-нибудь в спокойном месте, пообщаемся… Я все объясню, обещаю.

— Слушай, нет у меня склероза. Ты объяснял уже. И обратись–ка ты к специалисту по кукушечке. Не знаю, что там за флора в ваших богемах гуляет, но тебе точно надо.

— Значит, справки ты все–таки навел, да, Вайнберг?

— Да, навел. Ты пугаешь, Сомов. Нет, я, конечно, знаю теперь, что у тебя было тяжелое детство…

— А ты точно обо мне справки навел, а? — Максим искренне наслаждался. Нет, он не ошибся, выбрав из всего потока этого странного и абсолютно гениального мальчишку. Мальчишку, в котором, казалось, само естество стремится к скрытому и непознанному. Крючок Марк уже давно проглотил, теперь жевал леску… — Я Сомов. Со–мов. Тот самый.

— Точно. Поэтому и тяжелое, жаль тебя на самом деле. Мне поведали и про то, как лечился, и про то, как стал на путь исправления. Про то, как перевелся с международных отношений на биофак, тоже знаю. И как тебя назначили старостой курса. Наша медицина творит чудеса, однозначно. Но тебя явно не долечили. И отстань от меня ради бога! Ни ты, ни деньги твоего папочки, ни твои россказни о грядущем судном дне… О судном дне тем более!

— А может, я просто влюбился? — Смех душил, но серьезность еще сохранять удавалось.

— Клоун! — Марк отвернулся, демонстративно рассматривая улицу на предмет своего автобуса.

Людей на остановке становилось все больше и разговор следовало сворачивать. Не запихивать же Вайнберга в машину силком?..

— Ладно. Ты очень упрямый и очень самостоятельный, я понял. — Веселье закончилось само собой. Теперь Макс был действительно серьезен. — Я видел твой проект, который тебе вернули с гнусными замечаниями.

— Что?! И как это ты мог его видеть? Так это твоих рук дело?! — Вайнберг вмиг растерял всю свою снисходительность к ущербным. Глаза прищурились, превратившись в щелочки, а верхняя губа задрожала, то и дело оголяя кромку зубов.

— Ты это, спокойнее. — Макс на всякий случай отступил на шаг, не хватало еще устроить драку на улице. — Я немного поучаствовал, это правда, но лишь потому, что для таких откровений человечество еще не готово. Кстати, у тебя там ошибка в уравнении. Детская такая. Ты ошибся в длине дуги. Если поправишь, результат тебя удивит. И, пожалуй, ты поймешь, почему я так поступил. Может быть… — Из–за поворота показался автобус. Вовремя, однако, всё успели. — Короче, вот моя визитка. — Максим аккуратно засунул картонку в карман пальто Вайнберга. Вот же сноб. Не куртка, не кожанка, а обязательно пальто! — Надумаешь поговорить, звони.

2.

Под утро опустился густой туман. Ничего удивительного, август. В этом поясе совершенно обычное явление для конца лета. Максим припарковался, выключил музыку и откинулся на сиденье. От тела все еще шел пар, и туман был как нельзя кстати. Идеальная маскировка. Жаль, что так получилось, если бы не внезапное служебное рвение обычно лояльных пограничников, и приехал бы раньше, и не пришлось бы силу использовать. А ее у него не так много, чай не Ликадо с его, даже в органической оболочке, масштабами возможностей. Выхолощен в ноль.

Дом в клоках тумана выглядел почти нежилым. Сейчас отключить блок сигналки на умной двери, тихонечко подняться к себе и можно еще пару часов, до того, как станет известно, что он вернулся, вздремнуть в ванне со льдом. И побольше льда, побольше. Опасность вроде миновала, тело остыло настолько, что кровь уже не стремилась свернуться, но до нормальной температуры еще далеко. На входе в универ, даже с их допотопными градусниками, могут не то, что не пустить, а сходу отправить в больничку. А привлекать внимание еще больше нельзя. Он и так ничего не успевает. Вряд ли удастся долго прятать буквально иголку в стоге сена: скоро Ликадо обязательно прознает и должно быть готово прикрытие, иначе от расы Найя останутся лишь его воспоминания.

Должен успеть! Удар по рулю вышел неожиданно сильный, еще пол сантиметра в сторону и сработала бы бибикалка. Спокойно, вот будить весь дом явно не стоит. Накатывающие волны памяти всегда вышибают из равновесия. Память, конечно, хорошо, но очень больно.

Смерть родичей не будет напрасной. Не будет. Сейчас в ванну и щупальца расслабить, пусть и фантомные они, эти щупальца. Исчезнувшие задолго до прихода Ликадо на их планету. Исчезнувших еще тогда, когда они решили шагнуть к звездам. Для этого нужно было выйти на сушу и начались первые модификации… И колыбель помогала им. Она всегда помогала.

Всё, прекратить. Нужен транс, нужно опять латать ментальный каркас. Значит, пора двигаться в сторону ванны со льдом.

Дверь машины открылась так резко, что Макс даже головы не успел повернуть. Рука в вцепившаяся в волосы, казалось не вытащить стремится, а скальп снять. Но нет — всего лишь вытащить, чтобы тут же швырнуть под ноги. Удар в живот прервал, почти вырвавшийся уже вопль на подлете. И как он проворонил?! Петр бы наверняка своей сущностью бы учуял, а вот Макс, годился лишь на то, чтобы раса Истинных могла и дальше распространяться по вселенной как злокачественная опухоль. Дериш. Он всего лишь Дериш. Макс сплюнул горькой слюной, но плевок от очередного рывка лишь запачкал рукав.

Он валялся, скрючившись, и рассматривал чужие носы туфель. Очень характерных туфель. И без этого бы догадался, кто его так жарко встречает в родных пенатах, но тут не ошибешься — такие носил лишь Брандов. Фамилия такая странная: то ли цыган, то ли болгарин. По паспорту русский, но бьют, как любил шутить Борис Борисыч, не по паспорту, а по морде. Морда у Алексея была явно нерусская. Черты точеные, глаза злющие, кожа смуглая. И папеньке предан фанатично. За то и ценит. Края штанин над узкими носами туфель были мокрыми, похоже начальник охраны тут давно шатается, не покурить вышел. Ждал. Любит.