Спокойной ночи, сынок

ГЛАВА 1. До кошмарных ночей.

Декабрь, 1992

Меня зовут Теодор Гриффин Мур, мне четырнадцать лет. Передо мной могила отца, Шона Гриффин Мур, который был похоронен месяц назад. Я его первым увидел мертвым на земле у дома, а окно было разбито. Как бы ни старалась полиция – засчитали это как самоубийство.
Мой отец, вроде, желал мне и моему одиннадцатилетнему брату самого наилучшего в жизни, но сам не был идеальным отцом, но любил. Хотел бы промолчать о его методах наказаний. За ложь, разбитую посуду и всё, что связано с порчей имущества или поступков – наказания для меня и брата одинаковы, несмотря на возраст. Перечислю одно, которое мы с братом, Гуннар Гриффин Мур, ненавидели всей душой – это отжимание на улице, именно ночью. Папа сам говорил, сколько раз отжиматься, в зависимости от тяжести ситуации. Зимой как-то легче отрабатывать наказание, а вот летом – что хуже ада? Комары кусаются, врезаются в лицо, жужжат прямо в ухо! А потом приходишь домой весь искусанным. Но папа не даст потом уйти спать после наказания. Обычно он начинает готовить наши любимые блюда либо покупает вредную еду, и потом за столом говорит, насколько мы ему важны и дороги в его жизни. Просто хочет, чтобы наши будущие жёны могли ощущать безопасность за нашими сильными спинами. Я был уверен, что, если бы родилась у него дочь – он бы восхвалял её, относился как к принцессе и тому подобное.
Я, лично, прислушивался к словам папы, а вот Гуннар лишь поверхностно. Делает вид, что тоже прислушивается к словам, но изнутри не меняется. За что мне нравится в его личности, но часто пугался, когда он иногда перечил или же просто задавал вопросы по типу «за что?». Да, отец никогда не поднимал руку на нас, но меня всегда преследовало чувство паники в таких ситуациях, что он возможно ударит его.
Приложив лоб к холодному камню, ко мне подошёл Гуннар и положил руку мне на плечо:
–– Брат, мы что, жить будем с другими детьми? –– возмущённо спросил он, закатывая глаза, уже представляя рутину детского дома, где на завтрак – манная каша с комочками.
–– Гуни, я не знаю. Но на законодательном уровне – мы сироты, оба несовершеннолетние. –– С выдохом моя рука ускользнула с камня, и я повернулся к своему брату, –– поэтому шансы попасть в детский дом высоки.
–– Но я не люблю жить по расписанию! –– со всхлипом ответил мой брат.
–– Ой, –– замахнулся я, –– успокойся, ты даже не был ни в одном детском доме. Нас точно заселят в какое-нибудь комфортное местечко, а наследство на мне пока записано, как на старшем. Может, ещё дядя Макс будет нам отцом, кто знает? –– После этого я похлопал его по щеке, –– не дуйся. Детский дом не даёт гарантий на худшее, ладно? Иди пока в машину к дяде Максу, я потом подойду.
Видимо, он плакал больше от того, что мы попадём в детский дом, нежели от потери папы. Гуннар творческий и яркий ребёнок, никогда не любил чёткие расписания, больше предпочитал спонтанность. Всегда злился на тех людей, которые пытаются внушить ему дисциплину, или же боялся, что его личность захотят поменять на общественно-нормальную.
Я люблю своего брата за его сильное внутреннее «я», за его чувство справедливости. Он защищал не только своё место в этом мире, но и тех, кого обижали в школе, восстанавливая справедливость. Иногда дела доходили до драки. Но какие бы сильные наказания он ни получал, и упрёки в свой адрес – он назло всем оставался упрямым.
С ворчанием Гуннар побежал к машине, пока я решил тайно попробовать впервые покурить сигареты, которые остались ещё от папы, но тут же ощутил руку на плече:
–– Мистер Мур, не мешаю? –– сказал иронично Максвелл Страйкер.
Дядя Макс – лучший друг детства нашего отца со школьных времён. Оба были отличниками с дипломами и оба поступили на специальность «туризм». Только лишь мой отец работал по специальности, а тот работал психологом. После тюрьмы. Максвелл наш временный няня и одновременно психолог. Поэтому нам с ним повезло, у нас есть много общего, даже часто жаловались ему на нашего отца, он выслушивал и давал советы. Помимо этого, он тоже любил с нами играть в футбол. Вообщем... Ангел в форме человека.
–– Дядя Макс... –– прошептал я неловко, пока рука с ещё не зажжённой сигаретой колебалась – спрятать или нет?
–– Нельзя, Тео, нельзя. По своему опыту скажу, самое тяжёлое – это бросить. –– Сказал он, взъерошивая мои кудрявые шатеновые волосы, –– поэтому, хоть 20 лет прошло с тех пор, как ты бросил курить – ты остаёшься курильщиком. Также как и человек, который употреблял наркотики – всегда наркоман. Сколько лет ни пройдёт после того, как бросил это – зависимость изнутри не выдернешь навсегда. Поэтому, пока не поздно – не пробуй.
Я кивнул и сказал каждое слово с паузой:
–– Я. Всё. Понял.
–– Отлично, я рад.
После минутной тишины Максвелл протянул руку:
–– Отдай.
Я посмотрел на него с поднятой бровью:
–– Зачем?
–– Выброшу их.
Пришлось отдать ему сигареты, и тут же Гуннар выкрикнул возмущённо:
–– Эй, я жрать хочу! Когда домой?
Макс посмотрел на моего брата и махнул рукой с жестом «сейчас-сейчас».
–– Ладно, Тео, попрощайся с отцом и поехали к вам домой.
Кивнув, я помолился, смотря на небо, моля о том, чтобы отец попал в рай, несмотря на все грехи, которые он совершал в жизни. А кто не грешен? Все мы грешим, потому что мы – живые люди со своими тараканами в голове, но в наших жилах течёт осознанность, характер, свои взгляды на жизнь и – любовь.
После молитвы я попрощался с отцом и собирался уходить. Но... Я услышал звук рвущейся ткани. Повернувшись, я увидел плюшевого медведя, у которого теперь оторвана голова. Внутри меня прорезался ток неизвестности: почему голова игрушки, которая принадлежала моему младшему брату, оторвана у могилы?

Как это?
Разве это возможно?

Я не помню, чтобы голова была до этого оторванной... а уж тем более сама по себе порвалась.
Я точно слышал, как рвалась ткань…
Сигнал машины прервал меня, заставляя словить дыхание в горло.
–– Тео, садись уже! Буран уже сильный! –– выкрикнул дядя Макс.
Снежинки за счёт ветра навязчиво летели в моё лицо и в глаза, словно пытались ослепить от вида могилы отца. Выдохнув пар изо рта в воздух – я чувствовал, что уже не время думать и накручивать теории у себя в голове. Я побежал садиться в машину, рассказывая ситуацию, которая теперь будет тревожить меня.
–– Голова игрушки оторвалась? –– бормотал Максвелл, потом повернулся к нам с водительского сидения, –– Гун, твой Тедди точно не был оторван до этого?
–– Нет... –– недоуменно ответил Гуннар.
–– Но я слышал, как ткань рвалась, голова буквально упала с этой игрушки! –– протестовал я, пытаясь убедить их в правде, но Максвелл потом отвернулся, ничего не ответив.
Посмотрев на своего брата – его лицо теперь исказилось в страхе.
–– Тео... Это папа порвал моего Тедди? –– прошептал он с лёгкой дрожью в голосе.
–– В смысле?
–– Ему не понравился Тедди, что ли? –– с ноткой обиды произнёс он, пока я с выдохом погладил его по волосам, которые тоже кудрявые, как у меня. Жалко, от мамы достались.п
–– Я думаю… Папа просто устал от этого мира. Уверен, он не хотел тебя обидеть, просто сегодня его душа, видимо, злая.
Гуннар, ничего не ответив, повернул голову к окну, наблюдая, как улица пробегает в его глазах из машины. Снежинки продолжали пролетать мимо нашей машины, затуманив почти всё. А я теперь остался с тревогой, которую ни один человек не угомонит, пока я не получу ответ.