Справедливость руками веры

Пролог

Я не помню, как родная мать оставила меня у порога монастыря Святой Мавеонф, но я помню как впервые услышала громогласный звон колокола, который проник в самые отдаленные уголки моего сердца. Я совсем позабыла, как в первый раз присутствовала на мессе, но навсегда запомню, как мать-настоятельница ударила меня хворостиной по ладоням, как их жгло при соприкосновении с грубой тканью рясы. Я бы хотела навсегда забыть о первой встрече с ктитором* Кохелидом, но, как бы ни старалась, выкинуть из головы не получалось.

Встречать Кохелида должны были все, от труженицы до матери-настоятельницы. Мы выстроились в нестройную шеренгу, по очереди целуя его перстень на грязном, засаленном пальце. Наверное, запах копченостей, исходящий от его рук, я запомню на всю жизнь. Конечно, копченую рыбу или окорок я никогда не пробовала, но почему-то точно знала, как они пахнут. Такой же запах исходил от его богато расшитых одежд. Он выглядел совершенно не к месту в нашей скромной и сдержанной обстановке монастыря. Три жидкие волосинки на его практически лысой голове, были похожи на сосульки, которые прилипли ко лбу. Я тогда подумала, что мыться он совсем не любит, а, может, просто не считает нужным утруждаться для визита в монастырь. Но навещал он нас особенно часто. За богатые подношения монастырю, он удостаивался земного поклона и обожающего взгляда матери-настоятельницы. Винефреда так лобызала его руки, будто собиралась их съесть. Хотя, если вспомнить, чем мы питаемся день ото дня, думаю, так и было.

Мне тогда исполнилось четырнадцать, я перешла ранг труженицы и стала послушницей, чем несказанно гордилась. Но быстро заглушила это грешное чувство. Было страшно даже подумать о таком, казалось, будто Винефреда читает мысли, если окажешься слишком близко к ней.

— Что же они у вас все такие худые, мать-настоятельница? Не хватает содержания на хорошую еду? — разразился недовольством Кохелид, оценивая меня и еще пару девочек моего возраста каким-то странным взглядом.

— Моя прямая обязанность взрастить этих детей в смиренности и покорности перед нашей Святой Мавеонф, шикарных ужинов мы тут не подаем, но, уверяю вас, питание у нас не такое скудное, как могло бы показаться, — Винефреда вознесла руки к небу и прошептала молитву, что принято делать всегда при упоминании вслух Святой Мавеонф. Мы заученно повторили за ней. А вот Кохелид почему-то закатил глаза и замахал рукой, будто прогоняя надоедливую муху.

— Да-да, монашеская самоотверженность, я помню. Уверен, эти девочки даже вкуса мяса не познали, чего уж тут говорить...— и пошел дальше, больше не обращая на нас внимания. Винефреда умчалась за ним следом, пригрозив нам пальцем, чтобы мы не посмели сказать и слова или, не дай Святейшая Мавеонф, сдвинуться с места, пока не позволят.

Погода не очень располагала к долгому нахождению на улице, на севере вообще редко когда бывает тепло. Тонкие одежды не защищали нас от свирепого ветра. Но мне бы радоваться, что хотя бы не было снега, иначе я бы совсем не чувствовала свои ступни в прохудившихся ботинках. А вот руки уже посинели от холода. И я с нетерпением ждала, когда нас отпустят, чтобы немного погреться у очага в трапезной. Куда мы и должны были направиться, если бы не визит Кохелида во время обеда.

При мысли о еде, у меня заурчало в животе, и я испуганно сжалась, надеясь, что Винефреда далеко и не слышала этого. «Не думай о пище насущной, думай о духовной» - утешала я себя. Это помогало, время от времени.

Все это время за послушницами наблюдала сестра Еиса, она же наша надзирательница, как называли ее за спиной. Ей поручено следить за каждым нашим шагом и ругать по необходимости. Причиной наказания могло стать практически что угодно. Громко говоришь, смеешься, ешь - получаешь хворостиной по оголенным коленям. Если кто-то опаздывал на утреннюю мессу, того нещадно пороли и оставляли на сутки без еды. При недобросовестном прочтении литургии девочек били по ладоням, все той же хворостиной, но уже смоченной в воде. Кожа долго не заживала после такого.

Сестра Еиса следит за соблюдением строго порядка, в моей голове тогда не было и мысли, что она слишком кровожадна, ведь, казалось, она делает это на наше благо. Но с возрастом я начала понимать, что «вразумить провинившуюся сестринским словом» означало вовсе не телесное наказание.

Когда наконец Кохелид закончил свое шествие, нас отпустили на обед, чему несказанно обрадовались все. Стоять на холоде с пустым желудком никому не нравилось. Но никто не подал и виду, зная, какое наказание последует за проявление такого неуважения. Мы должны быть смиренными и покорными, о чем вечно твердят Еиса и Винефреда.

Нам тогда подали удивительно вкусную рассыпчатую кашу, всем наложили даже с горкой, а не едва прикрывая дно деревянной тарелки. На поверхности даже поблескивало растаявшее масло, которое мы могли есть только по праздникам. Видимо, приезд ктитора к ним относится. Мы даже поразились тому, что каша в тарелках была горячая, а не полуостывшая или вовсе ледяная, какую мы ели обычно. Обжигаясь, мы с удовольствием наполняли ею рот, даже не успевая прожевать. Но наказывать за несдержанность нас никто не стал, потому что все внимание было сосредоточено на столе, за которым сидели Кохелид и Винефреда. Даже Еиса не сводила глаз с нашего гостя, что было нам на руку.

Во время трапезы запрещалось говорить, даже шепотом. С девочками мы научились общаться взглядами и едва различимыми постукиваниями черенками ложек о стол. Но тогда все были заняты едой, не было желания отвлекаться на разговоры. Все искали в себе силы, как бы не замычать от удовольствия. А когда нам вынесли кружки, наполненные горячим, чуть сладковатым чаем, сдерживаться стало еще труднее. Я и не помню, когда мы в последний раз пили его, обычно, нам давали воду или кислый морс из брусники, горчинка от которого царапала горло. Вот тогда-то все и порадовались Кохелиду и его визиту в нашу обитель.

Вдруг на мое плечо опустилась тяжелая рука. Уже тогда поняла, что это Еиса и инстиктивно сжалась, ожидая удара. Видимо, я все же не сдержалась и замычала, сама того не заметив. Все, кто сидел на лавке рядом со мной, двинулись в сторону, стараясь стать невидимыми перед грозным взором сестры Еисы. Но та, что не приснилось бы мне и в самом волшебном сне, мягким и ласковым голосом попросила меня встать.

Глава первая

Ранним утром, когда солнце еще не охотно выходило из-за горизонта, я прикладывала немалые усилия, чтобы поднять из колодца ведро с водой. Ворот жалобно скрипел и выполнял свою задачу с большим нежеланием. В целом, как и я. Сегодня мне нужно наполнить все бадьи для умывания, как же хорошо, что это в последний раз на этой неделе. Дальше нас поменяют местами и мне доверят кухню или огород.

Северный ветер пробрался под платок и остудил взмокшую шею. Я дрогнула. Не хотелось бы простыть, посылать за лекарем не станут, будут только молиться и надеяться, что до меня снизойдет благословение Святой Мавеонф. Которое, несомненно, дарует мне исцеление. Или легкий уход на ту сторону. Я старалась не думать о своей ранней кончине, поэтому принялась за дело с еще большим усердием.

Мимо меня сновали труженицы, каждая с заспанным лицом. У них была своя задача, и не смотря на усталость, никто не жаловался. все знали, что за такое бывает. Чем свирепей ветер, тем больше ожесточается сердце Еисы. Годы не пошли ей на пользу, она стала еще менее человечной, чем была. Её наказания больше нельзя было оправдывать «сестринским наставлением». Она почувствовала власть над всеми, кроме матери-настоятельницы, чем и пользовалась. Как-то я хотела открыть глаза Винефреде, что Еисой больше не движет желание приобщить нас к общей вере, лишь жестокость в сердце направляет ее. Но вовремя опомнилась, меня бы не послушали. Еиса выполняет свою задачу, которую перед ней поставила Винефреда, так что тъа была довольна. И менять что-либо мать-настоятельница не собиралась.

— Как вы можете вставать так рано? И при этом имеете силы на работу? В моем доме для этого были слуги, так им хотя бы платят жалование, вы же страдаете просто так, — Лилла оперлась на бортик колодца, чтобы немного передохнуть. Метла, брошенная ею под ноги, могла стать причиной порки для нас обеих.

— Лилла! Ты что делаешь? Немедленно вернись к работе, ты хоть знаешь, что будет, если сестра Еиса увидит?

— Знаю, очередное наказание. Да перестань ты трястись от одного упоминания ее имени. Сестре Еисе сейчас не до нас, они с матерью-настоятельницы готовятся к приезду ктитора... — после ее слов мои руки ослабли и я чуть было не уронила ведро с водой обратно в колодец. Опять он...

— Ты должна работать не потому что боишься наказания, а чтобы встать на путь истинный, доказать свою верность и послушание Святой Мавеонф, это наш долг, — я решила, что на этом наш разговор с ней окончен, поэтому, подхватив тяжелое ведро, отправилась наполнять последнюю бадью во дворе. В кельях уже все были заполнены, осталась последняя. Но Лилла не хотела вот так просто замолкать, в отличии от остальных - мы менее болтливы. Подобрав с земли свою метлу, она бросилась догонять меня.

— Сколько ты уже здесь?

— Сколько себя помню, меня оставила у дверей монастыря мать, я выросла здесь, — как ни в чем не бывало, ответила я. Но мой ответ заставил глаза Лиллы округлиться, а рот открыться от удивления. Она была похожа на рыбу, которую выбросило на берег.

— Как ты держишься тут так долго? Я бы уже сбежала! Это же Море тьмы! — я заставила ее одним взглядом замолчать. Не хватало еще, чтобы она своим грешным языком говорила эти слова на святой земле. Если бы Сестра Еиса ее услышала, Лилла бы неделю голодала в подвале.

— Прекрати сквернословить, здесь запрещено произносить...это! И хватит уже ходить за мной, у тебя, что, своей работы нет? — меня немного разозлило ее беспечное поведение, но я взяла в себя руки. Смиренность и спокойствие...

— Ты же моя наставница, я должна получать от тебя сестринское наставление, да и к тому же, я тут никого не знаю, а поговорить очень хочется! — если бы отец Лиллы не сослал сюда эту неугомонную на перевоспитание, моя жизнь была бы чуточку проще. Не понимаю, как матери-настоятельнице пришла в голову такая замечательная идея - закрепить меня за этой девчонкой как наставницу.

— Хорошо. Вот тебе мое наставление - займись делом! Скоро начнется утреня, а потом распределение на послушания.

— А как же завтрак? Вы не едите по утрам? — я понимала, что она тут первый день, не считая вчерашнего вечера, когда ее привезли. Но расписание висит в каждой келье. Неужели она и читать не умеет?

— Завтрак идет после богослужения. А теперь, извини, но мне нужно подготовить часовню, — в этот раз меня попросили погасить все свечи и зажечь лампады. Это очень трогательный и запоминающийся момент всей службы — весь храм, освященный только мягким светом лампад, погружается в общую молитву. Надеюсь, что и Лилла проникнется и у нее больше не будет сомнений в причине своего нахождения здесь. Ведь она служит Святой Мавеонф, да озарит Святейшая путь Лиллы во служение себе.

Часовня встретила меня благоговейной тишиной. Здесь никого не будет еще несколько минут, и я могу насладиться одиночеством. Когда я смотрю на лицо Святой Мевонф, что озаряет это место с иконы на стене, меня наполняет спокойствие и умиротворение. Я вдохнула полной грудью запах восковых свечей и благовоний. Так хорошо на душе, будто все тяготы остались там, за дверью часовни. Я сняла тяжелю тканую накидку, потому что тут было сравнительно теплее, чем на улице.

От иконы будто бы исходило свечение, которое озаряло часовню сильнее северного солнца или свечей. Святая Мавеонф была изображена в воинственном своем воплощении, с мечом в руке, она указывала дорогу к храму, вся икона пропитана теплом и надеждой. Я знаю каждую трещинку, каждую складочку на ее одежде, так часто я в нее всматривалась. На лице Мавеонф не было ни капли сомнения или неуверенности, только смелость. Как бы я хотела быть похожей на нее. Не бояться, жить, не оглядываясь на предыдущий день, идя только вперед, и отстаивать свои убеждения. Именно такой она представлена в житии, ее историю жизни я знаю вдоль и поперек.

Я в очередной раз посмотрела на ее лицо. Глаза горят, губы чуть дрогнули в улыбке, волосы немного растрепались из косы и пара прядей упала на лоб. Такое чувство, будто я ощущаю этот теплый ветер и на своем лице, он пробрался через складки платка и встревожил волосы на затылке. Я могу представить, что икона вот-вот оживет, Мавеонф посмотрит на меня и протянет руку, ведя за собой в светлое и чистое будущее. И вот мои руки сами по себе вознеслись к иконе, чтобы прочитать молитву. Не было никого в тот момент рядом, только я, Мавеонф и священные слова, произнесенные едва слышным шепотом.