Спустя сто лет я снова спасаю этот мир

Глава 1. Ромашковое поле

Ромашки.

Бесконечное, нежное море ромашек, колышущееся под напевом ветра. Я смотрела на них, и на миг в моей душе, иссушенной столетием борьбы, шевельнулось что-то давно забытое. Надежда? Мир? Я не могла дать имя этому чувству. Оно было таким же хрупким, как эти белые лепестки.

Моё тело, запечатанное магией в облике двадцатипятилетней женщины, не знало усталости мышц. Но душа… душа была похожа на пересохший источник. Волосы, белые как первый иней, тяжелой косой лежали на спине, их цвет - меньшая плата, которую я могла отдать за возможность жить под мирным небом, которое не сотрясает рёв кровожадных чудищ. Глаза цвета зимнего тумана видели не краски мира, а его пульсацию, токи энергии. И сейчас они видели только здоровое, ровное сияние жизни, исходящее от земли. Ни трещин, ни пятен порчи.

— Здесь ничего нет, Каэл, — сказала я, не оборачиваясь. Мой голос, чистый и мелодичный, звучал с легкой, едва уловимой хрипотцой — единственной уступкой возрасту, которую позволяла магия. — Никакого разлома. Мы зря приехали.

Молчание за моей спиной затянулось. Слишком долго.

Я повернулась.

И время остановилось.

Каэл стоял в двух шагах. В его руке, занесённой для удара, сверкнули лезвие. Простой боевой кинжал. На его основании — крошечные, изящные руны. Мои руны. Дар на первую победу. «Чтобы сталь никогда не подвела того, кто сражается за свет».

Наши взгляды встретились.

В его глазах бушевало море — отчаяние, безумие, какая-то истовая, болезненная надежда. И в самый последний миг, когда лезвие уже рвалось вперед — непоправимая, всесокрушающая жалость.

Я почувствовала, как рвется сердце. Не от боли, от осознания. Холодного, полного недоумения осознания, что Вселенная совершила абсурдную, немыслимую ошибку.

— Прости… — успел выдохнуть он.

Сталь вошла ровно под грудину, со свистом разрезая ткань, кожу, плоть, найдя путь между ребер. Не боль пришла первой. Первым пришел холод. Ледяной ожог, выжигающий изнутри саму жизнь.

Я не закричала. Воздух покинул мои легкие беззвучным спазмом. Я качнулась назад, и Каэл, уронив одинокую слезу, вырвал клинок.

Я падала.

Мужские руки подхватили мое умирающее тело с необычайной для убийцы осторожностью. Каэл положил меня на спину, прямо на белоснежные цветы.

И тогда я увидела.

Небо.

Бездонное, пронзительно-летнее, без единого облачка. Такое же, как сто лет назад, когда я, еще не ведая о своей сути, бегала по лугам. Таким же, как в день, когда я устанавливала первую печать, глядя на него с вершины холма, полная решимости. Таким же безучастным, вечным и бесконечно далеким.

Из края зрения, справа и слева, наклонялись тонкие стебли с белыми головками. Ромашки. Они казались сейчас не символом невинности, а немыми, равнодушными свидетелями.

Каэл, заслонив солнце, смотрел сверху. Слезы капали с его подбородка мне на лицо.

Зачем ты плачешь, мой мальчик? Выбор сделан, поздно бросаться словами сожаления или пытаться что-то изменить. Отныне ты будешь нести это бремя предательства...

— Она вернется… Они клялись… Ты не понимала… никогда не поймешь…

Он говорил что-то еще, но слова тонули в нарастающем гуле в ушах. Звуки мира угасали, словно кто-то поворачивал регулятор громкости жизни.

Холод расползался из раны, вытесняя последнее тепло. Веки становились свинцовыми.

"Как же… несправедливо…" — промелькнула последняя связная мысль. Не о смерти. О несделанном. О печатях, что держались нитью моей воли. О мире, который я оставляла без защиты.

Я смотрела в небо, пока тьма не съела лазурь по краям, не стянулась к центру, оставив лишь маленькую, яркую точку — одинокое солнце.

А потом и оно погасло.

***

Тишина.

Не темнота. Отсутствие всего. Даже себя.

Потом — мягкое свечение снизу. Ощущение, будто лежишь на огромном, упругом лепестке. И тихий шелест, похожий на плач.

Я открыла глаза, которых у меня, казалось, уже не было.

Надо мной склонилось лицо. Женщина в одеждах цвета весенней листвы и утренней зари. В ее глазах светилась печаль целых эпох.

— Далия, — прошептала женщина, и это имя отозвалось в каждой частице моего существа, как забытый, но единственно верный звук. — Моя девочка. Добро пожаловать домой.

С этими словами прекрасная незнакомка коснулась губами моего лба. Память, сто лет сжатая в кулак божественного запрета, разжалась. Вспышки. Сады из света. Голос матери, дающей благословение на тяжелейшую из миссий…

Слезы потекли по призрачным щекам.

— Мама?.. Наконец... Я всё вспомнила...

— Чтобы ты полюбила их по-настоящему, — голос Богини Жизни был полон нежности и неизбывной боли. — Чтобы твоя жертва была осознанной, память об истинной сущности должна была быть стерта. Ты выполнила свой долг перед смертными. Остановила Бездну... Прости меня, милое дитя.

— Тогда почему я здесь? — в моём голосе прорвалась вся накопленная усталость, боль от стали, горечь предательства.

Лицо богини стало серьезным, и в ее сиянии дрогнули тени.

— Потому что твоя смерть — не конец битвы, а ее новая фаза. Твои печати падают, потому что за ними встало нечто большее. Само Воплощение Пустоты. И ему нужно было убрать тебя — краеугольный камень защиты. Оно использовало самое светлое в смертных — любовь — как отравленный клинок.

Образ Каэла, его глаза в последнее мгновение, встал перед внутренним взором.

— Его обманули, — просто сказала мать. — Демоны пообещали вернуть возлюбленную. Но то, что вернется к нему, будет не его любовью. А подменой. Тенью. Ценой была твоя жизнь и хрупкий мир, который ты построила.

Я поднялась. Не тело — сущность. Внутри, сквозь боль, зажглась знакомая сталь.

— Значит, работа не закончена.

Богиня Жизни улыбнулась, и в этой улыбке была вся нежность и вся неотвратимость восходящего солнца.

— Нет, доченька. Теперь — только начало. На этот раз ты увидишь битву до конца. И на этот раз… познаешь не только долг, но и себя.