Стальная Анна. Возвращение отверженной наследницы

Глава 1

— Щигры, Щигры, станция Щигры!
Громкий и надтреснутый голос проводника вывел меня из полудрёмы. Я кое-как выпрямилась, стараясь не кряхтеть — молодой дворянке не к лицу.
Чай, не сотрудник музея предпенсионного возраста с артритом, радикулитом и прочим списком диагнозов.
— Щигры, барышня! — специально для меня повторил проводник, заглянув в купе.
«Вот что мзда животворящая делает», — хмыкнула я про себя.
Одарила дядьку улыбкой и вежливым «Благодарю». Поправила шляпку, выглянула в не самое чистое окно и не удержала тихий вздох. Домики, утопающие в пене цветущих садов; ватага несущихся наперегонки с поездом босоногих мальчишек; телега, запряжённая сонной лошадью; причудливые башни облаков в ярко-синем небе…

Провинция-с. Родина Анны Никитичны Стародубцевой, старшей дочери уездного помещика, отправленной мачехой с глаз долой — а именно, в Москву, в Елизаветинское училище. Нет, я ценила: могли бы и в монастырь упечь. А так девица Стародубцева даже получила какое-никакое образование. Правда, поймала в дурно отапливаемых помещениях воспаление лёгких и лишь чудом выкарабкалась из затяжной болезни. Доктор Новицкий, лечивший больную, позже признался, что видит в её выздоровлении руку Провидения. Кто знает, может, так оно и было? Потому что вместо тихой Анечки из забытья вышла я — Анна Никитична Стальная, одна из многочисленных жертв пандемии, случившейся сто двадцать лет тому вперёд.

Под воспоминания, шальным эскадроном проносившиеся у меня в голове, поезд с оглушительным свистом, шипением и грохотом начал тормозить. Вагон тряхнуло раз, другой. У сидевшего напротив коллежского секретаря Валериана Тимофеевича, с которым я познакомилась в пути, свалилось с носа золочёное пенсне; где-то расплакался младенец.
— Щигры! — торжественно объявил проводник в последний раз, и поезд, окутанный дымом и паром, остановился.

Багаж мой был невелик: ридикюль да саквояж, который (за упомянутую мзду) мне позволили везти в купе. Потому в отличие от большинства пассажиров второго класса, я не встала в очередь за вещами у багажного вагона, а сразу направилась к извозчикам, поджидавших седоков на привокзальной площади.

Прежняя Анечка, пожалуй, питала бы наивные надежды, что за ней пришлют кучера. Я смотрела на ситуацию более трезво: если судить по доставшимся мне воспоминаниям, удивительно, что ей в принципе отправили письмо с известием о серьёзной болезни отца и весьма скромной суммой на проезд. Потому добираться до Лозовки, где находилось имение Стародубцевых, планировала полностью самостоятельно.

— Эй, извозчик! — Барышне следовало быть более робкой и скромной, однако я решила оставить это до лучших времён. — За сколько до Лозовки довезёшь?
Русобородый мужичок в красной рубахе и лихо сдвинутом на затылок картузе спрыгнул с козел. Лошадка у него была ухоженная, коляска, хоть и порядком исцарапанная, не вызывала мыслей о том, что развалится на ближайшем ухабе. Потому из всего «контингента» я выбрала именно его: пусть возьмёт дороже, зато довезёт нормально.
Увы, так думала не я одна. Только мужичок открыл рот, чтобы ответить, как в наш разговор вмешался третий.
— Пятнадцать копеек до Лозовки! — бросил подошедший к нам мужчина. Был он тёмно-рус, гладко выбрит и одет «по-благородному». В руках держал трость и небольшой чемодан, однако бесцеремонность мгновенно выдала в нём человека недворянского воспитания.
Я собралась со всем возможным холодом обратить внимание нахала, что его «здесь не стояло». Однако извозчик меня опередил.
— Дык тут эта, барышня вот тоже ехать собралися.
— Барышня? — Незнакомец наконец удостоил меня взглядом и припечатал: — Барышни без сопровождающих на извозчиках не ездят!
Мне до зуда захотелось осадить нахала в духе склочной тётки из очереди в поликлинике. Тем не менее я сдержалась — не стоило подтверждать хамское мнение хамским поведением — и, подчёркнуто игнорируя незнакомца, повторила обращённый к извозчику вопрос:
— Так за сколько довезёшь до Лозовки? Назови любую цену, я заплачу.
На лице мужичка отразилась борьба жадности с порядочностью, от которой он аж крякнул. А затем выдал:
— За рупь довезу вас обоих сразу! Как раз по писят копеек с каждого выйдет. Согласны, ваш-благородия?

Глава 2

— Пятьдесят копеек? — возмутился незнакомец. — Да ты никак совесть от жадности потерял? Здесь не больше десяти вёрст, а за десять вёрст вам двенадцать копеек положено!
— То не нам, ваш-благородие. — Мужичок ни капли не обиделся. — То почтовым сток положено. А мы народец маленький: то есть седок, то нету седока. Вот и стараемся, как могём.
— Деньги драть! — ядовито дополнил незнакомец.
Тут я решила вмешаться в бессмысленную дискуссию и твёрдо постановила:
— Хорошо. Я плачу рубль, и ты везёшь меня в Лозовку. Одну.
На фоне цены железнодорожного билета этот рубль был сущей мелочью, и не важно, что в моём тощем кошельке лежала всего-то десятка. Как говорил великий комбинатор, «это всё равно не деньги».

Закономерно, что незнакомца моё предложение разозлило (я даже почувствовала себя отомщённой за «не барышню»), а у мужичка заблестели глаза.
— Хорошо, душегуб, — сквозь зубы бросил мой соперник за коляску. — Будет тебе рубль за двоих. И не вздумай!.. (Мужичок открыл рот, явно собираясь изменить цену)...Не вздумай на попятный идти, если неприятностей не хочешь!
«Интересно, кто же он такой? — против воли заинтересовалась я. — И в Лозовку едет… Надеюсь, не к Анечкиному папА, как здесь принято выражаться».
— И мысли не имел, ваш-благородие, вот вам крест! — Извозчик отличался крайней сообразительностью. — Рупь так рупь, за двоих так за двоих. Прошу, барышня.
Он помог мне забраться в коляску, а мой настырный попутчик проделал это сам. Затем извозчик закрепил наш багаж на горбке, запрыгнул на козлы и с лихим посвистом щёлкнул вожжами. Лошадка послушно тронулась с места, и нас затрясло по ухабам.

Я решила, что буду по возможности игнорировать навязавшегося попутчика. Выведать, кто он и зачем ему в Лозовку вряд ли вышло бы — уж больно «сердитым», как выражалась кухарка училища, он был. Да и не положено было барышне начинать разговор первой. Потому я отвлекалась от тряски рассматриванием неспешно сменявшихся пейзажей: сначала деревенских видов, а затем зелёных холмов, лугов и полей, между которых вился серый просёлок. Лицо обдувал тёплый ветерок, солнышко грело, птички пели — словом благодать.
Если, конечно, не думать, куда и по какому поводу я ехала.

***

— Ты должна понимать, ма шери Аннет, это только для твоего блага. Мы с твоим папА день и ночь печёмся о вас, голубушках: о тебе и моей ласточке Мари. Мы хотим для вас самого лучшего…
«Например, выслать из дома, — хмуро подумала Аня. — За то, что на балу у Пустовойтовых меня приглашали на танец чаще, чем Машу».
— Ты станешь настоящей учёной дамой, ма шери. А когда завершишь обучение, тебе дадут настоящий аттестат домашней наставницы! Представляешь, Аннет?
Аня представляла. Равно как и то, что затем ей с этим сертификатом придётся искать место учительницы или гувернантки. Мачеха, Елена Андреевна, настаивавшая на том, чтобы к ней обращались на французский манер Элен, буквально с первого дня обиняками дала понять падчерице, что больше той в родительском доме не рады. Не для того вдова купца Разумихина вышла замуж за вдового помещика Стародубцева, чтобы её кровиночка Маша прозябала в тени родной помещичьей дочки. Как настоящая злая мачеха из сказки, Элен исподволь уговаривала мужа как-нибудь избавиться от Ани, и вот, наконец, уговорила.
Причём, судя по гораздо менее «воркующему» разговору с отцом, решающую роль сыграла сплетня о том, что Аня якобы излишне вольно повела себя в ответ на знаки внимания поручика Огнинского. И все попытки объяснить, что вольно вела себя как раз таки Маша, потерпели крах. Отец желал прислушиваться лишь к супруге, а родную дочь давно считал лентяйкой и кокеткой (понятно, с чьих слов).
— Твой папА даст тебе с собой немного денег… Но не волнуйся, ма шери! В училище ты будешь жить на всём готовом! Как сыр в масле кататься!
Аня не верила. За пять лет, прошедших со дня второй свадьбы отца, каких только сладких слов она не наслушалась от Элен! И все они были иллюстрациями к поговорке «мягко стелет, да жёстко спать».
— Не грусти, ма шери! Даст бог, через три годика свидимся!
Однако письмо с известием о болезни Никиты Гавриловича пришло спустя всего девять месяцев. И Аня (точнее, уже я) без проволочек собралась на родину.