Стальная девочка для герцога

Пролог

9 лет назад

Девятилетняя Айра запомнила только три вещи: запах крови, хруст раздавленной клубники и то, как мамина рука вдруг стала тяжёлой и холодной.

Ярмарка в Торне была главным событием года. Отец — лучший кузнец в округе — вёз свои ножи, петли для ставен и хитрые замки, которые никто не мог открыть без ключа. Мать напекла пирожки с капустой и, украдкой от всех, купила дочери горсть ягод.

— Съешь, Айрушка, — шепнула она, присаживаясь на корточки. — Только быстро, пока отец не видит. Скажет, зачем деньги переводить.

Айра совала клубнику в рот, вымазав щёки в розовом соке, и смеялась. Ей было тепло, сытно и спокойно между двумя самыми сильными людьми в её маленьком мире.

Потом начался крик.

Она не поняла, откуда они выскочили — с той стороны, где торговали лошадьми, или из-за ряда с мёдом. Просто в один миг народ шарахнулся в стороны, и появились они. Четверо. Грязные, злые, с ножами.

— Отдавай выручку, кузнец!

Отец шагнул вперёд, заслоняя жену и дочь. Он был сильным — ковал железо с утра до ночи, — но против четырёх ножей не выстоял бы никто.

Айра не помнила ударов. Помнила, как мать вдруг рванулась, закрывая мужа собой. Как тонкая ткань платья стала тёмной и мокрой. Как отец закричал — страшно, с надрывом, — и бросился на бандитов с голыми руками.

Его убили вторым.

Айра стояла посреди разорённой палатки, испачканная капустой из пирожков, раздавленной клубникой и чужой кровью. В руке она всё ещё сжимала ягоду. Не выронила. Даже когда бандиты, забрав кошель и не глядя на девчонку, растворились в толпе.

Она стояла целый час и смотрела на тела своих родителей.

Прибежали стражники. Не ловить разбойников — нет, во всей Тверди на такое не тратят время. Зато быстро завернули тела в мешковину, увезли в телеге. Кто-то спросил у Айры:

— Твои родители?

Она кивнула.

— Родня в городе есть?

Она помотала головой.

— Ну посиди тут пока, — сказал стражник и ушёл.

Айра осталась одна посреди чужого города, где никто её не знал и не ждал. В кармане — три медяка, которые мать сунула на леденец. За спиной — разорённая палатка. Впереди — ничего.

Она не пошла в приют. Не потому, что гордая. Просто знала: в Тверди приюты — это не дом, а клетка. Там бьют, морят голодом, а девочек, когда подрастут, продают в услужение или в жёны первому, кто заплатит.

Айра выбрала улицу.

Первые дни она пыталась заработать. Просилась на кухни — её гнали. Мыла полы — хозяин сказал, что она ворует, и ударил. Пыталась торговать яблоками с чужого лотка — торговка разбила корзину о её голову.

На пятый день кончились медяки. На пятнадцатый — кончились крошки, которые она находила возле мясных рядов. На двадцатый она уже не различала голод — только тупую, давящую пустоту внутри, которая тянула спать и не просыпаться.

Она не плакала. Никогда. Даже когда нашла на помойке чей-то рваный плащ и натянула на себя — вонючий, мокрый, но тёплый. Даже когда какой-то пьяный мужик схватил её за шиворот, затащил в подворотню и принялся расстёгивать штаны — она не плакала. Она укусила так, что он заорал и отшатнулся, а на его руке осталась глубокая рана.

На двадцать первый день она сидела у стенки трактира «Три ключа», обхватив колени, и смотрела в одну точку. Она уже не могла встать. Ноги опухли, пальцы посинели, а голова была пустой и лёгкой, как солома.

Она подумала: «Хорошо бы умереть сейчас. Прямо тут. Чтобы не больно».

— Айра?

Голос был низким, рокочущим, как раскат грома. Она подняла глаза — и не поверила.

Перед ней стоял Герид. Старший кузнец из её деревни. Друг отца. Здоровенный мужик с руками, которые походили на две кувалды, и рыжей бородищей, в которой вечно застревали железные опилки.

Он был бледен. Под глазами — чёрные круги, лицо осунувшееся, будто он сам не ел и не спал эти три недели.

— Айра, — повторил он, опускаясь на корточки. — Господи, детка...

Она хотела сказать: «Здравствуйте, мастер Герид». Но из горла вырвался только сип.

Он сгрёб её в охапку — осторожно, как яйцо, — и прижал к груди. От него пахло железом, потом и дорогой. Много дней дороги.

— Я искал тебя, — сказал он глухо. — Три недели искал. Объехал пять городов. Думал, что ты в приют попала... А ты здесь.

— Здесь, — прошептала Айра.

Герид задышал часто-часто, как человек, который сдерживает слёзы. Потом встал, не выпуская её из рук, и пошёл. Куда — она не поняла. Просто трясло, и было тепло, и впервые за двадцать один день ей не хотелось умирать.

Он принёс её в комнату при трактире — маленькую, с одной кроватью и тазом для умывания. Посадил на край, сам сел напротив и достал каравай, кусок сала и флягу молока.

— Ешь, — приказал он, когда Айра вцепилась в хлеб зубами. — Не торопись, а то блеванешь. Маленькими кусками.

Она ела. Жадно, с рыданиями, которые наконец прорвались. Слёзы текли по грязным щекам, падали в молоко, а она не вытирала их — просто жевала и давилась, и снова жевала.

Герид сидел рядом, молчал и сжимал свои огромные кулаки так, что кости хрустели.

Когда она наелась и затихла, он сказал:

— Я поговорю с бургомистром. Оформлю опекунство. Будешь жить у меня, жена не против. Поставим тебя на ноги, а там видно будет.

— Нет.

— Что значит «нет»?

Айра подняла на него глаза. Красные, опухшие, но уже не детские. В девять лет у неё был взгляд человека, который понял главное: никто не придёт. Никто не спасёт. Только сама.

— Я сама о себе позабочусь.

— Ты девчонка! — не выдержал Герид. — Кем ты станешь? В лучшем случае — кухаркой при трактире, где каждый проходимец будет тебя лапать. В худшем — пойдёшь по дороге в столицу, где таких, как ты, даже за хлеб не считают.

— Значит, буду не девчонкой.

Герид замер.

Айра говорила тихо, ровно, будто заучивала этот разговор много раз, пока лежала без сил на холодном камне под мостом.

Глава 1. Девять лет в Кремнице

Деревня Кремница встретила их серым небом и запахом мокрой глины. Айра — теперь уже Айран — сидела в телеге рядом с Геридом, куталась в его плащ и смотрела на покосившиеся заборы, грязных гусей и баб в платках, которые провожали их недоверчивыми взглядами.

— Держись, — шепнул Герид, слезая с облучка. — Сейчас знакомиться будешь.

Жена Герида ждала у калитки. Астрид была женщиной под стать мужу — ширококостной, с сильными руками и добрым, но усталым лицом. Своих детей боги не дали, и Айра сразу заметила, как жадно женщина смотрит на тощее тело в рваной рубахе.

— Это кто? — спросила Астрид тихо, не сводя глаз с Айрана.

— Сирота из Торна. Звать Айран, — кивнул Герид.

Астрид моргнула.

— А как же… Ладно, проходите в дом, — сказала она спокойно. — Ужин готов.

Внутри было тепло и тесно. Пахло щами, свежим хлебом и ещё чем-то сладким — можжевельником, что ли. Астрид поставила на стол миску, налила щей, положила краюху. Айран ел молча, не поднимая глаз. Когда тарелка опустела, женщина молча добавила добавки.

Ночью, когда Айрана уложили на лавку у печи, Герид и Астрид сидели на кухне. Айра не спала — глаза закрыты, уши открыты.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — шептала Астрид. — Без документов?

— Сделал то, что должен был, — ответил Герид жёстко. — Она бы сдохла там, Ася. Сдохла бы под забором. А так — жива. И документы сделаем.

— Она? — голос Астрид дрогнул.

— Она. Дочь Лука. Она…она три недели по улицам мыкалась. Я её нашёл возле «Трёх ключей» — худая, синяя, в чужом вонючем плаще. И знаешь, что она мне сказала, когда я предложил опекунство?

— Что?

— «Я сама о себе позабочусь». И попросила волосы отрезать. Сказала: «Буду парнем».

Астрид помолчала. Потом всхлипнула — тихо, приглушённо.

— Герид… ты хороший человек. Я знала, за кого замуж шла. Но что мы будем делать, когда она вырастет? Когда грудь появится? Когда кровь пойдёт?

— Тогда и будем думать. А пока… пока я вижу только одно: в Тверди девчонке не выжить. Ни одной. Даже при богатом муже она просто вещь. Не все же мужья такие, как я, — добавил Герид. — А эта… у неё характер стальной. Я видел такие глаза только у солдат, которые через ад прошли. Она не сломается. Но помочь ей надо.

Айра отвернулась к стене и впервые за много дней заплакала — без звука, в подушку, чтобы никто не слышал.

Всю ночь они проговорили, а под утро Астрид сказала: «Я помогу. Но ты должен понять, на что мы идём».

На следующий день Астрид подошла к ней сама. Села рядом, взяла за руку.

— Слушай меня. Для всех ты Айран. Сирота, взятый в подмастерья. Никого из деревни ты не знаешь и никогда не знал. Мы оформим опекунство. И мы сделаем всё, чтобы ты выжила. Поняла?

Айра кивнула, сглатывая комок.

— Когда понадобится — бинты, чтобы грудь утянуть. Когда придёт женское время — сделаю трусы с подкладкой, никто не заметит. Волосы будем стричь каждые две недели. — Астрид понизила голос. — Но, что ты будешь делать? Всю жизнь прятаться?

— В Вольмир уеду, — прошептала Айра. — Там женщины… как люди.

— Значит Вольмир. Тяжело будет накопить. Но другого варианта нет.

Айра сжала кулаки. Тонкие, ещё детские, но уже в цыпках — наследие трёх недель улицы, когда она хваталась за любую корку, любую ветку, чтобы не упасть.

— Я накоплю, — сказала она твёрдо. — Сама.

Астрид вздохнула, но спорить не стала. Только погладила по короткому ёжику волос и сказала:

— Посмотрим.

Годы летели быстро.

Айран оказался прилежным учеником. Поначалу подмастерья в мастерской косились — тощий, низкий, голос тонкий, — но Герид быстро пресёк любые намёки.

— Это мой опекаемый, — рычал он. — Кто тронет — руки вырву. Работать будет наравне со всеми. Кто против — может валить.

Никто не валил.

Айран учился держать молот, чувствовать металл, понимать, когда железо готово к ковке, а когда ещё сырое. Отец успел передать ей главное — любовь к ремеслу. Герид добавил мастерство.

В двенадцать лет случилось то, чего Герид боялся. Грудь начала обозначаться — два небольших бугорка, которые даже под свободной рубахой стали заметны, если не утягивать. Айра сама попросила Астрид нарезать полосы плотной ткани.

— Каждое утро, — сказала она твёрдо. — Прямо с сегодняшнего.

Астрид вздохнула, но спорить не стала.

Летом в кузнице стоял ад. Горн раскалял воздух так, что через час работы рубаха промокала насквозь. Айра терпела, но бинты от пота сползали, натирали, сбивались в комки. Однажды она не выдержала, отошла в дальний угол сарая за инструментом, быстро сунула руки под рубаху — поправить утяжку. В этот момент зашёл Тохиль.

— Э, а это чего? — вытаращился он, заметив, как Айран торопливо одёргивает рубаху, а под мокрой тканью угадываются какие-то странные очертания.

Айра замерла на миг. Потом шагнула к нему, сжала кулаки и рявкнула голосом, который сорвала на хрип:

— А это, дурень, грудные мышцы. Кузнец должен быть сильным. У тебя вон бабьи сиськи от сала, а у меня — железо. Понял? Или тебе самому бинты намотать, чтобы мышцы росли?

Тохиль опешил. Он никогда не видел, чтобы тощий паренёк так огрызался. Айра ударила его ладонью по груди — не больно, но унизительно.

— Вали, пока мастеру не сказал.

Тохиль ушёл, бормоча, что «псих какой-то». С тех пор он обходил её стороной, но уважение появилось: не каждый новичок осмелится ударить старшего подмастерья.

Самым трудным был голос. В двенадцать лет он начал ломаться — по-настоящему, как у мальчишек, только не вниз, а вверх, предательски звонко. Айра научилась говорить чуть ниже, с хрипотцой, сплёвывая слова сквозь зубы.

По утрам, перед выходом из дома, она шептала «молот бьёт — горн поёт» низким горлом, пока связки не привыкали. Астрид давала ей настой из дубовой коры — он сушил горло, делал голос грубее. Это помогало. Но в минуты испуга или радости Айра всё равно сжималась: не сорваться бы на чистый девичий звон.

Глава 2. Девять лет в Вольмире

Вольмир встретил его дождём.

Леон спрыгнул с корабля на причал столицы — города, где дома были выше, улицы шире, а люди… люди не кланялись.

— Мне нужен наставник, — сказал он посыльному с табличкой «Ферди фон Крей, магистр».

— Тебе нужен зонтик, юноша, — ответил тот и ушёл, даже не поклонившись.

Леон опешил. В Тверди такое было немыслимо. Но в Вольмире не было герцогов и слуг — были люди. Равные. Свободные.

Его поселили в небольшой комнате при академии — без слуг, без обслуги. Первое утро Леон проснулся и крикнул: «Эй, кто там!» Никто не отозвался. Он прождал полчаса, потом спустился вниз и обнаружил, что завтрак нужно брать самому в общей столовой, а постель — заправлять собственными руками.

— Это унизительно, — сказал он наставнику Ферди фон Крею.

— Это нормально, — ответил тот, не отрываясь от бумаг. — Ты здесь не герцог. Ты студент. Или ты думал, что знания сами в голову упадут, пока тебя развлекают девушки?

В первый же вечер он попытался зажечь свечу — и спалил край занавески. На второе утро сунул рубаху в таз с мылом, вытер всё лицо пеной, а потом ходил с красными глазами. Через неделю он понял, что чистые носки не появляются по волшебству, а горячая вода сама не греется. Он злился, ломал ногти, обжигался. Но молчал. Гордость не позволяла просить помощи у тех, кто раньше сам ему прислуживал.

Леон стиснул зубы. Первую неделю он питался в трактирах, потому что не умел даже хлеб нарезать ровно. Первый месяц он спал на смятой постели, потому что стыдно было просить помощи. Первый семестр он учился стирать рубахи в тазу — вода была ледяной, а пальцы синели.

— Ничего, — сказал ему однажды профессор права, старая женщина с седыми косами. — Унижение — лучший учитель. Ты либо сломаешься, либо станешь человеком.

Леон не сломался. Он научился.

Профессор экономики, старик с деревянной ногой, однажды вызвал его к доске и заставил решать задачу целый час. Леон не знал формул, путал цифры, покрывался потом.

— Вы, молодой человек, — сказал профессор, глядя поверх очков, — наследник герцогства. А считать не умеете. Как вы будете управлять землями? На интуиции? На том, что девушки красиво падают к вашим ногам?

В аудитории засмеялись. Леон покраснел, но смолчал.

В тот вечер он сел за учебники и просидел до рассвета. Через месяц он знал экономику лучше всех в группе.

— У него есть голова, — сказал профессор отцу в письме. — Жаль, что её не использовали раньше.

Первые полгода он ненавидел эту страну. Ему не прислуживали за столом. Не стелили постель. Не смотрели в рот, ловя каждое слово. Профессора называли его «студент Леон» и ставили двойки, если он не выучил урок. Девушки… девушки были отдельной песней.

Они не краснели, не опускали глаз, не хихикали за спиной. Они смотрели прямо, говорили то, что думали, и могли дать пощёчину быстрее, чем он успевал улыбнуться.

Первой была Эльза. Высокая, рыжая, с веснушками. Она училась на медицинском факультете и подрабатывала в аптеке. Леон пригласил её на ужин, привёл в лучший ресторан, заказал вино. В Тверди после такого любая была бы счастлива.

Эльза слушала его полчаса, потом спросила:

— Ты всегда говоришь только о себе?

Леон опешил.

— Я рассказываю о своей жизни.

— А моя тебя не интересует?

Он промолчал. Потому что действительно не интересовала. В Тверди женщины были фоном. Их мнение, их чувства, их мечты — пустое место.

Эльза встала, бросила на стол монету за свою половину ужина и сказала:

— Ты красивый, Леон. Но пустой. Придёшь с цветами и вопросами о моей учёбе — поговорим.

И ушла.

Леон сидел в пустом ресторане, смотрел на её монету и впервые в жизни чувствовал себя дураком.

Вторая была Дора. Она сама пришла к нему в комнату, разделась и легла на кровать. Леон обрадовался — но наутро она сказала:

— Ты хорош. Но не больше, чем на одну ночь. У меня карьера, понимаешь?

— Карьера? — переспросил он. — Ты женщина. Какая карьера?

Она влепила ему такую пощёчину, что ухо звенело неделю.

— Запомни, красавчик, — холодно сказала она. — Здесь женщины делают что хотят. И мы не терпим, когда нас ставят ниже себя.

К двадцати годам Леон привык. Перестал удивляться женщинам-врачам, женщинам-адвокатам, женщинам, которые управляли цехами и торговали на бирже. Перестал обижаться на пощёчины. Научился ухаживать, ждать, уважать.

На третьем году в академии у Леона появился настоящий друг. Карл — сын пивовара из соседнего герцогства, толстый, весёлый, с руками, вечно перемазанными дрожжами. Карл не умел кланяться, не лебезил и называл Леона просто «Лео». Он таскал его на рыбалку, заставлял ходить в дешёвые таверны и однажды, после двух кружек эля, сказал:

— Ты как брат, которого у меня никогда не было. Только не важничай, герцог.

Леон тогда не понял, как это — считать кого-то братом не по крови. Он вырос один. Отец был холоден, матери он не помнил. Но с Карлом было легко. Они спорили об экономике, помогали друг другу с задачами, а однажды Карл занял ему три золотых, когда Леон проиграл в карты — и ни разу не напомнил.

Потом Карл уехал обратно в свой город — жениться на любви всей своей жизни. Они переписывались два года, а потом письма стали реже. Леон не винил друга. Но в минуты одиночества он вспоминал, каково это — иметь брата. И ловил себя на мысли, что ему этого не хватает.

На пятый год он встретил Ингрид. Вдову тридцати двух лет, владелицу судоверфи. Она была красива, умна и богата. Леон влюбился — впервые серьёзно, без обычной своей спеси. Дарил цветы, приглашал в театр, говорил о будущем.

Она слушала, улыбалась, но на предложение ответила отказом.

— Ты милый, Леон, — сказала она, поправляя его воротник. — И очень красивый. Но мне не нужен муж. У меня уже был один, и мне хватило. Мне нужен любовник. Для здоровья. Если согласен — оставайся. Нет — уходи.

Леон ушёл. Впервые в жизни не от скуки, а от гордости. Он понял, что не хочет быть просто «для здоровья». Он хотел быть нужным. Настоящим.

Глава 4. Дом, который не узнать

Дорога тянулась бесконечно. Леон смотрел в окно кареты на однообразные поля, перелески и серые деревни, и усталость давила на плечи. Четыре дня тряски по твердым дорогам, ночёвки на постоялых дворах с жёсткими постелями и запахом кислого пива — всё это вымотало его сильнее, чем любые экзамены в Вольмире.

Леон высунулся в маленькое окошко, поискал взглядом кучера.

— Томас, — позвал он. — Скажите, пожалуйста, мы можем ехать быстрее?

Старый кучер удивлённо обернулся. За девять лет он отвык, чтобы наследник говорил с ним вежливо, да ещё и на «вы».

— Тогда, пожалуйста, не останавливайтесь. Едем до утра.

— Как прикажете, — кивнул Томас и щёлкнул вожжами, пряча улыбку в усы.

Карета покатилась быстрее, подскакивая на ухабах. Леон не жаловался. Ему хотелось одного — оказаться дома. Увидеть отца. Понять, что изменилось за девять лет.

Ночью они проехали Кремницу.

Маленькая деревня спала. Избы с закрытыми ставнями, погасшие окна, ни огонька. Только собаки залаяли вслед карете, да где-то за огородами хрипло заорал петух, сбитый с толку светом фонарей.

— Что за место? — спросил Леон у кучера.

— Кремница, ваша светлость. Кузница тут есть, говорят, хорошая.

Леон кивнул и потерял интерес. Обычная деревня. Таких тысячи. Он даже не запомнил названия.

Карета прогрохотала по мосту через ручей и выехала на большак. Вскоре Кремница осталась позади — тёмный сгусток в ночи, который не стоил ни единой мысли.

К утру они добрались до замка.

Леон вышел из кареты и замер. Родовое гнездо почти не изменилось — серые стены, высокие башни, ров с водой. Только флаг на донжоне был новый, и у ворот стояли незнакомые стражники.

— Доложите отцу, — сказал он, стряхивая дорожную пыль с плаща. — Я приехал.

Стражники переглянулись, но один тут же побежал внутрь.

В замке пахло так же, как девять лет назад — старым деревом, воском и чем-то сырым, подвальным. Леон шёл по коридорам, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом. Здесь он вырос. Здесь его пороли за шалости. Здесь умерла мать, когда ему было десять.

Отец ждал его в большом зале.

Герцог Вальдемар сидел в кресле у камина, укутанный в меха, хотя в зале было тепло. Он осунулся, лицо покрылось морщинами, руки дрожали. Но глаза — цепкие, колючие — смотрели по-прежнему.

— Леон, — сказал он, и в голосе прорезалась хрипотца. — Наконец-то.

— Отец, — Леон подошёл, опустился на одно колено, как требовал этикет. — Я вернулся.

— Встань.

Леон поднялся. Старый герцог протянул руку, и сын помог ему встать. Вальдемар опирался на трость и тяжело дышал.

— Девять лет, — сказал он, разглядывая сына. — Вырос. Возмужал. Надеюсь, не даром учился?

— Не даром, отец.

— Хорошо. Садись. Есть разговор.

Они сели у камина. Слуга подал вино, но Вальдемар отставил бокал — пить ему уже не позволяло здоровье.

— А где же ваша новая супруга, отец? — спросил Леон, оглядывая зал. — Вы писали, что женились.

Лицо Вальдемара потемнело.

— В монастыре она, — буркнул он. — Сослал. Бесплодная оказалась. Два года прожили — ни одного раза. Зачем мне такая?

Леон поперхнулся вином.

— Отец, вы сослали женщину в монастырь потому, что она не смогла забеременеть за два года?

— А что мне с ней делать? — Вальдемар нахмурился. — Денег на неё тратить? Она не выполнила свой долг. Не родила — значит, не нужна.

Леон помолчал, подбирая слова.

— Отец, простите мою дерзость, но… может быть, уже не тот возраст? — сказал он осторожно. — В Вольмире врачи говорят, что с годами это становится труднее. Не всегда виновата женщина.

Тишина стала вязкой, как смола.

Герцог медленно повернулся к сыну. Глаза его сузились, пальцы сжали подлокотник кресла.

— Что ты сказал?

— Я только предположил, — Леон выдержал взгляд. — Не гневайтесь.

— Молчать! — Вальдемар ударил тростью об пол так, что искры из камина вылетели. — В Тверди не твой Вольмир! Здесь закон один: если нет детей, виновата баба. И не смей мне перечить в моём же доме!

Леон сжал зубы, но промолчал. Спорить с больным отцом в первый же день — не лучший способ начать правление.

— Простите, отец, — сказал он ровно. — Я не хотел вас обидеть.

Вальдемар откинулся на спинку кресла, тяжело дыша.

— Ладно. Забудем. Ты молодой, глупый. Ещё наберёшься ума.

Он помолчал, потом добавил:

— Скоро невеста прибудет, — сказал отец, помолчав. — Дочь графа Нортонского. Богатая, знатная. Ты её встретишь и женишься.

— Я помню, отец, — ответил Леон. — Вы писали о ней.

— Писал, — кивнул Вальдемар. — Но теперь повторю: у её отца три золотых рудника. Это лучшая невеста. И род плодовитый. Семь братьев есть от ее покойной матери.

— Хорошо, — сказал Леон. — Я встречу её. Посмотрим, какая она.

— А зачем смотреть? — герцог усмехнулся. — Все бабы одинаковые. Главное, чтобы здоровая была и родила.

Леон хотел сказать, что в Вольмире он научился думать иначе. Но посмотрел на отца — больного, злого, одинокого — и промолчал. Спорить было бесполезно.

— Хорошо, отец, — повторил он ровно. — Встречу.

— Вот и умница, — Вальдемар удовлетворённо кивнул. — А теперь иди, отдохни с дороги. Твои покои готовы.

Леон поднялся на второй этаж, в крыло, где жил раньше. Всё было по-прежнему — тяжёлые дубовые двери, гобелены на стенах, узкие окна с цветными стёклами. Только слуги были новые, незнакомые.

Он вошёл в спальню. Кровать была застелена безупречно — простыня натянута, покрывало расправлено, подушки взбиты. Но Леон, привыкший за девять лет в Вольмире делать всё сам, машинально потянул покрывало, чтобы перестелить по-своему, и начал взбивать подушку.

В этот момент дверь скрипнула. На пороге появилась девушка. Лет шестнадцати, худая, с бледным испуганным лицом. Она смотрела на его руки, которые держали подушку, и глаза её расширились.

— Ваша светлость! — выдохнула она. — Что вы делаете?!

Глава 5. Свадьба без любви

Утро в кузнице началось, как всегда — с грохота молота и запаха раскалённого железа.

Айран встала затемно, наскоро умылась ледяной водой из колодца, вместе с Астрид намотала бинты, натянула рубаху, жилет, штаны. Волосы — под нож, каждые две недели, чтобы ни один волосок не выдал.

— Хорош, — сказала Астрид, оглядывая её. — Никто не узнает.

— Я уже и сама иногда забываю, — усмехнулась Айра, но усмешка вышла грустной.

В кузнице уже ждали подмастерья. Тохиль возился с мехами, раздувая угли. Клим точил что-то на станке. Герид, как всегда, стоял у наковальни с молотом наперевес.

— Айран, — окликнул он. — Тот заказ из столицы — ножи для охотничьего домика доделал?

— Готовы, — кивнула Айра, указав на верстак, где рядком лежали пять ножей с узорчатыми рукоятями. — Завтра заберут.

Герид взял один, поднёс к свету, провёл пальцем по лезвию.

— Хорошо, — сказал он коротко, и это было высшей похвалой.

День тянулся медленно. Заказы сыпались один за другим — кому подковы, кому петли, кому замок починить. Айра работала не поднимая головы, и даже Тохиль, который обычно норовил подколоть, сегодня молчал — слишком жарко было для споров.

К обеду прибежал лавочник Кузьма, запыхавшийся и красный.

— Едет! Едет! — заорал он ещё с порога. — Карета! Целая процессия! Невеста герцогская!

Мужики побросали инструменты и ломанулись к выходу. Айран осталась у горна, не двигаясь.

— Ты чего? — крикнул Клим. — Пойдём, хоть одним глазком глянем!

— Некогда мне, — ответила Айра, продолжая ковать. — Работа.

— Эх, ты, — махнул рукой Клим и выбежал.

На улице уже собралась половина деревни. Бабы в чистых платках, мужики сдвинув шапки на затылок, дети, повисшие на заборах. Вся Кремница высыпала поглазеть на знатную гостью.

Айра не выдержала — любопытство пересилило. Она вышла, встала в тени кузницы, скрестив руки на груди.

Кортеж был богатым. Шесть карет, две из них позолоченные, с гербами. Всадники в ливреях, лошади в дорогой сбруе. Пыль стояла столбом.

— Красотища! — выдохнул кто-то рядом.

Главная карета поравнялась с кузницей. Окна были занавешены плотными шторами, но ветер на миг отдёрнул край — и Айра увидела силуэт. Женщина в пышном платье, с высокой причёской, в бриллиантах. Лица не разглядеть — только бледное пятно и чёрные глаза, которые смотрели куда-то в сторону, равнодушно, мимо.

Карета проехала. Кортеж потянулся дальше, к большому тракту.

— И всё? — разочарованно протянул Тохиль. — Даже носа не высунула.

— Важная, — сплюнул Клим. — Нечего на нас, серых, смотреть.

Мужики, поворчав, разбрелись по работам. Деревня быстро успокоилась — какие свои заботы, какие чужие невесты.

Айра вернулась к горну, взяла молот и ударила по заготовке. Раз, другой, третий. Железо не обманывало — оно подчинялось, гнулось, принимало нужную форму. Не то что люди.

Через три дня в Кремнице зашевелились снова — на этот раз по своей, деревенской надобности.

Лавочник Кузьма выдавал старшую дочь замуж. За мельника Ермолая, того самого, с вечно мокрой бородой. Ермолай был вдовцом, старше невесты на двадцать пять лет, с кулаками тяжёлыми и характером скверным. Но у него была мельница, три коровы и дом с железной крышей. А у Кузьмы — долги.

— Хорошая партия, — говорили мужики, одобрительно кивая. — Девке повезло.

Девку звали Ненила. Восемнадцать лет, худая, бледная, с большими испуганными глазами. Айра знала её — тихая, работящая, никогда ни с кем не ссорилась. И знала, что Ненила любит другого — парня из соседней деревни, кузнеца. Но тот был беден, и Кузьма даже слушать не хотел.

Свадьбу гуляли всей деревней. Столы накрыли на улице, пили, пели, плясали. Ненила сидела в углу, сжавшись в комок, в белом платье, которое ей было велико. Рядом — Ермолай, красномордый, уже пьяный, то и дело хватавший её за руку.

— Невеста-то невесёлая, — заметил кто-то из баб.

— А чего ей веселиться? — ответила другая. — Бабья доля такая. Вышла — и терпи.

Айра стояла в стороне, опершись на забор, и смотрела. В горле пересохло.

«Если бы я не притворялась парнем, меня бы тоже выдали. За какого-нибудь Ермолая. Или хуже. И никто бы не спросил, хочу я или нет».

Герид стоял в стороне, хмурый, и молчал. Айра заметила, как он сжал кулаки. Но он ничего не сказал. Потому что в Тверди даже такой здоровенный мужик не мог изменить бабью долю.

Ненила подняла глаза — и встретилась взглядом с Айраном. В её взгляде была тоска такая глубокая, что у Айры заныло под ложечкой.

Она хотела отвернуться, но не смогла. Сделала шаг, другой, подошла к невесте.

— Держись, — сказала тихо, чтобы никто не слышал.

Ненила посмотрела на неё, и вдруг прошептала:

— Я не хочу, Айран. Я его боюсь. Он меня бить будет, как первую жену бил. Все знают, да молчат.

Айра сжала кулаки.

— Ты отцу говорила?

— Говорила. Он сказал: «Стерпится — слюбится». И мать то же самое. — Ненила всхлипнула, но быстро вытерла глаза. — Нельзя нам, бабам, перечить. Ты мужчина, ты не поймёшь.

Айра хотела сказать: «Я всё понимаю. Я сама баба». Но не могла. Только положила руку на плечо Ненилы — коротко, по-дружески.

— Если что — приходи в кузницу. Я тебе… эм…гвоздей дам. Или замок починю.

Ненила слабо улыбнулась.

— Спасибо, Айран. Ты добрый.

«Добрый, — горько подумала Айра, отходя. — Добрый, но трусливый. Потому что молчу».

Она вернулась к забору, простояла до темноты, пока гости не разошлись. Ненилу увели в дом Ермолая. Слышно было, как она плачет за закрытой дверью.

Айра ушла домой, не оглядываясь.

Ночью она не спала. Лежала на своей лавке у печки, смотрела в потолок и слушала, как за стенкой возится Астрид.

— Не спишь? — спросила приёмная мать, выходя в комнату.

— Нет.

Астрид села рядом, укрыла её одеялом, как маленькую.

— Из-за Ненилы?

— Из-за неё, — призналась Айра. — И из-за себя. Я здесь как мышь в мышеловке. Каждый день могу провалиться. И если узнают — меня либо в монастырь, либо ещё хуже.