Станция невозвращения

Глава 1

   Темные туннели Метро.
    Их боялись все, по-другому было нельзя. Точнее, боялись не самих туннелей, а извечную тьму, которая их заливала. Здесь, на глубине в несколько десятков метров, темнота была полноправным хозяином. Сначала люди не замечали этого, ежедневно спускаясь в метро и погружаясь в неизменную людскую толчею часа пик живущего в бешенном темпе мегаполиса. Тогда, до ядерного Апокалипсиса, все казалось простым и привычным. А зачем задумываться над простыми вещами? Вполне хватает собственных забот. В них и проходила вся жизнь под привычное басовитое гудение метропоезда, яркий белый свет, заливавший платформы, и специфический, никогда неисчезающий запах – смесь разогретого машинного масла и старого железа. И не было никакой тьмы. Точнее, она клубилась по углам, за выступами бетонных тюбингов, там, куда не доставал яркий свет платформ, и будто ждала своего часа.

Тьма умела ждать.

И этот час наступил, когда огненная волна ядерного урагана ударила расширяющейся окружностью, сметая бетонные коробки и зданий и ставя жирную точку на том, что называлось жизнью во всех смыслах этого слова.

Все, кто остался жив после этого кошмара и сумели сохранить искру разума, теперь обязательно ставили предлог «до» или «после».

«До» означало жизнь со всеми ее чаяниями, надеждами и планами; «после» - медленное угасание глубоко под землей в темных туннелях Метро.

А вот тьма ожила – наступило ее время. Теперь она казалась не просто темнотой, а какой-то плотной, почти физически ощутимой субстанцией. Словно бы мир вокруг залили непроницаемой черной тушью. И еще темнота обрела голос. Раньше говорили, что темнота и тишина – родные сестры. Но пришло время, и одна из них исчезла. Теперь темнота звучала. Здесь, в длинных, скованных мраком перегонах, никогда не было абсолютно тихо. Шелест туннельного сквозняка, писк расплодившихся без меры крыс, шорох осыпавшегося мелким крошевом бетона – все это наполняло пространство каменной паутины, именуемой метро. Но не только это. Еще был зов тоннелей. Его еще называли голосом метро. Люди боялись говорить о нем открыто, это считалось дурной приметой. И лишь замутив разум дозой некачественного алкоголя местного производства осмеливались рассказать пару-другую баек о тех, кто ушел во тьму, повинуясь зову…

Тьма жила. И брала неизменную дань в виде человеческих жизней.

Это признавали все ныне живущие в метро, но никто не осмеливался произнести вслух, словно этим самым расписался бы в собственном бессилии перед ней, неосознанно отдавая власть над всем сущем тому, что клубилось в длинных перегонах туннелей.

Вот и сейчас она была совсем рядом –  в тридцати шагах, где луч не слишком мощного прожектора уже терял силу, превращаясь из мощного, рубящего темноту светового клинка, в размытый столб света.

Павел Шорохов смотрел в темный зев туннеля, не отпуская вытертой, рифленой рукояти ручного пулемета. Холодная сталь оружия успокаивала и придавала сил, светящаяся точка ночного прицела – уверенности в том, что он сможет остановить любое кошмарное порождение туннелей.

Но на этот раз дежурство на блокпосту выдалось спокойное – лишь пару раз в темноте раздавались шаги, охрана хваталась за оружие, но это оказывались торговцы, следующие транзитом в Полис. Вот и сейчас, бросив еще один взгляд в темное жерло тоннеля, Павел повернулся к горевшему в паре шагов костерку. Небольшое пламя достаточно разгоняло сумрак и делало огороженный бруствером из мешков с песком участок поста относительно уютным. У костра, сидя на все тех же мешках, двое охранников увлеченно резались в карты.

Павел плюхнулся рядом, привалившись к стене.
- Ну что, Егор, еще не весь боекомплект просадил?- усмехнувшись, спросил он у взъерошенного парня в затертом военном бушлате, камуфлированные разводы которого давно вылиняли, отчего одежда приобрела неопределенный цвет.
Тот кисло улыбнулся, не отрывая глаз от карт.
- Сегодня непруха какая то, - буркнул он.
- А у меня пруха! – расплылся в улыбке другой – невысокий полноватый парень с наголо обритой головой. Он демонстративно шевельнул лежавшую тут же шапку, в которой звякнула дюжина патронов. – В игре же как? То ты, то тебя.
- Угу, - кивнул Егор.- Вот сменимся, я тебя сделаю, философ ты наш. А то тут даже масть толком не видно!
- Как же! Неча на зеркало пенять, коли рожа в саже….
- На свою посмотри, яйцеголовый….

Павел улыбнулся их перебранке – эти двое были его давними друзьями и не упускали случая подначить друг друга. Сам он был равнодушен к картам и к азартным играм вообще. Играл разве что в шахматы, но найти партнера по столь интеллектуальной игре в метро было проблемой.

Набулькав из канистры воды в закопченный помятый чайник, он повесил его на огонь. Дождавшись, когда чайник выдал белесую струю пара, Павел бросил в железную кружку пару щепоток заварки, залил кипятком и накрыл собственной шапкой, чтоб настоялся.

Всякий раз, заваривая чай, он усмехался про себя – насколько все относительно в этом мире! Тогда, еще до Апокалипсиса, то, что они сейчас называют чаем, не стал бы пить ни один из самых захудалых бомжей. А теперь рады и этому. Сушеные грибы с какими-то специями – предел всех мечтаний.

Он покачал головой, усаживаясь опять на мешок с песком. Кружка с чаем приятно грела руки. ВДНХ, некогда самая обыкновенная станция метро, теперь снабжала этим напитком всю подземку. Благодаря грибным плантациям быстро поднялась до уровня развитой, зажиточной – по местным меркам – станции. Павел никогда не был там, но, судя по рассказам торговцев, под плантации там отдано все возможное пространство – все подсобные помещения и даже часть туннелей. В этом был смысл: выгодный товар, пользующийся спросом везде. Даже могущественная Ганза, не смотря на множество разбросанных по кольцу станций с разными условиями, так и не смогла организовать производство такого чая, как делали на ВДНХ. А тамошние умельцы свое дело знали и хорошо хранили секреты. Но опять от тех же торговцев Павел слышал, что на рынках Газы еще можно купить настоящий чай – тот самый, еще из доапокалиптических времен. Но цена его было просто бешенной, и доходила до тридцати патронов за двухграммовых пакетик. А стограммовая пачка чая стоила ненамного меньше автомата Калашникова. Шорохов понимал, что достать сей бесценный продукт могли только сталкеры, непонятно как разыскивая уцелевшие по прошествии двух десятилетий армейские склады, нетронутые радиацией и грунтовыми водами. Торговый люд говорил еще, что от таких складов проку мало – все консервированные продукты давно пришли в негодность, и лишь чай, соль, сахар и еще немногое другое смогло избежать губительного воздействия времени. И еще кофе.
Павел откинулся на холодную бетонную стену и мечтательно закрыл глаза.

Глава 2

Действительно, невысокий, ему до плеча. Одет в легкое темное пальто и черные кожаные перчатки. Павел усмехнулся – надо же, где он их достал. Совсем новые, еще сверкают темной лакированной кожей. Он таких не видел… уже давно. Если вообще кто-то в здешнем метро носит обыкновенные перчатки, а не от защитного костюма.
Лицо человека выражало искренний испуг и еще какое-то неподдельное изумление. Павел уже давно не видел у здешних обитателей таких ярко выраженных чувств – все уже давно разучились удивляться чему-либо. На лицах отражалась мрачная сосредоточенность, печать тусклой и порой бессмысленной жизни, которую впору назвать медленным угасанием. Но здесь….На лице этого человека действительно было написано неподдельное удивление, словно бы он видел окружающее впервые, а не прозябал в этих туннелях ближайшие двадцать лет.
На вид ему было лет около сорока. Достаточно густые волосы, тронутые у висков серебром седины, зачесаны назад, хорошо выбрит, лицо бледное. У Павла в душе вдруг что-то повернулось – слабый укол тревоги.
Таких лиц в метро быть просто не могло. И волос тоже. Это точно. Двадцать лет под землей – это совсем не малый срок. Без солнечного света, в постоянной полутьме и в условиях повышенного радиационного фона. И то, и другое неизменно оставило следы на всех без исключения. Кто-то остался без волос вообще, у кого-то редела шевелюра – радиация накапливалась в организмах людей. А кожа, не получая в течение длительного времени необходимой дозы ультрафиолета, становилась тонкой и не просто бледной, а с каким-то серым отливом. Наверное, такими всегда рисовали призраков – цвет на грани с бесплотностью.

Но сейчас перед Шороховым стоял совсем другой человек. Павел вдруг понял, что его так смутило и вызвало тревогу: этот человек был нормально одет. Не в грязную, выцветшую одежду, в основном армейские камуфляжи, а в цивильную, модную одежду, ладно и добротно сшитую, словно бы купил ее пару часов назад. И, конечно, лицо - нормального цвета, с едва заметным румянцем от стылого воздуха тоннеля.

От осознания этого Павлу на секунду стало страшно.

Невозможное возможно.

Этот невысокий человек словно бы шагнул из его воспоминаний. Ностальгия, жившая в сознании, материализовалась, и вышла из тьмы тоннеля в виде невысокого человека в темном пальто и перчатках.

Зачем?..

Павел нервно сглотнул.
- Кто такой? Откуда следуешь? – голос оказался хриплым.
- Меня зовут Алексей Орловский, - сказал незнакомец и вдруг пожал плечами, словно бы был в замешательстве. – И я тут проездом…

Кажется, Павел от удивления даже приоткрыл рот.

Громко фыркнул Фил.

- Вот только обиженных Богом на голову нам не хватало, - пробормотал Егор.
- Поясни, - Шорохов поудобнее перехватил автомат. Смутное ощущение тревоги не отпускало.
Человек опустил руки и после секундного раздумья сказал:
- Я не знаю, как тут оказался. Утром я как всегда поехал на работу на метро, вышел на Полянке, но потом что-то случилось… Электричество пропало… И я почему-то оказался один.
Он развел руками.
- Я пошел на свет вдалеке… И вот я здесь.

Человек огляделся, с прежним неподдельным удивлением рассматривая бруствер, выложенный из потемневших от времени мешков с песком и смотревший на него из импровизированной бойницы ствол пулемета на сошках.
Незнакомец повел рукой.
- Может, вы мне объясните, что это все значит, молодой человек? Здесь что, снимают кино? Тогда бы могли хотя бы предупредить. Ну, я не знаю – объявления там всякие на входе, да и по громкой связи тоже…
- Да ты что, издеваешься, отец родной?! – рявкнул Егор. Он выскочил из-за бруствера и замер в двух шагах от незнакомца.

Тот невольно сделал шаг назад.

- Какие объявления, мать твою? Какой поезд? Какая работа? Да мы…- он ткнул кулаком в грудь человека. – Мы уже двадцать лет гнием в этих подземельях! Жрем крыс да грибы, скоро сами превратимся в туннельную плесень! И нам, знаешь ли, не до шуток! Или ты это…

Он внимательно посмотрел на незнакомца, слегка склонив голову.

- Дури хватил, да? И при том конкретно. Видно, хорошие глюки поймал. Не поделишься, а? Где брал-то? Наверняка в Ганзе. Там хоть ее и запретили, но это лишь для видимости.

Егор подошел почти вплотную к опешившему человеку, пытаясь заглянуть ему в глаза.

- Чего употреблял? «Синий лед»? Или «Потерянный рай»? Говорят, лучше всех вштыривает. А может, уже что-то новенькое вывели? Я слышал, в Ганзе целые подпольные плантации «глючных» грибов, и работают на них дипломированные химики. Эти очкарики что угодно даже из дерьма выведут!
- Простите, но я совершенно не понимаю о чем вы….- пробормотал окончательно сбитый с толку человек.
- Егор, остынь! – Павел тронул товарища за плечо.
- Паха, да ты чего? – тот обернулся. – Так он же нам специально по мозгам ездит, чтобы на станцию пройти и пошлину не платить. Мало ли по метро свихнувшихся бродяг шатается, а мы теперь им благодетели, всех встретим и оприветим?
- Остынь говорю, – он потянул Егора за рукав. – Иди лучше чаю заваргань.
-Ага. И скатерть – самобранку накрыть каждому встречному-поперечному.

Однако, шагнул за бруствер и загромыхал чайником.

Глава 3

Павел Шорохов проживал в Полисе.

Полис…Содружество четырех станций - Боровицкой, Арбатской, Библиотеки им. Ленина и Александровский сад - ставшее оплотом разума в свихнувшемся постъядерном мире. Попадая по делам на другие станции, в основном на Красную линию или близлежащие независимые людские сообщества, Павел предпочитал не распространятся о своей принадлежности к Городу. Шорохов все больше старался слушать те небылицы, которые без устали передавали из уст в уста торговый люд.

А сказок хватало с лихвой. Кто-то отзывался о Полисе с уважением, кто-то – с непонятной, беспричинной злостью, называя Город «сборищем безумных очкариков», другие – с таким же безосновательным презрением, ну а третьи – просто с плохо прикрытой завистью.

Завидовать было чему. Полис считался одним из самых благополучных содружеств станций, соперничая в этом даже с могущественной Ганзой.

Так исторически сложилось, что в тот день в метро попали люди умственного труда, сумевшие укрыться в подземке из Библиотеки имени Ленина прежде, чем ядерный вихрь поставил жирный крест на всей человеческой цивилизации. Может, у общества людей науки ничего бы и не вышло, но вместе с ними оказались еще и офицеры из близлежащей академии Генерального штаба.

Ученым хватило ума не устраивать глобальных разборок, начиная с вопроса «кто виноват?» и заканчивая «вы за это ответите!».

В дни, охваченные паникой, горячечным безумием и абсолютным неверием в случившееся, подобные инциденты происходили очень часто. Спустя несколько месяцев, когда более менее организованные группы людей пытались установить хоть какую-то связь с близлежащими станциями, то находили лишь заваленные трупами и залитые кровью платформы. Безумие в поиске крайних выливалось в массовую бойню, довершая глубоко под землей и без того глобальный Апокалипсис наверху.

Рассудительность ученых сыграла здесь главную роль. И возникший, тем не менее, конфликт не перешел в крайнюю фазу. Установившееся шаткое равновесие укрепил созданный Совет станции. На нем определили дальнейшие действия с присущей ученым здравомыслием и свойственной военным железным упорством.

Деление на социальные сословия и жесткое определение прав и обязанностей каждой касты попахивало чем-то древним, средневековым, но время лишь подтвердило справедливость построения общества таким образом.
Когда рухнули все устои нормальной цивилизации, когда анархия, безумие, животные инстинкты – борьба за глоток чистой воды, кусок пищи, горсть патронов - стали править верх, никакой демократии места просто не осталось. Народовластие умерло там, наверху, поглощенное сверхяркой вспышкой ядерного взрыва, которую само и породило.

И наступило иное время.

Другая эра.

Павел проживал на Боровицкой.

Станция, построенная больше пятидесяти лет назад, была просторной, протянувшись на добрые триста метров и упираясь южным концом в цветное панно. Изображение на нем сейчас уже нельзя было толком разобрать – время и вездесущая пыль заставили потускнеть краски, в некоторых местах панно треснуло и осыпалось, оставив белесо-серые пятна.

Боровицкая когда-то была оформлена белым и коричневым мрамором, а так же декорированным красным кирпичом. В то далекое теперь время она действительно могла выглядеть величественно; сейчас же белый мрамор утратил блеск, покрывшись слоем пыли и копоти, а коричневый декор стен разукрасила замысловатая паутина трещин, царапин и сколов.

Станция считалась глубокого заложения – сорок шесть с половиной метров – и поэтому достаточно хорошо укрывала людей от радиации. Конечно, она просачивалась с поверхности через уже плохо фильтруемый воздух и с грунтовыми водами, но на это мало кто обращал внимание. По крайней мере, включенный дозиметр не издавал заполошную трель жизненно опасного фона, а лишь высвечивал на табло вполне приемлемые значения.

Широкие проемы арок станции сейчас со стороны путей были заложены кирпичом, превратившись в небольшие отсеки, в которых проживали люди Города.

В середине станции лестничный марш и замерший два десятилетия назад эскалатор выводили в нижний ярус вестибюля станции и дальше, на станцию «Библиотека им. Ленина».

Здесь, под эскалатором, когда-то находились технические помещения. Теперь же на двери красовалась выведенная черным маркером на куске картона табличка: «Комендант ст. Боровицкая».

Павел стукнул для приличия в обшарпанную дверь и, не дожидаясь ответа, шагнул в помещение.

Комендантом станции был Симагин Александр Георгиевич, в прошлом старший сержант милиции, двадцать лет назад спустившийся в подземку для очередного патрулирования…и оставшийся тут навсегда.

Как и все.

Павел знал его настолько давно, что уже просто не мыслил Боровицкую без худой, смуглой от природы, физиономии коменданта.

В тесной комнате, как и всегда, плавал удушливый смрад дешевого табака – Симагин никогда не изменял устоявшейся привычке и дымил как древний паровоз. Где он брал табак в условиях тотального дефицита, оставалось тайной за семью печатями даже для самых любопытных.

Александр Георгиевич сидел за видавшим виды письменным столом и что-то писал карандашом в огромной раскрытой книге, не уступавшей размерами бухгалтерскому гроссбуху.
- Здорово, Георгич, - Павел плюхнулся на стоявший рядом стул.
- А, Паха, привет! – Симагин на секунду бросил взгляд на вошедшего. – Как дежурство?
- Спокойно на этот раз. Только что сменился. А ты все бумагу мараешь?
- Приходится. Конец месяца, все как всегда, подбиваю общий отчет. Опять вот перерасход ресурсов. Снова разъяснять придется бестолковым, что такое экономия...

Глава 4

- А военного этого я нашел два года спустя, - глухо продолжил Павел. – Тогда уже Полис существовал как организация; медленно, но верно стали осваивать близлежащие тоннели и соседние станции. Он лежал в технической перемычке между параллельными тоннелями. Вернее, то, что от него осталось. Я узнал его лишь по остаткам формы.

Павел достал из ящика нагрудный знак.

- Вот, - он положил вещицу на стол.

Алексей Владимирович осторожно взял ее. Металлический ромбик, на нем двухглавый орел – краска даже не потускнела.

- Он застрелился, - Павел смотрел в сторону. Воспоминание тех далеких дней не приносило бодрости и навевало смертную тоску. – Знаете, Алексей Владимирович, говорят, что все самоубийцы трусы. Я считаю, что это не так. Нужно иметь много мужества, чтобы признаться самому себе в том, что все уже кончилось и надо лишь поставить точку. Я уважаю этого офицера. Наверное, он чувствовал себя в чем-то виноватым перед остальными людьми. Хотя бы потому, что носил форму. Вот и поставил точку – сразу, без раздумий. Умер, как и подобает военному, от пули. Не стал ждать, когда медленно загнется от радиации, голода или еще чего, уже забыв, кем он был. Как все мы…

Павел замолчал. Тишина казалась гнетущей и физически ощутимой.

- Знаете, Павел, я вот сижу сейчас и ловлю себя на мысли – какой невообразимый кошмар мне снится, - тихо сказал Орловский. – И что еще немного, и я проснусь от звонкой трели будильника. И вздохну с облегчением…

Шорохов покачал головой.

- Не вы один, Алексей Владимирович. Уж поверьте мне – все, кто сейчас прозябает в метро, уже второй десяток лет изо всех сил пытаются проснуться. Каждый раз, ложась спать, где-то в глубине души надеются, что завтра проснутся в своей постели, увидят чистое небо, а придя на работу, будут с увлечением рассказывать сослуживцам о посетившем их ночном кошмаре. А он все не кончается, и каждое утро лишь приносит разочарование в тайных надеждах. Именно поэтому многие плачут по утрам.

- Оказывается, чтобы поверить в окружающую действительность, ее не только надо увидеть своими глазами, - Орловский глотнул чаю. – Нужно стать ее частью, пропустить реальность через самого себя.

- Вы, право, как философ…

Алексей Владимирович посмотрел на Павла. Теперь в его взгляде уже не было удивления или растерянности. Не было даже подавленности. Лишь мрачная сосредоточенность.

Настал черед удивляться Павлу.

- Расскажите мне, Павел.

- О чем?

- Обо всем.

Рассказ Павла затянулся далеко за полночь. Наверное, он еще ни разу в жизни не говорил так долго о самых простых вещах – о метро. О том, как жили люди, пытаясь из обломков прошлого построить подобие нормальной жизни. Звучало это странно – нормальная жизнь в ненормальном мире.

Он говорил что знал – о метро в целом, об известных ему независимых станциях, о крупных содружествах вроде Ганзы и Красной линии.

Рассказал и о заброшенных станциях, куда, кроме безумно отважных сталкеров, никто соваться не смел.

О мутантах и прочей расплодившейся от радиоактивного заражения «нежити» в тоннелях, лежавших слишком близко к поверхности.

О деградировавших людях, которые, полностью утратив остатки человечности, поддались очнувшимся в подсознании животным инстинктам и превратились в ужасное подобие полузверей.

Упомянул и о бушевавшей несколько лет назад эпидемии чумы, взявшейся неизвестно откуда и выкосившей ни одну сотню людей. Лишь кардинальными мерами – подрывом тоннелей - удалось остановить ее распространение. Что сейчас творилось на изолированных таким образом станциях – Авиамоторной, Римской, Площадь Ильича – не знал никто. Даже сталкеры никогда не посещали их, не приближаясь даже к входам на поверхности.

Рассказал Павел и о самом Полисе, о его необычной социальной структуре с делением на касты. О том, что здесь «собирают и хранят то, что в других местах кидают под ноги» Павел говорил с гордостью, искренне считая, что пока люди еще способны ценить интеллектуальное наследие прошлого, у них всегда остается шанс улучшить собственное настоящее.

Алексей Владимирович слушал не перебивая. Так, наверное, выслушивают откровение – молча, сосредоточенно, глядя в глаза собеседнику. В его взгляде уже не было непонимания или прежнего удивления, будто за этот короткий промежуток времени он сумел принять окружающую действительность, пропустить ее через собственное сознание как нечто само собой разумеющееся.

Сказал Павел и о Москве – вернее, о том, что осталось там, на поверхности.

Через несколько дней, после того, как опустился гермозатвор, несколько смельчаков рискнули выбраться на поверхность через вентиляционную шахту.

Они не вернулись.

Тоже самое случилось и со следующей группой.

Из третьей вернулся только один. Он умер через несколько минут, сумев сказать только два слова: «Там – смерть».

Смотреть на него было страшно – лицо, вспухшее от радиационных ожогов, утратило все человеческие черты. Его похоронили, замуровав наглухо в какой-то подсобке в глубине тоннеля. Дозиметр рядом с телом заполошно трещал, выдавая сильный радиоактивный фон.

Глава 5

Когда Павел закончил рассказ, была уже глубокая ночь. Жители Боровицкой, как и все остальные обитатели «подземной Москвы», придерживались двадцатичетырехчасовых суток.

На платформе царил густой сумрак, создаваемый двумя светильниками дежурного освещения в южной и северной стороне станции. Людской гомон утих, сменившись вязкой тишиной, разгоняемый лишь приглушенным надсадным гулом изношенной вентиляционной системы.

Шорохов посмотрел на Орловского. Последний не произнес ни слова во время его рассказа; молчал он и сейчас, снова неотрывно глядя на тусклый огонек карбидки.

«Да, задуматься есть о чем», - сказал про себя Павел. Откровенно говоря, он даже не мог предположить, как бы повел себя сам, окажись на его месте.

- Двадцать лет – это огромный срок, - наконец сказал Алексей Владимирович. – И вы все-таки выжили. Это достойно уважения.

Он взглянул на Павла. Во взгляде Орловского не было растерянности или пустоты - всего того, что должно было быть в его ситуации. Лишь твердость и уверенность, будто он уже принял какое-то решение.

… Когда Павел проснулся, место Орловского было пустым. Станция уже гудела разбуженным муравейником начавшегося рабочего дня. Обычно после дежурства на блокпосту, Павел отправлялся в распоряжение коменданта станции, но вчера он успел шепнуть Георгичу, чтобы тот не беспокоил его без особой надобности. Симагин, состроив недовольную гримасу, поворчал для порядка, назвав Павла «ленивым страусом», но все же согласился.

Плеснув в лицо воды из котелка, Шорохов пригладил пятерней шевелюру и вышел на платформу.

Станция была ярко освещена.

Народу было немного – в основном гости Полиса, торговцы или просто следующие транзитом через Боровицкую люди, заночевавшие здесь и сейчас отправляющиеся дальше. В нескольких арочных проходах торговый люд разложил товар. Торговля уже начала завязываться, судя по звякающим патронам в объемистом кошеле на поясе ближайшего торговца.

Шорохов поискал глазами своего гостя. Фигуру Орловского он обнаружил сразу – стильная рубашка и брюки, еще сохранившие лоск цивилизации, резко диссонировали со старой, изношенной одеждой местных жителей.

Алексей Владимирович стоял около одного из торговцев, вокруг которого уже собралась приличная толпа. Сам торговец – невысокий лысый человек в затертой до невозможности кожаной куртке, был знаком Павлу. Он торговал в Полисе давно, имел постоянный пропуск на станцию и чувствовал себя здесь совершенно свободно, и даже имел постоянных клиентов.

На этот раз он выставил на продажу двухмесячных щенков. Трое упитанных бутузов – потомки московской дворовой породы – никак не хотели сидеть в картонной коробке, куда их запихал хозяин, и выражали свое недовольство задорным тявканьем. Собравшиеся с улыбкой смотрели на щенячью возню; кто-то даже сунул им кусочек какого-то лакомства, отчего собачки принялись возиться с утроенным рвением, вызвав в толпе одобрительный гул.

Сын торговца, мальчик лет двенадцати, в великоватом для него камуфляже, еще больше завел собравшихся, надев на шею одному из щенков веревку с нанизанной на нее дюжиной пластиковых кредитных карт.

Кусочки пластика, на удивление, еще сохранили на поверхности золотое тиснение давно канувших в Лету всемогущих финансовых организаций, и сейчас отсвечивали в ярком свете электроламп желтоватым блеском. Увидев новую игрушку, собачье семейство залилось звонким лаем, тут же организовав борьбу за обладание ею.

- Доброе утро, Алексей Владимирович, - сказал Павел.

- Доброе, - Орловский улыбнулся. – Знаете, я вот смотрю и думаю – как все относительно. Переоценка ценностей. Собственно, по-другому и быть не может…

Он кивнул в сторону возившихся щенков.

- Когда-то за любую из этих кредиток могли запросто убить. Это был показатель достатка и роскоши, а сейчас… Просто собачья игрушка. Игрушка с несколькими тысячами долларов. Да и сами доллары теперь дешевле туалетной бумаги.

- С этим сложно спорить. Здесь свои приоритеты, - Павел повел рукой. - И достаточно необычные, поверьте. Я вижу, вам не спалось, Алексей Владимирович?

- Точно так. Вы вчера мне столько рассказали, Павел… Для сумасшествия хватило бы с лихвой. Я все лежал и думал. Забылся только под утро.

Они вернулись в каморку Шорохова. Организовав нехитрый завтрак, Павел с удивлением заметил перемены в своем госте. Орловский попробовал грибного салата и даже отхлебнул чаю с таким видом, словно бы пил его всегда.

- Вчера я был настолько ошарашен вашим рассказом, Павел, что совсем ничего не сказал о себе. Собственно, и не только рассказом. - Орловский невесело усмехнулся.

Помолчав пару мгновений, он продолжил.

- Ну, как звать-величать меня вы знаете. Собственно, и рассказывать то нечего. Родился и вырос в столице, работал в одном из институтов, преподавал теоретическую механику.

- Вы ученый? – Павел отхлебнул чаю.

- Я профессор физико-технических наук, хотя сам себя ученым не считаю. Знаете, как-то не тот склад ума…

Павел удивленно приподнял брови.