Стану твоей тенью

Пролог

Глухое подвальное помещение с приглушённым красным светом. Быстрая тень скользит по стене, вторя своему владельцу — тёмной фигуре без лица и в капюшоне. Даже на своей территории он остаётся невидимкой, всего лишь призраком. Его никто не видит. Не знает его имени и личности. Когда он передвигается по улице, никто не замечает безликое существо, низко опустившее голову и скрывающее не только свою внешность, но и свои шрамы.

Но прячется он не потому, что боится — такова его жизнь. Он никого не впускает в неё. Не раскрывает своей сущности. Почти всегда молчит. Его слова — всего лишь необходимость. На большее он не растрачивается. Он привык оставаться невидимым даже в окружении толпы.

Когда-то спрятаться среди людей было для него сложно. Теперь — естественность, привычка, сама суть существования.

В нём нет страха. В нём нет эмоций. Тот огонь, что когда-то горел внутри, давно погашен, оставив лишь привычный холод и безразличие ко всему на свете. Ко всему, кроме неё — девушки на бесчисленных фотографиях.

Блондинка с кукольной внешностью. Серо-голубые глаза с поволокой, темнеющие, когда она злится. Голливудская улыбка. Идеальная фигура.

Тень знает о ней всё: адрес, место учёбы, любимые кафе, привычки, имена друзей, клички животных, важные для неё даты, предпочитаемую еду, напитки, куда она ходит по пятницам вечером, во сколько возвращается домой и как спит — на боку, подложив обе ладони под щёку и подтянув колени к груди. Он знает, что это защитная поза. Даже во сне маленькая и светлая Куколка защищается от враждебности мира, не подозревая, насколько он на самом деле жесток, какие кошмары ходят во тьме, какие драмы разворачиваются за закрытыми дверьми.

Он знает звук её смеха и тональность голоса. Знает, как она смотрит на мир — слепо. Она не догадывается о том, что за ней по пятам ходит призрак. Даже если столкнётся с ним, пробормочет извинения и поспешит дальше, забыв о мужчине в чёрной мешковатой толстовке всего через пару минут. Маленькая наивная девочка, в жизнь которой он никогда не вмешается так, чтобы она узнала об этом. Как не знает того, что её бывший одноклассник, попытавшийся совратить её на школьном выпускном, лежит в могиле не из-за компании пьяных гопников. Так же, как и о том, что мудак, сбивший на машине щенка, которого она прикармливала, находится в больнице не по причине случайно пробитого колеса. Она даже не в состоянии сопоставить факты, что все, кто заставили её плакать, ответили за каждую пролитую слезу. Наивная. Слабая. Живая. Яркая. И Тень никогда не покажет ей изнанку мира.

Так он думал до сегодняшней ночи. Каково же было его удивление, когда она заметила его за окном.

Впервые за долгие годы кто-то заставил его почувствовать больше, чем одержимость. Он думал, что его ничем нельзя удивить. Но она смогла. Глядя сквозь жалюзи, она улыбнулась и помахала ему, разозлив. Никому не удавалось вывести его из равновесия. Но на неё он злился. За доверчивость. За то, что улыбалась маньяку, преследующему её.

– Тупая идиотка, – пробормотал, глядя на снимки, висящие на натянутой над столом верёвке.

Его злость не утихала, что вызывало ещё и раздражение, так несвойственное Тени.

Сняв вчерашние фотографии, маниакально просмотрел каждую деталь на них. Видел не только Куколку — всё вокруг: номера и марки машин, взгляды водителей, прохожих. Подмечал мельчайшие детали, сканировал внешность, эмоции на их лицах, то, как они смотрели на неё.

На губах появилась хищная усмешка.

Он не искал жертв. Но находил их в каждом, кто позволял себе на секунду дольше задержаться на её груди или заднице. И нет, он не убивал. Тень делал так, что они забывали о ней.

Твёрдой походкой направился вверх по лестнице. Причудливые тени в красных бликах скользили по серым бетонным стенам. Старые деревянные ступени жалобно скрипели под тяжёлыми армейскими ботинками, вызывая у него ещё один оскал. Он уже знал, что должен сделать. Он всегда знал все свои шаги. Мыслил на несколько вперёд.

В доме пахло сыростью и кровью. Близость болота проникала в щели холодными вонючими потоками, но Тень не воспринимал запахи. Он не чувствовал холода и дискомфорта. Ему было всё равно. Он больше не жил — существовал в своей одержимости.

Свернув в короткий коридор, прошёл в самый конец, отпер дверь. Серые стены с обрывками обоев дышали сыростью. На камнях проступала липкая ледяная влага. Но он не обращал на неё внимания. Не сбавляя шага, приблизился к стене, увешанной фотографиями. По привычке проглядел каждую из них. Повесил новые. На последней Эва не улыбалась. Она плакала. Снова. Ресницы и щёки блестели от кристаллов соли в каплях слёз. Она стояла на коленях над крошечной земляной насыпью. Он всё ещё слышал отчаянные всхлипы и горькие рыдания. Её пропитанный болью голосок, срывающийся на каждом слове.

Сегодня Куколка похоронила свою кошку. Мурка прожила в её семье шестнадцать лет. Всего на три года меньше, чем сама Эва.

Тень знает, как она любила питомца. Как до последнего выхаживала. Но время не щадит никого. А ещё он знает, как её утешить.

Он стянул с себя толстовку и чёрную плотную балаклаву, скрывающую всё лицо, кроме глаз. Одним отточенным движением избавился от футболки. Многочисленные шрамы на мгновение мелькнули в тусклом свете полумесяца. Лёг на жёсткий матрас, закинув руки за голову. Его взгляд путешествовал по стене напротив, задерживаясь на последнем снимке дольше необходимого.

Его не трогали людские слёзы, отчаяние, горе. Он был пуст. Ему было всё равно. Но маленькая белокурая Куколка заставляла всегда ровное сердцебиение сбоить.

Он ухмылялся, ясно представляя её лицо, когда она получит его «подарок». Знал, как отреагирует, как воспримет.

Завтра он сделает свой ход. Дальше дело за Эвой.

Глава 1

Медленно бреду по зелёной аллее, не разбирая дороги. Сегодня ничего не радует: ни первые по-настоящему летние и тёплые лучики солнца, ни успешно закрытая сессия. На душе так тоскливо и холодно, что невольно ёжусь и кутаюсь в собственные руки. В глазах постоянно стоят слёзы.

Мурка… Моя ласковая девочка… Как я скучаю по ней. Сколько себя помню, она всегда была со мной. Спала рядом с подушкой, свернувшись клубочком. Встречала на пороге ещё со времён детского сада. Тёрлась о ноги, мурча и требуя ласки. Так продолжалось и в школьные годы, и первый курс института. А вчера — нет.

Я открыла дверь с улыбкой, принеся ей любимое угощение — паштет с индейкой, но меня встретила только оглушающая тишина и странная, давящая пустота. Сразу поняла: что-то не так. Бросилась в комнату и увидела Мурку… На своём месте около подушки. Присела рядом, прошептав:

– Просыпайся, старушка, я принесла тебе вкусняшку.

Накрыла рукой спинку и с ужасом ощутила холод и окаменевшее тельце. Уже понимала, что случилось, но, рыдая и заливаясь слезами, тормошила её, пытаясь разбудить. Прижимала окоченевший клубок к груди, поливая потоками солёной воды. Так и просидела до вечера, пока с работы не пришёл папа.

Он силой вырвал из рук бездыханное тело и вышел из спальни. Я бросилась за ним, но тут вошла мама и, сразу поняв, что случилось, крепко обняла меня, прижала к груди, гладила по спине, успокаивала. Потом мы всей семьёй пошли на небольшую поляну за домом, и папа выкопал могилку. Бережно опустил туда обувную коробку и закидал землёй. Весь процесс погребения я ревела, хватаясь за маму, как за соломинку. Она тоже плакала, но молча — Мурка была членом семьи, а не просто домашним питомцем.

Вернувшись домой, чувствовала себя так, будто частичка меня тоже умерла. Ходила сомнамбулой, отказалась от ужина. Несколько часов проревела в подушку. Рука сама тянулась, чтобы погладить Мурку. Напарывалась на пустоту, и слёз становилось больше.

Ночь была тяжёлой и душной. Я встала, чтобы приоткрыть окно и впустить хоть немного свежего воздуха. Попытаться дышать, справиться с эмоциями. Заметила в тени силуэт, подпирающий спиной ствол старой липы. Тело скрывала мешковатая толстовка, не давая различить, кто передо мной: парень или девушка. Лицо пряталось в тени натянутого на него капюшона. Мне почему-то показалось, что на мгновение в темноте мелькнули глаза, направленные прямо на меня. Нервно улыбнулась и махнула рукой. Силуэт отступил назад. Пара шагов, и он словно растворился в темноте. Меня передёрнуло.

Я стояла у окна и смотрела на то место, где, казалось, видела человека, и думала, что у меня либо галлюцинации от бессонницы, либо я только что видела призрака. Поёжилась от неприятного, липкого ощущения на спине и не стала открывать окно — первый этаж, низкий цоколь, район всегда считался самым безопасным в городе, потому и решёток на окнах не было. Но тогда мне стало жутко страшно, что этот призрак заберётся ко мне. Перебежками вернулась и запрыгнула на кровать, укрывшись одеялом до глаз.

Уснуть так и не смогла — прислушивалась к звукам в квартире и за её пределами. От каждого шороха или порыва ветра вздрагивала и нервно осматривала спальню, закрытые дверь и окно. Только ощущение, что за мной наблюдают, не покидало. Заснуть удалось лишь на рассвете, когда тёмное небо уже начало светлеть, становясь серым.

Проснулась уставшей и разбитой. С опухшими веками и красными белками глаз. По привычке потянулась к Мурке, но снова напоролась на холодную простынь. Сердце сжалось, а за ним и губы. Больше нельзя было плакать — на первой паре очередной экзамен.

От завтрака тоже отказалась. Красивое лёгкое платье терракотового цвета, приготовленное для сегодняшнего дня, так и осталось висеть на ручке шкафа. Надела чёрные джинсы и такую же футболку. Собрала волосы в обычный хвост, сделала макияж, только бы спрятать следы слёз. На учёбе лишь поздоровалась с друзьями и вошла в аудиторию. На вопрос лучшей подруги — Леры — сказала, что потом объясню. А после успешно закрытой сессии тихонько сбежала.

Мне просто надо немного времени, дабы смириться с потерей. Не могу сейчас разговаривать, а то опять заплачу.

Вот и брожу по улице без какого-либо смысла и конечной цели. Без настроения и мыслей, как вернуться домой и не поддаться отчаянию.

Начинает вечереть. Солнце медленно катится по горизонту, маша яркими лучами на прощание. Становится достаточно прохладно. Тяжело вздохнув, резко разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, сменяя направление в сторону дома. На какую-то секунду… Всего на мгновение мне кажется, что вижу вчерашнего призрака, мелькнувшего тенью в сторону лесополосы. Меня словно током ударяет. От затылка до копчика волной сходит колючая дрожь. Колени на миг подкашиваются, и мне приходится силой воли не дать себе упасть.

Стою посреди тротуара и вглядываюсь, как и ночью, в то место, где видела силуэт. Но ничего не происходит.

Обхватив себя руками, быстро иду в свой район и чувствую чей-то пристальный взгляд на спине. Ускоряя шаг, дёргано оборачиваюсь через плечо, ища признаки преследования или слежки. И лишь оказавшись перед дверью родного подъезда, где родители прожили пятнадцать лет, а я почти всю жизнь, осторожно выдыхаю. Приложив ключ к домофону, дёргаю дверь и ныряю на освещённую лампочкой дневного света лестницу в восемь ступенек.

Сердце гулко колотится в груди, отдавая в голове барабанным боем, отсчитывающим каждый шаг. Стискиваю в кулаке ключи, снова оглянувшись, пусть и понимаю, что для паники нет никаких причин — если бы кто-то вошёл следом, он бы не остался незамеченным. Едва не спотыкаюсь о закрытую картонную коробку, стоящую прямо перед нашей дверью. Сердце принимается колотиться ещё отчаяннее и громче.

Присаживаюсь на корточки, собираясь поднять её, как всплывают картинки из новостей, что каждое утро смотрит папа: «Если вы заметили подозрительный предмет, не трогайте его и не перемещайте. Обратитесь в полицию и сообщите о находке».

Глава 2

Вторую ночь я практически не сплю, вскакивая от каждого шороха. Смайл маленьким трактором тарахтит над ухом, стоит её коснуться. Сердце, кажется, не входит в обычный ритм с того момента, как увидела записку на подоконнике. Обрывки мыслей и наблюдений сами складываются в пугающие факты: ночной силуэт в тени липы, скрывшийся в темноте, стоило его заметить; так внезапно появившийся котёнок на следующий день после смерти Мурки; эти два предложения, напечатанные на листе, кричащие, что этот странный визитёр видел мои слёзы по любимой кошке.

Кто он? Что ему надо? Какой-нибудь сосед, наблюдавший церемонию погребения? Но вряд ли он стал бы следить за мной ночью и писать странные письма.

Стоит вспомнить о нём, как невольно вздрагиваю. Переворачиваюсь на спину и гляжу в потолок, рассеянно поглаживая котёнка, вытянувшегося вдоль рёбер. Мне жутко страшно встать с кровати, выглянуть в окно и увидеть там ту же фигуру, что и вчера.

Все считают меня наивной дурочкой, живущей под крылом отца, занимающего высокий пост в органах и имеющего в подчинении сотни полицейских, следователей и оперативников, и мамы — верховной судьи областного суда.

И сегодня я склонна с ними согласиться — я дура, не показавшая родителям записку. Потому что знала, что папа сопоставит все детали и немедленно выбросит Смайл. А я уже не смогу с ней расстаться. Ещё утром думала, что никогда больше не смогу радоваться жизни, но глядя, как она пьёт молоко, забавно фыркая и стараясь снять капли с усиков, хохотала до слёз. Она стала моим маленьким спасением, а я слишком быстро привязываюсь к людям и животным.

Успокаиваю себя тем, что Призрак исчезнет из моей жизни так же внезапно, как и появился. Но вернуться в норму всё равно не выходит. Всё гадаю, кто же это мог быть и зачем такие сложности. Любой нормальный человек просто подошёл бы, принёс соболезнования и отдал котёнка, а не оставлял его под дверью, как и записку — на окне.

Вздыхаю и крепко зажмуриваюсь, собрав плед в пальцах. Буквы с листа скачут перед глазами.

«Я за этим прослежу».

Именно эти слова и не дают расслабиться и полноценно поспать. Мне страшно, что Призрак сдержит своё слово и, стоя под деревом, будет смотреть на моё окно.

Бр-р-р, аж жуть берёт от одной мысли об этом.

Проворочавшись с боку на бок вторую ночь кряду, снова отключаюсь только под утро. Потому настойчивый звонок в дверь кажется продолжением сна, где за мной гоняется маньяк без лица, но со светящимися красными глазами, сверкающими из-под капюшона.

– Зачем ты звонишь в дверь? – бормочу сквозь дремоту. – Уходи. Оставь меня в покое.

Но он не уходит. Дверь хрустит под его натиском. Замки не выдерживают. Понимаю, что ещё немного, и он ворвётся в квартиру. Бегу в спальню и запрыгиваю на кровать, прячась с головой под одеялом. Слышу тяжёлые шаги. Зажмуриваюсь до вспышек перед глазами. И тут чувствую это — лёгкое, едва ощутимое касание тёплых пальцев к щеке. Распахиваю веки, но вижу лишь темноту под капюшоном и два красных огня. Тьма склоняется ко мне, обдав лицо жарким дыханием. Высунув язык, начинает меня облизывать.

И именно в этот момент я наконец выскакиваю из сна с криком. Смайл в ужасе отпрыгивает, выгибая спину и задрав хвостик. Провожу пальцами по лицу и понимаю, что сон и реальность смешались. Не было никакого извращенца, вылизывающего моё лицо, — это делала Смайл. Не знаю, захотела ли ласки, поесть или просто решила меня разбудить, ощутив, что мне снится кошмар.

– Тихо, маленькая, – шепчу хриплым голосом, протягивая ей пальцы и давая понюхать. Раздаётся новый протяжный дверной звонок, и приходит новое осознание — тоже не сон. – Кого там принесло? – ворчу, без какого-либо удовольствия выныривая из-под одеяла и поднимаясь на ослабевшие ноги.

По пути подхватываю висящий на стуле халат и накидываю его на плечи, завязывая на ходу пояс. По привычке кладу пальцы на ключ, но их словно обжигает. Одёргиваю руку и поднимаюсь на носочках. Смотрю в глазок. Улыбаюсь, глядя на недовольно сложившую руки на груди и выстукивающую ногой Леру. С облегчённым выдохом проворачиваю ключ и распахиваю дверь. Вихрь с копной волос из смеси розового и рыжего влетает в коридор с криками:

– Эля, твою за ногу, ты куда пропала?! Знаешь, что я с тобой сделаю?! Я тебя придушу! – бросается на меня, хватая за горло и тряся, как в мультяшках. – Ты вчера ходила как в воду опущенная, а потом пропала! Я чуть не обделалась! Обещала же рассказать, почему без настроения, и гоп! Исчезла! Э-э-эля-а-а-а!!! Я требую объяснений и вкусняшек за мои истрёпанные нервы!

– Да не вопи ты, – смеюсь, скидывая её руки. – Хотела сказать, что я ещё даже не проснулась, но спасибо тебе, побудку устроила знатную, – выталкиваю сквозь приступы смеха, беря направление на кухню.

– В смысле?! В смысле ещё не проснулась?! – не на шутку распаляется подружка, едва не наступая на пятки. – Ты всегда встаёшь в шесть тридцать! Даже летом на каникулах.

Останавливаюсь как вкопанная, устремив взгляд на электронные часы на холодильнике. 10:44. Ого, вот это поспала. Что, впрочем, неудивительно, если учесть события последних двух дней.

Вздыхаю, включая чайник, пока Лерчик, забыв обо мне, инспектирует содержимое холодильника. Вытаскивает оттуда пирожные, мамину фирменную запеканку, фаршированные грибы — вот уж кто любитель поесть.

– Ты же не против? – спрашивает Лерка, целиком засунув в рот шампиньон и размахивая тарелкой с пирожными.

Показываю ей язык и отворачиваюсь к шкафчику с чаем и кофе. Засыпаю в заварник каркаде и расставляю чашки под удовлетворённое бормотание подруги, как божественно готовит моя мама. Уголки губ приподнимаются в улыбке.

Лера из малообеспеченной семьи. Родители в разводе. Живёт с мамой, трудящейся на производстве и подрабатывающей горничной в отеле. В МГУ таких, как она, не жалуют, стараются травить. А мы с первого сентября подружились. Вступаемся друг за друга. Да она и сама девка боевая, в обиду себя не даст. Все эти мажоры для неё на один зуб.

Глава 3

Лера сидит, не шевелясь и, кажется, даже не дышит. Глаза — два огромных блюдца. Единственное её движение — сосредоточенное покусывание нижней губы. Смотрю на неё, ожидая и даже надеясь, что она сейчас, как обычно, посмеётся над моими страхами и заявит, что я всё себе напридумывала. Смайл, как пугающее напоминание о реальности, трётся о мои ноги, выпрашивая ласки.

Подруга медленно, будто боится её, переводит взгляд на котёнка и выталкивает:

– Значит, сначала ты увидела человека, который следил за тобой...

– Лер, я не уверена, что он следил именно за мной. То, что он стоял напротив моего окна, ничего не означает. Возможно, ждал кого-то. Или наблюдал за чьим-то окном.

– Да, – перебивает Лерка, хлопнув ладонью по столу, – за твоим. Не будь слепой, Эля! Не пытайся отрицать очевидное. Если первый эпизод ещё можно счесть за совпадение, то котёнок… Он появился аккурат на следующий день. И записка! Ты хоть понимаешь, что он видел, как ты плачешь? Если это и попытка утешить, то какая-то слишком извращённая. Этот маньяк запрещает тебе плакать! Кто он вообще такой?! – распаляясь, подруга вскакивает на ноги и, чеканя шаг, ходит вдоль стола, активно жестикулируя.

– Да не знаю я! – выкрикиваю, тоже вставая и принимаясь убирать пустую посуду, только бы чем-то занять руки.

Чувствую, как Лера сверлит взглядом мою спину. Бросаю в раковину мыльную губку и стискиваю края. Сердце стучит быстро и часто. Поворачиваю голову в сторону окна и выдыхаю, не заметив там Призрака.

– Ты должна отдать записку папе. Пускай передаст своим специалистам. Они отпечатки снимут, ДНК или что они там ищут.

Подвернув губы, хватаю полотенце и дёргано вытираю руки. Подхватываю на руки Смайл и крепко прижимаю к груди, стараясь защитить.

– Если папа узнает, он выкинет её, – шуршу, рассеянно водя пальцами по шелковистой шёрстке. Ловлю на себе неодобрительный взгляд Аксёновой и тяжело вздыхаю. – Я знаю, что ты обо мне думаешь — я полная дура, принимающая подарки от сталкера. Я понимаю, что делаю глупость, Лер, но после смерти Мурки я совсем разбита. Пойми меня, – молю, протягивая котёнка в её сторону.

– Не пойму, Эль! Не могу — и всё. Как ты не понимаешь, что этот извращенец манипулирует тобой через кошку? Ты фильмы про маньяков не смотрела? Если бы ты не приняла его подарок, он, наверняка, отвалил бы от тебя, поняв, что ему ни черта не светит. Но то, что ты делаешь…

– Лерчик, прошу, остановись. Если он ещё раз объявится, пусть даже просто мелькнёт в толпе, обещаю, что расскажу об этом папе.

– Ты знаешь, что делаешь? – спрашивает осторожно, не скрывая переживания.

Пожимаю её пальцы в жесте поддержки и качаю головой.

– Не уверена, если честно. Но без Смайл я просто умру вслед за Муркой.

– Не драматизируй, – закатывает глаза, погладив котёнка между ушей. Вздыхает раздражённо и обречённо соглашается: – Ладно, я тебе доверюсь. Но поклянись, – тычет пальцем мне в центр груди, – что будешь глядеть в оба, – делает пальцами жест «я всё вижу». – И если вдруг хоть один намёк…

– Сразу к папе, – киваю с улыбкой, признавая правоту её слов. – Ты мне лучше вот что скажи, – растягиваю хитрыми интонациями, полностью завладевая её вниманием.

– Что?

– Завтра у нас всё в силе?

– Спрашиваешь?! – выпаливает криком, эмоционально взмахнув руками. – Конечно! С меня мороженое и гренадин.

– А с меня «Блю Кюрасао» и попкорн с сырным соусом.

– И пирожные, – напоминает, помахав перед моим лицом пальцем.

– Естественно, – смеюсь, перебираюсь в спальню и запрыгиваю на кровать, продолжая гладить мурчащую Смайл.

Лера заваливается на подушку и проговаривает мечтательно:

– Эльчик, как же я тебе завидую. У тебя классные предки. Разрешают звать гостей, когда их нет, пить алкогольные коктейли и объедаться всякой гадостью.

Смеясь, падаю рядом, макушка к макушке, и стараюсь увидеть на потолке то же, что видит подруга.

– Лер, скажешь тоже, – выбиваю, убирая копошащегося в волосах котёнка. – Мы же не устраиваем тут вакханалии с толпой народа и рекой алкоголя. Пара слабеньких коктейлей под ночь ужасов.

– В жизни тебе ужасов что ли не хватает? – взвинчивается, поднимаясь на локте. – После твоего рассказа даже мне страшно сидеть в пустой квартире и смотреть ужастики. Давай, может, ночь комедий устроим? – предлагает, делая жалобное личико и выпячивая нижнюю губу с серёжкой. – Или слезливых мелодрам. Только не ужастики, – складывает в мольбе ладони, но я лишь хохочу, мотая головой.

– Нет, дорогая моя. Мы будем смотреть ужасы, и это не обсуждается. Ни один извращенец не сломает нашу традицию.

– Если я написаю тебе в кровать, будешь сама виновата, – ворчит, сложив руки на груди.

– Мы будем сидеть на полу, и я постелю тебе пелёнку.

– Какая ты заботливая, – с хохотом бросается на меня, растрёпывая и без того нерасчёсанные волосы и снова пугая бедную Смайл.

На какое-то время все страхи и мысли о сталкере отступают, оставляя место лишь для веселья, дурачества с подругой и играми с котёнком.

Лера остаётся на ужин, увлечённо болтая с моей мамой о её кулинарном таланте. Папа, хмурясь, не вылезает из папки с бумагами.

– Богдан, сколько раз просила не приносить работу домой, – бурчит мама, в шутку стукнув его поварёшкой по темечку.

– Всё-всё, убрал, – виновато бормочет он, потирая затылок. Отбрасывает бумаги на подоконник и берётся за вилку. – Не вредничай, Варвара, а то я тебя покусаю, – дразнит, подмигивая нам с Леркой. – На счёт завтра, девочки, – строго проговаривает папа с тем самым видом, с которым раздаёт задачи подразделениям. – Чтобы без происшествий.

– Папочка, какие происшествия? – усмехаюсь, стрельнув глазами на ноутбук. – Мы будем смотреть фильмы, есть попкорн и пить сла-а-абенькие коктейльчики.

– Вдвоём? – спрашивает с провокацией, прищурившись.

– Нет, пап, с толпой парней, – отзываюсь, скрывая улыбку за салфеткой.

Глава 4

– Итак, Эльфик, у меня всё готово, – заявляет Лера, вваливаясь в спальню с огромной миской попкорна.

Дожидаюсь, пока поставит её на пол, и кидаю в неё плюшевым бегемотом. Он прилетает ей в плечо. Подружка трёт его так, будто я кирпич в неё швырнула.

– За что-о-о? – с обидой тянет она.

Прищуриваюсь и откидываю голову назад, цокнув языком.

– За «Эльфика», Валера. Просила же.

– Ну, прастите-извините. Я не виновата, что ты на эльфа похожа. Так ещё и имя такое.

Порывисто отворачиваюсь к зеркалу и вздыхаю. Тут с ней и не поспоришь. С моим ростом в метр пятьдесят шесть и внешностью младенца-барби только острых ушей не хватает и полосатой шапочки с бубоном.

Смайл с громким звуком, который невозможно идентифицировать, подлетает ко мне гиперактивным шариком, едва не снеся молочно-алкогольные коктейли. Подхватив её под лапки, второй рукой поднимаю ножки низкого столика выше. Лера приземляется рядом, падая спиной на подушку.

– Обожаю наши посиделки, – усмехается, обнимая плюшевого медведя ростом с неё.

Я тоже люблю наши совместные ночёвки с просмотрами ужастиков и всякой вреднятиной. Уже почти год мы надуваем матрас-диван, застилаем его пушистым пледом, стаскиваем на него все подушки и большие мягкие игрушки. Устанавливаем с двух сторон столики с закусками и напитками. Мурка обычно укладывалась между нами, получая двойную порцию ласки. И когда устраивались поудобнее, начиналась наша любимая часть — ночь ужасов. Зловещая музыка, пугающая тишина, а за ней — резкий аккорд. Закрытые жалюзи, не пропускающие свет с улицы в утопленную в темноте спальню. Взаимные пугалки, когда кто-то из нас слишком погружался в сюжет. Жуткое «бу» и пальцы, впивающиеся в рёбра. Испуганные крики, колотящееся сердце, а за ним — смех и бой подушками.

Подтягиваюсь, вывернувшись и схватив пульт от лампы. На секунду бросаю взгляд в окно, но плотные римские шторы полностью скрывают всё, что там происходит. Перевожу дыхание и успокаиваю на мгновение сбившееся с ритма сердце.

Нельзя же так реагировать каждый раз, когда смотрю в окно. Он больше не появлялся. Ни записок, ни намёков на наблюдение. Сегодня мы весь день бродили с Лерой по городу, ездили в парк развлечений. И ничего. Никаких призраков, двигающихся по пятам. Даже того липкого ощущения преследования не было.

Хотелось бы, конечно, списать прошлый раз на то, что я была эмоционально нестабильна, и мне чудилось всякое. Но как напоминание — скачущая между подушек и жующая мои волосы Смайл. И спрятанная в комоде под купальником записка. Не знаю, почему не выбросила её. Решила сохранить доказательство? Или тому была другая причина?

– Эльчик, ну чего зависла? – толкает в плечо подруга, внимательно глядя на меня. – Вырубай свет, давай уже эти твои ужастики смотреть. Кстати, – вертится по сторонам, приподнимает плед, – а где моя обещанная пелёнка? Я же надудолю тебе, зуб даю.

– Лерунчик, до туалета десять секунд. Ты обязательно успеешь, – отвечаю со смехом, указывая пальцем на дверь и влево. – Он вот там, сразу рядышком.

– Наивная ты душонка. Я и без того не фанатик кошмариков, а теперь и подавно. Но да ладно. Фильм выбрала?

– Даже четыре, – усмехаюсь плотоядно. – По нарастающей? Или начнём с самого жуткого?

– Ну уж нет! – отрезает Лера, натягивая плед с плеч на голову и кутаясь в него так, что только глаза остаются. – Я хочу хоть немного в сухости посидеть. Давай по нарастающей.

Выключаю свет и запускаю самый «лёгонький» из всех фильмов. Призраки, летающие предметы, душераздирающие звуки — всё как я люблю.

Лерка жмётся рядом, налегая на коктейли и закидывая в рот попкорн жменями. Она и сама похожа на героиню из фильма. Полностью спрятанная под пледом, подпрыгивающая от каждого неожиданного момента или резкого перехода музыки. Но при этом неотрывно глядящая в экран.

Сегодня почему-то даже пугать её не хочется — и так трясётся вся. Хорошо, что еды достаточно и она ест её, а не сгрызает ногти до локтей. Объёмный звук и проектор создают эффект кинотеатра. Весь посторонний шум заглушается музыкой из колонок. Но мне всё равно мерещится, что кто-то скребётся в окно. Кажется, я начинаю сходить с ума. Надо просто забыть об этом извращенце и жить, как жила.

Беру высокий бокал и, сосредоточенно глядя, как на экране в воздух взмывает ребёнок, тяну из трубочки.

– Твою за ногу! – вскрикивает Лера, когда этот самый ребёнок летит прямо на нас, то есть в камеру.

Дёргаюсь вместе с ней, едва не пролив напиток. Осторожно ставлю его на столик и кошу на неё недовольный взгляд.

– Ты не можешь пугаться потише? – выдавливаю, ущипнув за руку.

– Это же ты у нас ничего не боишься, так что извиняйте, – ворчит раздражённо. – А мне, между прочим, страшно. Всё, пошла я в туалет, а то реально обоссусь.

Скатывается с надувного дивана и, как была укутанная в плед, бредёт к двери, озираясь по сторонам, словно в каждом углу притаились призраки и вот-вот набросятся на неё. Посмеиваясь, ставлю фильм на паузу, как слышу новое ворчание:

– Могла бы и дальше смотреть или хочешь, чтобы я до места назначения не добралась?

Смеясь, встаю следом и забираю пустые бокалы. Иду на кухню — сделать ещё по коктейльчику. Закидываю в блендер мороженое, наливаю молоко, «Блю Кюрасао», немного ананасового сока. Добавляю заранее очищенный банан.

Мы с Лерой любим именно такую извращённую смесь «Пина колады» и «Голубой лагуны». Накрываю крышкой и включаю. Пока блендер надрывно жужжит, смешивая ингредиенты, заглядываю в холодильник. Кажется, Лерок заразила меня аппетитом. Нахожу на полке остатки ветчины и сыр.

Пока нарезаю, слышу, как подруга, что-то бурча вполголоса, бродит по квартире. Улыбка сама растягивает губы. А взгляд непроизвольно тянется к окну. Там темнота, рассеиваемая яркими фонарями. За столиком в беседке компания подростков, играющих в карты и грызущих семечки. Утром баба Нюся опять будет ругаться, что насорили. На лавочке под деревом милуется парочка. Нормальный вечер. Нормальные люди. Нормальный двор. Всё абсолютно нормально. Только на душе почему-то неспокойно.

Глава 5

Он стоит около моей кровати. У него нет лица — лишь глаза. Тёмные, пустые и холодные, как два куска чёрного льда. А внутри них заперт красный огонёк адского демона.

Я не могу пошевелиться. Не могу закричать. Кажется, я даже моргнуть не могу — потеряю из виду, и он набросится. Бесшумный призрак, просочившийся в запертую квартиру. Лишь скользящий по комнате сквозняк говорит об открытом окне.

Он смотрит на меня. Пристально. Настолько ледяными глазами, что обжигает. Огонёк в глубине чёрных льдин на мгновение вспыхивает ярче.

Вздрагиваю. Резко вдыхаю. Грудь поднимается и рывком опадает.

Чёрный взгляд задерживается на ней. Странный звук, похожий на звериное рычание, доносится из-под капюшона.

Мысли лихорадочно, хаотично, бессистемно проносятся в голове вспышками и тут же гаснут.

Надо схватить лежащий на тумбочке телефон и нажать быстрый набор. Папа сразу поймёт, пришлёт людей.

Скашиваю осторожный взгляд, но Призрак слегка качает головой. Темнота под капюшоном становится гуще.

Не успею. Не позволит.

Сопротивляться?

Он ничего не делает, только смотрит. Не шевелится. По-моему, и не дышит.

Попробовать сбежать? Спрыгнуть с кровати и рвануть к двери?

Не успею. Он поймает раньше, чем открою первый замок.

В окно?

Он стоит напротив него, заслоняя собой свет.

Кричать. Надо кричать.

Но я не могу. Размыкаю губы, но с них срывается лишь тихий выдох.

Призрак словно колышется в пространстве. Словно он не эфемерная тень, а густой чёрный туман.

И вдруг случается это. Он делает шаг. Шаг! Бесшумный, практически незаметный, но шаг. Не телепортируется вперёд на десять сантиметров. Не плывёт в воздухе. Он шагает. Как… человек.

И это действие стряхивает с меня паралич. Набрав полные лёгкие воздуха, кричу что есть мочи. Точнее, мычу в огромную, твёрдую руку в перчатке, зажимающую мне рот. В ужасе выпучиваю глаза, вглядываясь в темноту под капюшоном, она шевелится. И я понимаю, что это вовсе не бездна, а маска.

Балаклава — мелькает в сознании. — Такие носят силовики.

Все мои попытки отбиваться легко, молниеносно пресекаются. Поднимаю руку — вот она уже зажата в стальной хватке над головой. Сгибаю в колене ногу — её придавливает к матрасу. При этом ни одно действие не приносит физической боли.

Папа как-то рассказывал, что спецов по допросам тренируют не оставлять следов в процессе. Они умеют делать так, что изнутри человек будет истекать кровью, захлёбываться ею, корчиться от боли, но снаружи — ни синяка, ни царапинки, ни даже следа от верёвок или наручников.

Не знаю, почему вспомнила это сейчас. Возможно, тому причина, как Призрак фиксирует мои ноги — не коленями, а сдавливает бёдрами. Так же и с руками — он не касается пальцами, прижимая нижней мягкой частью ладони. Но от этого его сила не становится меньше. Она чувствуется в его ровном дыхании и ледяном спокойствии.

Снова вздрагиваю. От беспомощности, собственной слабости и осознания, как глупо я себя повела, приняв Смайл и не рассказав папе о записке, в носу першит, а глаза щиплет. Рука, зажимающая мне рот, мягко соскальзывает по горлу. Одновременно с этим действием раздаётся голос. Низкий, хриплый, густой — будто голосовые связки долго не использовались.

– Не надо плакать, Эва. Я тебя предупреждал.

Его слова — скальпели, с медицинской точностью режущие моё сопротивление. Саму волю к борьбе. В тихом, обманчиво спокойном голосе — чёткая угроза. Она настолько же явная, как нож у горла или пистолет у виска.

Я интуитивно, на уровне животного начала, знаю, что ему не нужно оружие, чтобы оборвать мою жизнь. Хищник, пробравшийся в едва ли не законсервированную квартиру, способен на что угодно.

– Мой папа генерал-майор… – начинаю, но сверкнувший в темноте стальной блеск глаз заставляет оборваться.

– Внутренней безопасности МВД, – заканчивает Призрак.

На секунду кажется, что в его интонациях улыбка.

Ага, улыбка маньяка, решившего поиздеваться над своей жертвой. Молодец, Эля. Думай лучше. Ты же знаешь, как себя вести, что говорить. Угрозами ничего не добьёшься. Ты должна заставить его увидеть в тебе человека.

– Я… – судорожно вдыхаю и беру себя в руки. Я справлюсь, какими бы волнами ни накрывал ужас. – Меня зовут Эля. Мне всего девятнадцать. Я обожаю учиться.

– Тебе понравился мой подарок? – перебивает, склоняясь в упор к моему лицу.

Губ касается влажный выдох. Меня передёргивает. Но, что странно, это не отвращение, а нечто, которого не должно быть в подобной ситуации.

Подвернув губы и задержав дыхание, чтобы не чувствовать странной пьянящей смеси обычного мыла и сырости, исходящей от Призрака, мотаю головой.

Он склоняется ещё ниже. Задевая маской моё лицо, шепчет:

– Лжёшь, Эва. Ты, оказывается, маленькая врушка, – он произносит это настолько интимно, словно любовник, а не больной извращенец.

И от этого страх накатывает с новой силой. Я не представляю, как он выглядит, кто скрывается под маской, что им движет, какие мысли живут в его двинутой голове. Но, кажется, я тоже двинулась. Потому что… меня это заводит. Ощутимая тяжесть его тела, пусть он едва касается меня, нависая на расстоянии. Дыхание, просачивающееся через ткань балаклавы, пахнет мятной зубной пастой. И чёрные провалы глаз уже не кажутся такими пугающими.

– Эва… – ещё один выдох, с которым срывается моё исковерканное имя, ложится на губы и подбородок. – Эва… – его ладонь, до этого лежащая на моём горле, плавно двигается на плечо. Пальцы, затянутые тканевой перчаткой, приспускают воротник пижамной майки, чертят странные узоры на ключице, и я невольно подаюсь им навстречу. – Эва… – те же, едва различимые касания, двигаются ещё ниже, задевая внезапно затвердевший и ноющий сосок.

И лишь теперь я осознаю уровень своего безумия. Вжимаюсь в матрас, стремясь избежать его касаний. Призрак снова опускает голову и шепчет:

Глава 6

Не слышу, как разбивается стакан. Не чувствую, как вода обливает ноги, как кожу вспарывают острые осколки. Вижу только аккуратный лист бумаги.

Ужас и паника накатывают волнами. Не просто трясёт — колотит. Зубы клацают, пальцы не слушаются. Как и во сне, меня парализует. Не могу ни закричать, ни двинуться с места. По вискам стучит: что во сне было… сном? Он был здесь. Трогал меня? Дышал в лицо? Или просто смотрел, как корчусь от порочных сновидений?

– Боже мой, – выдыхаю рвано.

На глаза наворачивается свежая соль. Пальцы нервно расчёсывают ладони ногтями. Влажная после прохладного душа кожа покрывается испариной. И она просто ледяная.

Вдыхаю. Медленно. Раздробленно. Тонкой струйкой выдыхаю сквозь губы. Дрожь сотрясает сильнее. Бросаюсь к тумбочке, хватаю с неё телефон. Лист слетает на пол прямо в лужу воды. Пячусь назад, глядя на него так, словно он может превратиться в маньяка. Отступаю медленно, с опаской. Боль прорезает левую стопу. Взвизгиваю, но продолжаю двигаться, пока не натыкаюсь спиной на стену. Взгляд цепляется за кровавые следы. Пальцы так и не слушаются. Разблокировать телефон удаётся только раза с десятого. И всё это время я бросаю затравленные взгляды на мокнущую бумагу. Мысль, стрельнувшая в голову, заставляет действовать.

Забыв о боли и отупляющем ужасе, бросаюсь вперёд, перепрыгнув через осколки, и хватаю лист, спасая улики. Держу на расстоянии, как змею, способную укусить. Параллельно набираю наконец папин номер. Буквы пляшут перед глазами. Смайл опасливо принюхивается к моей окровавленной ноге.

– Что случилось?! – оглушает папин сонный, но уже собранный голос.

Я дёргаюсь так, будто слова — удары. Концентрируюсь на дыхании и речи, пытаясь говорить спокойнее, увереннее.

– Пап, пришли домой своих людей. Тут… – не знаю, как рассказать, как объяснить. Обрываюсь. Слушаю папино громкое, но стабильное дыхание. Он не паникует, не торопит — лучший в своём деле. – Кто-то забрался в квартиру, – прикусываю губу, и тогда папа не выдерживает.

– Он там? – выбивает уравновешенно, но я знаю, как сильно боится за меня, уже вызывает людей.

– Нет. Но, пап… Он был. Все окна и двери закрыты. Я не знаю, как… Оставил записку.

– Какую?

Мотаю головой.

Я не могу её зачитать. Как я должна озвучить отцу, что сталкер наблюдал за моим возбуждением, оргазмом? Возможно, даже поучаствовал в нём.

– Эля! – рявкает, определённо поддаваясь обычным отцовским чувствам, отключаясь от холодного расчёта.

– Мне страшно, – лепечу, продолжая сжимать в пальцах лист. – Я пришлю тебе фото.

– Значит так, Эля, слушай меня внимательно. Сейчас идёшь в мою спальню. В шкафу сейф. Комбинация — наша с мамой годовщина, но в конце ещё три и восемь. Пистолет не заряжен, но…

– Я умею им пользоваться, – шепчу, медленно двигаясь в родительскую спальню.

– Молодец. Держи его наготове, только будь осторожна, не пали по соседям. Выходи из квартиры и постучись к Валентину Сергеевичу. Оставайся там. Ребята уже выехали, они придут за тобой, отвезут на безопасную квартиру. Мы с мамой выдвигаемся.

– Да, хорошо, – шепчу, открывая сейф и сжимая холодный металл рукояти.

– Эля, – напряжённо зовёт папа, и я вся вытягиваюсь. – Он ничего тебе не сделал?

Сон и явь сплетаются. Щёки пылают. Слабая пульсация в промежности напоминает о случившемся. Но, качнув головой, шелещу:

– Он меня не тронул. Если бы не записка, я бы и не знала, что тут кто-то был.

– Хорошо, – выдыхает с облегчением. – Оружие взяла?

Вставляю обойму, бью снизу. Раздаётся знакомый щелчок. Проверяю предохранитель — держит. Иначе и правда могу кого-то пристрелить.

– Да.

– Молодец. А теперь иди к соседу. Не отключайся, поставь на громкую.

Выполняю каждое указание. Натягиваю поверх полотенца, в которое до сих пор замотана, мамин тёплый халат. Быстро иду к двери. Порезанная нога болит, кровь течёт, но оставаться здесь и обрабатывать её не хватает сил и нервов.

Проворачиваю один замок. Второй. Щелчки как выстрелы бьют по барабанным перепонкам. Держа оружие наготове, приоткрываю дверь, выглядываю в подъезд. Металлическая дверь открывается после протяжного писка домофона. Сердце гремит. Мимо ковыляет Людмила Григорьевна — старушка с пятого этажа. Бросает на меня недобрый взгляд и качает головой. По ноге проскальзывает нечто тёплое. Опускаю взгляд и вижу, как Смайл юркает в подъезд, а из него — на улицу.

– Смайл! – зову, забыв обо всём.

– Эля, иди! – командует папа.

– Смайл сбежала, – выпаливаю, спускаясь по ступенькам с телефоном в одной руке и пистолетом в другой.

– Оставь её!

– Не могу.

– Твою мать, Эля, не смей выходить!

Уже нажимаю кнопку, но дверь не открываю. Папа умеет заставить слушаться. Внезапно, так громко, что сердце падает на дно желудка, раздаётся агрессивный собачий лай и испуганный писк котёнка. И я, не думая о последствиях, в халате, босиком, выбегаю на улицу.

Толчок в плечи настолько стремительный и резкий, что с хрипом роняю телефон. Он кричит искажённым отцовским голосом. Перед глазами рябит. Прохладный камень за спиной вызывает чувство безысходности. Зажатое в руке оружие кажется тяжёлым, хочется разжать пальцы, избавиться от ноши. Во рту появляется странный привкус: кровь и что-то ещё… И далеко не всему причиной является внезапный удар и встреча со стеной. Передо мной Призрак. Он не такой, как во сне. Толстовка, балаклава, капюшон, тенью скрывающий глаза. Но они не горят адскими светлячками. В них сверкает стальной блеск с голубым отливом. Ладонь в перчатке зажимает мне рот. Тихий хрип задевает ухо:

– Не кричи, Эва. Я ничего тебе не сделаю. Пока.

Меня как током прошибает. Все мышцы в теле разом сокращаются. Горло сжимает спазм.

– Эля! Эля! – кричит трубка папиным голосом.

Одновременно скашиваем глаза вниз. Сталкер качает головой. Приближается. Говорит в ухо. От него пахнет мятной зубной пастой.

Глава 7

– Как не нашли? Не призрак же он, в конце концов. Ни один человек не может просто исчезнуть, не засветиться ни на одной камере, остаться незамеченным в Москве.

Устало прикрываю глаза и кутаюсь в плед, слушая приглушённый закрытой дверью голос папы. Смайл, вытянувшись во весь рост, спит рядом, забавно посапывая. Пробегаю взглядом по чужим стенам с персиковыми обоями. Я настолько привыкла к своей комнате, что за три недели, которые живём на конспиративной квартире, так и не смогла смириться со своим положением и желтоватым оттенком стен. Всё раздражает.

Двухподъездная высотка в центре столицы. Квартира на восемнадцатом этаже. Внизу сидит не консьерж, как обычно принято, а вооружённая охрана. Элитный дом, в котором несколько квартир выкуплены управлением МВД как раз для таких ситуаций, как наша. Временное прибежище для сотрудников, коим грозит реальная опасность. Сталкер, не сделавший ничего, кроме как оставивший пару записок и касание губами — таковой опасностью не является. Но у звания генерал-майора есть свои преимущества.

Я не сижу тут безвылазно. Жизнь продолжается. Родители ездят на работу. Я хожу по магазинам, встречаюсь с друзьями, обедаю в кафе. И я постоянно оглядываюсь. Не в поисках преследователя, нет. У меня отрос такой же неотделимый хвост, как и у Смайл. Охрана в гражданской одежде ходит за мной по пятам, высматривает в прохожих сталкера. Но безрезультатно. После устроенного переполоха и той странной просьбы он залёг на дно. Настолько глубоко, что вся московская полиция не в состоянии его найти.

Переворачиваюсь на живот. Задрав голову, смотрю в ярко-голубое небо, кажущееся раскалённым солнцем добела. Неудобно — кровать стоит впритык к окну, и нельзя, как дома, болтать ногами и любоваться, как солнце пробивается сквозь кроны деревьев. Приходится выгибаться, выглядывать.

Кем бы Призрак ни был, он умеет заметать следы. Все мои догадки подтвердились. Ни отпечатков, ни ДНК, ни случайно потерянного волоска, отпечатка ботинка, нитки. Ни-че-го. Совсем. На записях с камер был замечен человек в капюшоне, но лица его не видно. Он словно знал, как оставаться незамеченным, стоя на сцене в Лужниках.

Даже папе пришлось признать, что он не обычный психопат с обсессивно-компульсивным расстройством. Он — профи высочайшего уровня. Не спецназовец, действующий грубой силой. Его работа тоньше, филиграннее.

Расследование дошло до запроса в ГРУ — структуру, где готовят шпионов, специалистов, работающих под прикрытием в других странах.

Папа думает, что я не слышу его разговоров по телефону, что не понимаю всю серьёзность положения. Как же он ошибается. Ещё в тот роковой день, выплакав всё накопленное напряжение в маминых объятиях, я начала думать, собирать все ниточки в единый клубок. Особенно те, о которых не сказала никому.

Вздыхаю и закапываюсь лицом в подушку, беззвучно матюкаясь.

Я умолчала о двух вещах: о сне и словах, сказанных в нём. Стыд и неуверенность, где именно была реальность, заставили солгать, что я понятия не имею, что значила та записка. И о поцелуе.

Поведала про его слова, просьбу рассказать всё, остановить его. Про то, как вернул телефон, пистолет и котёнка. Но не сказала, как он приоткрыл часть лица, чтобы коснуться кожей.

От этих воспоминаний мелкая дрожь покалывает пальцы и губы. Ощущения не исчезают. И страшно от того, что не пугают. Ни тогда, ни сейчас. Губы Призрака были тёплыми, жёсткими, твёрдыми. В них не было мягкости. Но она была в каждом его действии и движении.

Глупо быть такой наивной и считать, что то касание было чем-то сродни мольбе о помощи. Все его поступки принадлежат не психически нездоровому человеку. Если он понимает, что это ненормально и просит остановить его — значит, понимает и то, что делает что-то неправильное, но сам не способен прекратить преследование. И, как бы ужасно ни прозвучали мои слова, я хочу ему помочь. И единственный способ это сделать — поймать его. За решёткой он не сможет навредить ни себе, ни кому-то другому.

Только что-то мне подсказывает, что поймать его получится лишь на живца. То есть на меня. Но папа ничего не хочет слышать о том, чтобы вернуться домой и подвергнуть дочку опасности. И его не убеждают аргументы в виде сотрудников в штатском, сторожащих и меня, и наш двор день и ночь. А если он не доверяет им, значит, сталкер представляет собой куда большую опасность, чем можно было предположить. Только мне, чёрт подери, почему-то совсем не страшно.

***

– И не спорь, – отрезает папа, не давая вставить и слова.

Захлопываю рот и сверлю его недовольным взглядом.

– Эля, ты отправишься в санаторий МВД и будешь находиться там до конца лета.

– А потом, пап? – спрашиваю с нажимом, прошагав от окна к столу и опершись на него ладонями. – Ты не сможешь прятать меня всю жизнь. И тратить ресурсы полиции на постоянную охрану тоже. Рано или поздно тебе придётся прекратить официальные поиски.

Отец тяжело вздыхает и вздымает глаза к потолку. Мы оба знаем, что я права. И у начальников есть начальники, которым очень не нравится, что бюджет ведомства растрачивается на поиски человека, не сделавшего ни-че-го.

Даже попытка изнасилования не наказуема. А в моей ситуации и её не было. За вторжение в жилище ему грозит максимум год. А то и вовсе обойдётся условным сроком. В Уголовном кодексе нет статьи за преследование, пока оно не перерастает в прямую угрозу жизни или здоровью. Впрочем, власть, высокая должность и большие деньги способны на многое. Например, на подставу, подтасовку улик и фактов. Если сталкера поймают, ему могут приплести какое-нибудь нераскрытое убийство. Или даже серию убийств. В уликах по этим делам может случайно обнаружиться неидентифицированный волосок. Его сопоставят с ДНК Призрака, они совпадут.

Я, как и любая дочь, не хочу верить в то, что мой папа способен на подлог и подлость. Но ещё я реалистка, осознающая, что ради защиты семьи он способен преступить закон. Перейти ту тонкую грань, что стирается для многих людей, занимающих высокие посты. У них появляется чувство безнаказанности. На самом деле лишь единицы сохраняют моральные принципы и не поддаются искушению. И я понятия не имею, где пролегает черта, когда дело касается близких. Сама бы я пошла на беззаконие, если бы от этого зависели жизни родителей.

Глава 8

– Я так рада, что ты всё же смогла приехать, – повторяю, наверное, в сотый раз, сжимая руку подруги.

Она активно кивает, крутя головой по сторонам.

– Офигеть, сколько тут всего! – трещит восторженно, срываясь к прилавку с сувенирами, таща меня за собой и хватая всё подряд, вертя в руках и очарованно вздыхая.

Для Леры всё в новинку. Она была на море ещё в детстве. С родителями и братом. И вытащить её сейчас стоило мне половины выгоревших нервов и всего словарного запаса.

Лерка не хотела соглашаться из-за недостатка денег. Я предложила ей всё оплатить, но и тут она упёрлась. Пришлось упросить папу выбить ей место в пансионате, купить билет и вручить со словами, что отказы не принимаются.

Ох, как же она орала в трубку. Иногда её гордость бесит до зубного скрежета. Пришлось поплакать, что схожу тут с ума без лучшей подружки и готова на всё, чтобы провести с ней хоть пару недель. Только этот аргумент и заставил Аксёнову смириться, пусть всю дорогу она ворчала мне в «Телеге», как ей не нравится отдыхать за чужой счёт.

Впрочем, едва сойдя с поезда, всё её недовольство растворилось в восторгах морского курорта, солёном воздухе, огромных пальмах и вайбе города, стоящего на побережье.

Первым её требованием стал поход в кафешку для изучения местных блюд. После отправились на рынок.

Мне, признаться честно, уже всё насточертело за эти два месяца. Всё по расписанию: подъём, завтрак, пляж, обед, пляж, гуляние по набережной и магазинам. Нет, меня не ограничивают и не заставляют так жить, но вынужденное одиночество сводило с ума. Но с приездом Лерки жизнь заиграла новыми красками. Снова хочется улыбаться, смеяться и не думать о том, что скоро предстоит вернуться домой, где меня, возможно, поджидает мой сталкер.

Его так и не нашли, хотя папа поставил на уши не только полицию, но и кое-кого посерьёзнее. Только ни зацепки, ни следа, ни намёка на то, что это был живой человек, а не плод расшалившегося воображения.

Призрак просил рассказать о нём. Просил остановить. Но, кажется, сам этого не хочет. А возможно, инстинкт выживания сильнее желания быть пойманным. Всё это время я пыталась его понять, осмыслить его поступки и их причины, но так и не нашла оправданий и логики его поведению.

– Я наелась, нагляделась, а теперь хочу на пляж, – командует Лерок, потянув из трубочки молочный коктейль.

– Не хочешь для начала заехать в пансионат, посмотреть, где будешь обитать следующие две недели?

– Единственное, что может отвлечь меня от морюшка и песочка, — красавчики, живущие по соседству, – одаривает хитрым взглядом, тряхнув копной уже сиреневых волос. – По телефону ты мне ничего не рассказывала, но теперь не отвертишься.

Смеюсь, подцепляя её под локоть и сворачивая в сторону подъёма к пансионату. Цокаю языком, раскинув взгляд по виднеющемуся за строениями морю.

– Лер, зачем тебе красавчики? Хочешь закрутить курортный роман?

– Может, и хочу. Почему бы и нет? – улыбается ехидно, стреляя глазками по сторонам.

– Если тебя интересуют взрослые пузатые дядьки при погонах, которые не прочь замутить с молоденькой девчонкой, то велком, – поддразниваю, указывая взглядом на стоящий на горе санаторий.

– Они же сюда с семьями приезжают, с сыновьями, – не унимается Лерок. – И, на крайний случай, должны же там быть молодые лейтенантики.

– Божечки-кошечки, Лер, ты приехала ко мне или парней клеить?

– Одно другому не мешает, Элечка, – подмигивает, переходя на бег.

Хохоча, добираемся до вершины, встречая всё больше знакомых лиц. Здороваюсь с сотрудниками органов с искренней улыбкой. С кем-то из них я знакома с детства, а другие знакомства случились уже на территории. Некоторые, самые отчаянные или, скорее, наглые, пытались познакомиться, решив, что какой-то генерал отправил молодую любовницу отдыхать туда, где она будет под присмотром. Но стоило им узнать, чья я дочка, всё желание пофлиртовать и забраться ко мне под платье мгновенно отпадало. Никому не нужны проблемы с московским генерал-майором.

Есть, правда, один молодой, красивый и разведённый майор, подающий мне знаки внимания. Жаль только, что он меня слабо интересует.

– Подруга, ты о чём мечтаешь? – машет передо мной руками, всматриваясь в лицо.

– Думаю, с кем тебя познакомить, – отмахиваюсь, вышагивая по усыпанной хвойными иголками тропинке. Лера счастливо взвизгивает, но я тут же остужаю её пыл: – Есть тут один неженатый, богатый…

– Но… – тянет Аксёнова.

– Но-о-о ему пятьдесят семь.

– Фу, Эль, не будь такой вредной, – кривится, поправляя лямку сумки на плече.

– А ты не будь такой меркантильной.

– Я не меркантильная, – выставляет указательный палец, приняв вид нашей профессорши по психологии и копируя её визгливо-нравоучительные интонации. – Что плохого в том, чтобы хотеть найти себе состоятельного мужа? Все стремятся устроиться в жизни, многие — за чужой счёт.

– Ой, всё, Лер, – смеюсь, забрав у неё пустой стаканчик. – Ты же не такая, не прикидывайся.

– Может, я именно такая, – пожимает она плечами. – Я хочу пробиться сама, но боюсь, как и мама, всю жизнь перебиваться с копейки на копейку.

– Зайка, ты умная, сильная и целеустремлённая. Ты обязательно со всем справишься и всего добьёшься. А я всегда тебе помогу. Ты во всём можешь на меня положиться.

Поднявшись на второй этаж, открываю свой номер и пропускаю Леру вперёд. Её вещи уже стоят у порога, привезённые телохранителем, нанятым папой. Подруга ныряет в чемодан, а я иду к шкафу, на ходу стянув сарафан через голову. Достаю из шкафа купальник.

– А ты на меня? – спрашивает, замерев с пляжными шортами в руках и пристально глядя мне в лицо.

– Ты о чём?

– Ты можешь довериться, Эль?

– Что ты имеешь ввиду? – выдавливаю тихо, отводя взгляд.

– Сталкер, Эль. Ты можешь рассказать мне то, что не говорила никому.

Уронив купальник, как есть, в одном нижнем белье присаживаюсь на кровать, опустив голову.