Стану твоим монстром

1. Паника

— Точно не хочешь остановиться?

— Нет… Не останавливайся… Мне хорошо с тобой.

— Тебе лучше помолчать.

Распахиваю глаза и делаю судорожный вздох.

Где я?

Паника прорывается в сознание быстрее, чем я сбрасываю тяжесть глубоко сна.

Я смотрю в темноту, лежа совершенно неподвижно, пока в памяти не всплывает видео, на котором я бездумно отдаю свое тело человеку, не стоящему даже моего мизинца.

Моргаю и с трудом поворачиваю тяжелую голову из стороны в сторону в надежде понять, что это за место, но в сумраке различаю только очертания мебели и тонкую струйку света, льющуюся через щель в плотно задернутых шторах.

И этого достаточно, чтобы осознать до дрожи пугающий факт: я в незнакомом месте.

Дезориентированная, сажусь в кровати и на этот раз с облегчением вижу, что не обнажена, на мне шорты и футболка. Женские.

На этом облегчение заканчивается.

Сердце начинает биться быстрее, когда я пытаюсь предположить: новые они или принадлежат предыдущей девушке, которая так же, как и я, купилась на лживое благородство Руслана.

Нервно сглатываю и морщусь от боли в пересохшем горле.

Взгляд цепляется за бутылку воды и стакан на прикроватной тумбе, но я больше не поведусь на это.

— Я не собираюсь вредить тебе, — вдруг раздается глубокий мужской голос, и я застываю в полнейшей растерянности. — Вода чистая. Можешь проверить. Крышка не вскрыта.

Сжимаю покрывало в дрожащих кулаках. Да он издевается…

Стискиваю зубы.

Ненавижу.

Не успеваю подумать, просто хватаю бутылку и швыряю ее на голос, надеясь, что попаду в голову подонка, а когда вижу движущуюся тень, хватаю стакан и с криком, раздирающим горло, швыряю следом, но он бесполезно разбивается о стену.

И прежде, чем нахожу что-то еще, грубая рука толкает меня на кровать.

Я с визгом падаю, но не успеваю подняться, оказавшись под тяжестью крепкого тела… И я отказываюсь верить, что это Руслан.

Потому что не хочу разочаровываться в человеке, которому доверила самое дорогое.

Когда он нависает надо мной, я отворачиваюсь.

Сердце колотится в горле, дыхание частит.

— Просто к сведению, — низкий голос жаром врезается в щеку. — Еще раз попробуешь меня прикончить — сдохнешь здесь от голода и обезвоживания.

Все тело трясет, но я пытаюсь бороться… вот только сильные руки с легкостью обездвиживают и прижимают меня к твердой груди.

Нежность, с которой он погружает меня в кокон тепла своего тела, ощущается как самая горькая ложь.

Тяжело дыша, я поворачиваю голову и встречаюсь со жгучим взглядом карих глаз.

Надеюсь, в моих достаточно ненависти, чтобы он отравился.

— Не смей ко мне прикасаться! — шиплю и дергаюсь в попытке освободиться, но у меня недостаточно сил, чтобы противостоять ему.

Я прикрываю глаза и чувствую, как во мне закипает беспомощная злость.

А потом горячие губы Руслана прижимаются к моему уху, и его слова звучат слишком четко:

— По-моему, тебе нравились мои прикосновения. Можем посмотреть видеозапись, чтобы освежить твою память, как ты кричала и умоляла меня не останавливаться…

— Замолчи! — рычу сквозь слезы и из последних сил брыкаюсь. — Я ни слышать, ни видеть тебя не хочу! Ненавижу! Ненавижу! Нена…

Я внезапно оказываюсь на спине, дыхание застревает в горле, руки зафиксированы над головой, а тяжесть мощного тела выдавливает из меня весь воздух.

Пыхчу, хочу отвернуться, но Усманов ловит мой подбородок жесткими пальцами и заставляет посмотреть ему в глаза:

— Слышать и видеть меня тебе придется. И я постараюсь дать как можно больше поводов ненавидеть меня.

— За что? — надломлено спрашиваю, глаза застилает пелена отчаяния. И когда слезы срываются с ресниц, Усманов с нежностью ловит одну и размазывает влагу по моей щеке:

— На этот вопрос ответит твой брат, когда ты сообщишь ему, чьей стала женой.

__________

Мои дорогие, всех рада видеть в новой очень непростой и горячей истории, сразу скажу, все не так как может показаться на первый взгляд) Будем разбираться, погнали?) От вас очень жду лайков и поддержки в комах, вы же знаете, как это важно для меня и как ваше внимание, моих любимых читателей, вдохновляет на подвиги частых прод: вы радуете меня, а я вас)))))) Лю*)

2. Абстракция

Есть вещи, которые мы не должны хотеть. Которые должны презирать, и ни в коем случае не марать себя о них.

Но всегда есть исключение.

Одно маленькое. Дикое и невинное. Вызвавшее во мне интерес до того, как я смог бы предотвратить такой ход событий.

Черт возьми.

Я не должен был идти этим путем.

Но я совру, если скажу, что вопреки всем доводам рассудка не хотел этого.

Хотел.

Хотел ее.

И не только потому, что во мне тлеет жажда мести.

Не только потому, что я отсчитывал минуты, чтобы всадить нож в сердце своего врага.

Не только потому, что я хочу видеть его безумие.

Увы, я хотел эту девушку по совершенно очевидной причине, которую теперь уже никогда не озвучу.

Уперев локти в колени и сжав челюсти, смотрю запись на своем телефоне.

Звук выключен, но мне достаточно того, что я вижу.

Я не хочу отвечать на вопрос: нравится мне это или нет.

Но пока на видео мое тело вколачивается в податливую нежную плоть, в голове сами по себе воспроизводятся звуки, которые разогревают кровь.

Я слышу их тихое эхо.

Прерывистое дыхание, стоны, крики…

Я вижу непроизвольные реакции ее тела, которые она не могла контролировать, извиваясь подо мной, комкая в руках простыню и выгибаясь дугой.

Мои бедра раскачиваются так, что ее широко разведенные ноги каждый раз сжимают меня.

Девственница… ну конечно же, она была девственница.

И я прекрасно знал, что причиняю ей боль, но так и должно было быть, да?

Конечно же, блядь, да.

Я не должен был доставлять ей удовольствие, вот только нерациональная потребность подарить его была во мне с самого начала.

Жгучие противоречия даже сейчас от одного воспоминания змеями кишат в груди.

Я не должен был пробовать ее на вкус, не должен был подготавливать к боли…

Я должен был сделать все быстро и жестко: никакого удовольствия, чистая физиология.

Она всего лишь рычаг давления…

Но когда услышал, что ей больно, когда почувствовал это… потребность защитить, обезболить вспыхнула слишком ярко, помутила рассудок и затмила все.

Я заставил ее раствориться в этом моменте и не заметил, что растворился сам, наблюдая, как неумело она трогала себя, как маленькая упругая грудь подпрыгивала под футболкой в такт моим толчкам и как она, ярко кончив, запрокинула голову и потеряла сознание…

Я пересматриваю видео уже в десятый раз, будто пытаюсь разжечь презрение к своему поступку, но не я его должен испытывать.

А человек, которому я отправлю эту запись. Хватит оттягивать неизбежное.

Тапаю по экрану, чтобы отправить, блокирую и убираю телефон в карман джинсов.

Возможно, даже хорошо, что все сложилось именно так.

Пускай ублюдок знает, что ей было хорошо со мной, что она желала меня и отдала мне самое дорогое по собственной воле.

Иду в спальню, толкаю дверь и во мраке комнаты медленно приближаюсь к Дикарке.

Она спит.

Густые темные волосы беспорядочно разметались на подушке вокруг ее головы, словно мрачная корона из обсидиана на фоне бледной кожи.

Ровная линия дневного света, пробивающегося сквозь щель в шторах, падает на изгибы миниатюрного тела.

Тела, на которое я не должен был надевать вещи своей сестры.

Эта мысль ожогом врезается в плоть, но я отмахиваюсь от нее.

Вещи уже не имеют значения. Не должны иметь, но презрение, червем извивающееся в груди, говорит об обратном.

Сжав переносицу пальцами, качаю головой.

Чертов идиот.

Я должен был оставить ее голой, после того как снял с нее футболку, испачканную моей спермой, и не заботиться о комфорте.

Дело сделано, она на крючке.

Мне больше не нужно быть джентльменом.

Она в ловушке. И следует обращаться с ней соответствующе, а не выделять лучшую кровать в доме и тем более не пачкать одежду своей сестры… не осквернять ее память.

Но меня всегда привлекали неприятности. А Дикарка — олицетворение проблем.

Тяжело дыша, поднимаю взгляд на умиротворенное во сне лицо.

Пальцы зудят от глупой потребности стереть слой тональника, под которым она какого-то черта прячет свои веснушки.

Местами они проступают даже сейчас — там, где я держал ее лицо в руках.

Когда целовал.

Когда она упала в мои объятия, сломленная обманом.

Когда я размазывал ее слезы, как гребаный мазохист…

Искра гнева обжигает кожу.

Я должен сохранять самообладание.

3. Плевок

Сата лежит неподвижно, и только судорожный вздох сигнализирует о панике, надвигающейся на нее.

Она осторожно поворачивает голову из стороны в сторону, а я получаю нежданное садистское удовольствие оттого, что тайно наблюдаю за ней.

Как хищник, затаившийся в тени.

Дикарка медленно присаживается на край кровати, рассеянно рассматривает одежду на себе.

Оглядывается по сторонам. Морщится, когда сглатывает, и тут же замечает воду, которую я оставил на тумбочке.

Но пить ее не спешит.

Уголки моих губ слабо дергаются.

Осторожничает. Правда, поздновато для этого.

— Я не собираюсь вредить тебе, — выдаю свое присутствие. Сата замирает в полнейшей растерянности. — Вода чистая. Можешь проверить. Крышка не вскрыта.

Вижу, с какой силой она сжимает покрывало в дрожащих кулаках.

Все ее тело вытягивается по струнке и напрягается.

Секунда.

Две.

Три.

А потом она просто хватает бутылку и швыряет ее на мой голос.

Я с трудом уворачиваюсь от удара в голову, поднимаюсь на ноги, и Сата замечает мое движение.

Ее лицо искажается будто от боли, и она, не раздумывая, хватает стакан и с надрывным криком швыряет следом.

Я дергаюсь в сторону, стакан со свистом пролетает мимо уха и бесполезно разбивается о стену.

Какого, блядь, хера?! Совсем ебнулась?

Раздраженно повожу плечами и в два шага сокращаю расстояние до кровати.

Всего пара минут с ее пробуждения, а у меня уже целая гребаная проблема, которую я должен устранить, прежде чем эта истеричка доберется до очередного предмета и расшибет им мою голову.

Толкаю Сату, она с визгом опрокидывается на кровать и не успевает ничего сделать, потому что я придавливаю ее миниатюрное тело своим.

Она в ловушке. И ей это не нравится. Еще бы. Но плевать я хотел. Если не понимает по-хорошему…

Нависаю над ней, уперев локти по обе стороны от ее головы, вот только зараза отворачивается, стискивает челюсти и часто-часто дышит носом.

Такая реакция злит меня еще больше. Но это именно то, что нужно.

Склоняюсь ближе и тихо рычу ей в ухо:

— Просто к сведению. Еще раз попробуешь меня прикончить — сдохнешь здесь от голода и обезвоживания.

И это не пустая угроза.

Дом стоит в настоящей глуши.

Даже если ей хватит смелости или глупости сбежать, она быстро пожалеет о своем поступке и будет молиться, чтобы я поскорее нашел ее и не позволил сдохнуть от холода и опасностей, скрывающихся в этих лесах.

Сата упрямо молчит, ее тело колотит дрожь, но она не сдается и предпринимает еще одну слабую попытку оказать сопротивление. Неугомонная.

С легкостью перехватываю ее руки, перекатываюсь на бок и сгребаю Сату в охапку, прижимая спиной к груди.

Она дергается, пыхтит, но я лишь крепче притягиваю ее трепещущую фигурку к себе, с трудом напоминая себе не увлекаться.

Я бы вообще не прикасался к ней, но эта зараза не оставила мне другого выбора.

Тяжело дыша, она поворачивает голову, и я встречаюсь со злобно сощуренными глазами.

Ее гребаная дерзость отзывается звоном в моих натянутых нервах, херачит по басовой струне у меня в голове.

Если бы эта девушка могла убить взглядом, я был бы мертв.

— Не смей ко мне прикасаться! — шипит она и дергается изо всех сил в попытке освободиться. Слишком самоуверенно с ее стороны.

Медленно Сата прикрывает глаза, и я чувствую, что ее начинает трясти еще больше.

И что-то мне подсказывает — не от страха, а от невозможности выцарапать мне глаза.

Она бы этого хотела, знаю, и именно четкое осознание ее состояния разжигает желание поиграть с огнем.

Блядь! Никаких, на хуй, игр.

Ты должен помнить, что ненавидишь ее.

Втягиваю носом воздух и прижимаюсь губами к маленькому уху с раздраженным рычанием:

— По-моему, тебе нравились мои прикосновения. Можем посмотреть видеозапись, чтобы освежить твою память, как ты кричала и умоляла меня не останавливаться…

— Замолчи! — цедит она сквозь слезы, встряхивает головой и начинает брыкаться, выдыхая придушенные крики: — Я ни слышать, ни видеть тебя не хочу! Ненавижу! Ненавижу! Нена…

Дикарка бьет меня затылком прямо в нос, и мое терпение вмиг иссякает: переворачиваю заразу на спину, фиксирую запястья над головой и выдавливаю из нее придушенный всхлип тяжестью своего тела.

С-с-с-сука…

Пыхтит и сразу отворачивается, но я, перехватив запястья одной рукой, другой — ловлю ее за подбородок и заставляю посмотреть себе в глаза:

— Слышать и видеть меня тебе придется, — твердо произношу. — И я постараюсь дать как можно больше поводов ненавидеть меня.

4. Псы

Хлопок двери звенит эхом в тишине комнаты.

Я лежу с бешено колотящемся сердцем.

Силы покидают меня так же внезапно, как и тяжелый жар Усманова мое тело.

И я боюсь пошевелиться, только сейчас осознав, что сделала.

Я плюнула ему в лицо. И сделала бы это еще раз, но это не значит, что мне не было страшно. Было.

Усманов мог как минимум ударить меня и как максимум с легкостью перекрыть доступ кислорода.

Но вместо того чтобы ответить на дерзость… он ушел. Только это не умаляет моего страха. Потому что впереди пугающая неизвестность.

Зачем я ему? Для чего он записал видео? Почему хочет опозорить меня перед братом?

Слезы бесшумно текут из глаз.

Грудь вздымается в неровном ритме.

Прижимаю ладонь к солнечному сплетению и делаю медленный глубокий вдох.

Дыши, Сата, дыши.

Я пытаюсь. Но затуманенная голова не позволяет сосредоточиться. Из-за зашкаливающего адреналина все кружится. Зажмуриваюсь. Как в бреду…

Размытые воспоминания о поцелуях, горячих и страстных, близости полуобнаженных тел, о его ладони на моем шраме…

Распахиваю глаза с судорожным всхлипом.

Зрение расфокусировано из-за слез, и я тру ладонями веки. Делаю это с такой злостью, будто хочу стереть вместе с влагой все, что оказалось ложью.

Зачем я вообще думаю об этом? Теперь все пустое. Больше ничего не имеет значения.

Все, что было между нами, — как я думала, искреннее — оказалось обыкновенной грязью. Я и есть грязь. И мне не отмыться. Последствия моей глупости въелись в самые кости.

Повернувшись на бок, подтягиваю колени к груди. Всхлипываю, утираю предплечьем лицо и часто-часто моргаю.

Нужно успокоиться. Плохое уже случилось. Теперь необходимо взять себя в руки и разведать обстановку.

Я не слабая. И буду бороться, пока есть силы.

По крайней мере, я сделаю все от меня зависящее, чтобы моя жизнь не досталась этому подонку так же легко, как и тело.

Это была ошибка, о которую я обожглась достаточно сильно, чтобы моя наивность прогорела до холодных углей. Больше он от меня ничего не получит.

Дыхание все никак не получается выровнять, мне не хватает воздуха в легких, но я стараюсь себя отвлечь, даже не хочу думать о приступе… ведь у меня нет лекарства.

Осторожно сползаю с кровати, но выпрямляться не спешу, голову ведет, уперевшись ладонями в матрас, я какое-то время так и стою, и только когда чувствую уверенность, распрямляюсь в полный рост.

Вдох. Выдох. Вдох. Я справлюсь.

Пошатываясь, подхожу к окну и резким движением распахиваю шторы.

\Свет больно ударяет по заплаканным глазам, и я инстинктивно зажмуриваюсь.

А когда зрение проясняется, сердце подскакивает к горлу.

Судорожно бегая глазами по открывшемуся виду, я с трудом сдерживаю новый порыв отчаяния: все, что я вижу с высоты второго этажа, — это сплошной, бесконечный лес.

Еловое море расстилается до самого горизонта, и среди деревьев нет ни единого намека на цивилизацию.

Надежда на то, что я выберусь отсюда, меркнет.

Куда он меня привез?

Отпустив шторы, медленно пячусь, паника с новой силой накрывает меня, и я, споткнувшись о собственные ноги, падаю.

От удара спирает дыхание в горле.

Тупая боль вспыхивает в руке, и мне требуется время, чтобы найти в себе силы подняться.

Шипение срывается с губ, когда я с трудом поднимаюсь с четверенек, и тут мой взгляд цепляется за кожаный диван у бревенчатой стены. Рюкзак.

Боль забыта.

Срываюсь с места, дрожащими руками хватаю его и начинаю остервенело рыться внутри.

Пальцы нащупывают прохладный металлический баллончик, и внезапное облегчение срывается с губ истеричным смешком.

Вынимаю ингалятор, встряхиваю и, вставив мундштук в рот, нажимаю на клапан и глубоко вдыхаю содержимое. И еще раз.

Умиротворенно прикрываю глаза.

Рука с лекарством безвольно опускается, а я сижу и прислушиваюсь к себе.

Новая искорка надежды вспыхивает внутри. По крайней мере, я смогу предотвратить приступ и контролировать свою уязвимость.

Убрав баллончик в рюкзак, застегиваю его и вешаю себе на спину.

С минуту еще сижу, ожидая, когда воздух будет без дискомфорта проникать в легкие, вытираю вспотевшие ладони о бедра.

У меня нет ни малейшего понятия, что делать. На мне минимум одежды и нет обуви. А за окном глубокая осень и заморозки. Но одно я знаю точно: сидеть в этой комнате я не хочу.

И мне плевать, что при свете дня она выглядит уютной, если это слово вообще вяжется с чучелами голов животных на стенах.

Стильный охотничий домик с большой деревянной кроватью и камином. Но мне неприятно здесь абсолютно все. Потому что я не гость.

5. Манты

Если это какой-то сюр или розыгрыш, ущипните меня.

Возможно, я просто схожу с ума и уже потеряла связь с реальностью — иначе не могу объяснить, почему я сижу за обеденным столом вместе со своим похитителем и смотрю,как он без тени душевных терзаний ест манты, пролистывая что-то в телефоне.

Пока я таращусь на него, вся взвинченная, будто под задницей насыпали раскаленные угли, и даже аромат еды под носом не в силах меня отвлечь.

О какой еде вообще может быть речь?

За последние двадцать четыре часа — или сколько уже прошло? — я распрощалась со своей фамилией и девственностью, оказалась втянута в грязную игру и, что хуже всего, видела ту проклятую запись, которая предназначалась моему брату.

Ну а потом меня накачали таблетками и увезли в какой-то дремучий лес, где теперь удерживают силой!

И я не знаю, что ждет меня дальше.

Ах да. Усманов предложил начать «все сначала», вот так просто, вытряхнув меня из ватников и фуфайки и усадив за стол как тряпичную куклу.

Будто я не плевала в его проклятое лицо.

Будто не пыталась сбежать.

Будто не мечтаю расшибить ему голову. Особенно сейчас.

Но… этот подонок пообещал мне дать ответы после того, как мы «потрапезничаем».

Так что я сдерживаюсь из последних сил.

Однако учитывая новые обстоятельства — три мохнатых монстра за дверьми — мне действительно стоит сохранить жизнь этому ублюдку.

Если я не хочу встретить конец в до отвращения шикарных апартаментах, ведь, переступи я порог без непонятных команд, которые знает человек напротив, меня тупо сожрут громадные твари.

Но и верить, что мне вернут свободу, было бы наивероятнейшей глупостью. А что еще мне остается?

Замкнутый круг. И эта беспомощность в равной степени пугает и бесит.

Внутри такой мандраж, что, даже если бы мой желудок свернулся в узел от голода, я бы этого не заметила.

Руслан доедает и удовлетворено откидывается на высокую спинку стула, вытирая рот салфеткой, при этом не отрываясь от своего долбаного телефона.

— Теперь ты расскажешь, что тебе от меня нужно? — нетерпеливо выплевываю каждое слово.

— Для начала поешь, — лениво замечает он, все еще не поднимая глаз от экрана. — От твоего трупа мне точно не будет выгоды.

Колючее раздражение расползается зудом под кожей.

Схватив вилку, демонстративно громко втыкаю ее в остывшие манты, откусываю тесто вместе с сочной начинкой, которая мгновенно стекает по подбородку.

Руслан решает посмотреть на меня ровно в тот момент, когда я нарочито небрежно вытираю рот тыльной стороной ладони, прожигая его свирепым взглядом.

Феерия вкуса взрывается во рту и тут же гаснет от тонны злости и желания выплюнуть все в красивое чопорное лицо напротив.

Но я заставляю себя проглотить.

— Я ем. Можешь начинать, — цежу сквозь зубы, запихиваю в себя огромный кусок и агрессивно двигаю челюстями, совершенно не беспокоясь, насколько по-варварски выгляжу.

И судя по тому, как губы Руслана кривит злая ухмылка, я делаю все правильно.

— Для начала нам нужно обсудить некоторые правила твоего проживания здесь.

Проживания?! Он думает, я на курорте?

Тяжело сглатываю и втягиваю носом воздух.

— И что за правила? — зло интересуюсь, стискивая в кулаке вилку.

Руслан медленно опускает на нее взгляд, и ухмылка на его лице становится мрачнее.

— В первую очередь не делать глупостей, — спокойно произносит он, возвращая ко мне темные глаза.

Моя грудь вздымается от возмущения.

— Всадить эту вилку тебе в глотку будет считаться глупостью?

— В том числе.

Ухмылка становится шире, и использовать вилку не по назначению хочется еще больше.

Ненавижу… Как же я ненавижу его!

— Допустим, я не буду совершать глупостей и выполню все твои условия, что потом? Отпустишь меня? — выдаю нервно. — Или какие у тебя планы? Сколько я должна просидеть под замком? Неделю? Несколько месяцев? Годы? Или, может, ты просто избавишься от меня, когда я тебе надоем? Давай, — вскидываю руки, бросив вилку на стол, а потом впиваюсь пальцами в толстенную столешницу и подаюсь вперед, оскалившись: — Удиви. Что меня ждет? Я ведь все равно не скажу никому, потому что я долбанная пленница!

Усманов хмыкает, стирая большим пальцем ухмылку с губ, прежде чем заявить на полном серьезе:

— Ты не пленница, Сатаней. Ты моя жена.

Жестокое напоминание о еще одной моей глупости прилетает пощечиной по лицу.

Жена. В теперешних реалиях от этого статуса у меня кровь застывает в жилах. Он ведь это несерьезно?

— Я тебе не жена, это фиктивная роспись, — шепчу с дрожью в голосе.

— Документы свидетельствуют о другом.

Качаю головой.

6. Голодовка

Думаю, мне стоит преподать тебе урок, Дикарка.

Его мрачные слова бьют током. Паникой проносятся в голове и рассыпаются искрами по нервным окончаниям.

Тяжело сглатываю, когда Руслан слишком спокойно встает из-за стола.

Он же не собирается из-за какой-то тарелки ударить меня?

От этой мысли сердце затягивает воронка страха и сдавливает его. Так сильно, что оно вот-вот перестанет биться.

Из последних сил я сдерживаю желание сбежать и спрятаться от него, во-первых, потому что не могу позволить почувствовать этому человеку мой страх от одной брошенной угрозы, а, во-вторых, он все равно до меня доберется.

Я в ограниченном пространстве, на его территории. А за пределами дома меня ждут собаки-оборотни и темный лес как в страшной сказке.

Поэтому я стою и, пытаясь не выдать дрожь в теле, слежу, как небрежно он отодвигает осколки тарелки кроссовкой.

Закончив, Руслан поднимает на меня взгляд и смотрит, осуждающе покачивая головой и цокая языком.

— Тебя явно не учили с уважением относится к еде.

Ох, конечно. Это тот тип психа, который любит поиграть, прежде чем задушить и избавиться от наскучившей игрушки.

Я делаю ровный вдох и окидываю кухню быстрым взглядом, надеясь найти что-нибудь подходящее для защиты.

И когда останавливаюсь на двух саблях, перекрещенных на стене, слышу завуалированную угрозу.

— Очень глупо с твоей стороны отказываться от взаимовыгодного сотрудничества.

Нервно дернув головой, медленно возвращаю взгляд к Руслану.

Он достает из кармана пачку сигарет, не глядя на меня.

— Я мог бы запереть тебя на псарне с миской воды или посадить на цепь в лесу, возможно, тогда бы ты была более сговорчива, — размышляет вслух этот ненормальный, сжав сигарету зубами.

Он прикуривает, запрокидывает голову и, выпустив тонкую струйку сизого дыма, продолжает:

— Но я выделил тебе хорошую комнату, принес вкусную еду и воду. У тебя есть все условия для комфортного проживания. — Еще одна затяжка и Руслан подытоживает, даже не смотря в мою сторону. — Подумай об этом. Надеюсь, когда я вернусь, ты сделаешь работу над ошибками.

Стряхнув пепел в обломки тарелки с едой, он накидывает на голову серый капюшон толстовки.

Сердце неровно подпрыгивает внутри.

Колючий жар ползет по спине, сигнализирует об опасности, но мгновенно все внутри замерзает под воздействием холодного облегчения: Руслан проходит мимо и скрывается за дверью, оставляя после себя лишь тяжелый запах дыма.

Я инстинктивно пячусь, чтобы он не попал в мои легкие, и врезаюсь бедрами в кухонный гарнитур.

Даже не вздрогнув, стою в полнейшем ступоре и смотрю прямо перед собой, будто ожидаю, что Руслан вернется и задушит меня этим дымом.

Отбросив от себя эту мысль, собираюсь выйти из кухни, но останавливаюсь, бросив взгляд на беспорядок под ногами.

Закусываю нижнюю губу. Хмурюсь.

Может быть, стоит убрать за собой… но я тут же запрещаю себе даже думать об этом.

Это мой протест, ответ на то, что Усманов удерживает меня силой и хочет использовать против моего брата.

Никогда. Никогда я не сдамся из-за куска вкусной еды. Я буду бороться, даже если ради этого мне придется голодать.

Если бы я только знала, что такое голод…

Через сутки мой воинственный настрой дает первую осечку.

Дом, охваченный холодом и тишиной, нарушаемой лишь моими шагами, криками отчаяния и урчащим желудком, самым жестоким способом возвращает меня к реальности, где базовые потребности, а точнее, их отсутствие, превращают меня в дикого зверька, рыскающего в поисках хотя бы малейшей крошки съестного.

Но к моему ужасу дом стерилен. Кроме мебели и предметов интерьера здесь нет ничего! Даже посуды на кухне, а огромный холодильник абсолютно пуст и вообще не подсоединен к электропитанию.

Бред какой-то…

Я подхожу к раковине, открываю воду и, наклонившись, пью прямо из-под крана. Пью, пока меня не начинает тошнить, а потом, ухватившись за края раковины, нависаю над ней в попытке перевести дыхание.

Вдохнув побольше воздуха, обдаю лицо прохладной водой и несколько секунд стою, не шелохнувшись, сжимая кран в дрожащих пальцах, и только потом закрываю его и выпрямляюсь.

Зачесываю волосы на макушку и, зажмурившись, стискиваю их до жжения на коже головы. Оскаливаюсь.

Я смогу это сделать. Я вынесу все пытки и голодовку. Я смогу. Смогу. Всевышний… мне лучше сделать это, иначе я дам своему врагу все, чего он ждет от меня.

Медленно выдыхаю и выпускаю волосы.

Руки безвольно повисают вдоль тела, я чувствую себя такой слабой…

Открыв глаза смотрю на остатки мантов на полу.

Но, покачав головой, ухожу прочь.

Этот больной подонок дал понять, что я нужна ему живой, значит, придет и принесет еды. И лучше бы ему это сделать, иначе я превращусь в животное, и, когда он вернется, я загрызу его.

7. Выбор

Я чувствую себя пустой оболочкой, но даже она улавливает подвох, витающий в воздухе, подобно запаху гнили.

И где-то глубоко в душе начинает пульсировать осознание: гнусный подонок будет дрессировать меня как одного из своих псов.

А я не уверена, что у меня хватит сил бороться в таком состоянии. Для меня сейчас даже просто стоять — подвиг.

Поэтому, когда Руслан выдвигает соседний стул и хлопает по нему ладонью, как бы приглашая присесть, я с трудом подхожу и сажусь на предложенное место.

И в этот момент особенно остро ненавижу слабость в себе, из-за которой он слишком быстро получил то, что потребовал.

На подкорке сознания бьется протест, требуя, чтобы я сопротивлялась, но я не могу: голод истощил силы, и мне придется проиграть эту битву, чтобы поесть, окрепнуть и получить шанс на борьбу в будущем.

Привстав и взявшись за боковые рамы, разворачиваю стул, чтобы подвинуться ближе к столу, но у меня ничего не выходит, и я падаю обратно.

Опускаю взгляд и вижу, что черный кроссовок уперся в одну из ножек.

Медленно поднимаю голову и смотрю на Усманова сквозь завесу небрежно упавших на лицо волос.

Боюсь, у меня не хватит сил даже поднять руку, чтобы откинуть пряди, поэтому делаю вид, что они мне нисколько не мешают смотреть на парня, которого я презираю всем своим нутром.

Я не буду показывать немощность перед ним, это было бы слишком опрометчиво.

Во рту чудовищно сухо, и я не могу высказать вслух все, что думаю о человеке рядом, а мне бы стало чуточку легче, если б я могла выпустить яд, который он вырабатывает в моей душе одним своим видом.

Руслан чуть приподнимает козырек кепки, и его темные глаза впиваются в меня.

Он подается вперед и, протянув татуированную руку, осторожно, можно сказать, бережно, отводит спутанные волосы от моего лица.

Я ненавижу мнимую заботу его жеста.

Мне отвратительны его прикосновения.

Вот только при этом Усманов позволяет аромату своего парфюма проникнуть в мои изголодавшиеся по запахам ноздри.

Абсурдно, но пахнет он хорошо, даже несмотря на то что его присутствие вызывает у меня чувство тошноты.

В том же тягучем молчании Усманов вальяжно откидывается на громоздкую спинку стула и устраивается поудобней, широко расставив ноги и положив татуированную ладонь на стол.

Его пальцы начинают медленно постукивать по столешнице, издавая глухой, раздражающий звук превосходства.

Все в нем кричит, что он хозяин положения и ему это доставляет удовольствие.

Пока во мне под тяжелым бессилием закипает злость. Жаль, ее недостаточно, чтобы выцарапать его нахальные глаза или откусить пару пальцев, если он еще раз попробует прикоснуться хоть к какой-нибудь части меня.

Руслан прищуривается.

— Что, по-твоему, ты делаешь?

Пошел ты!

Мое дыхание громкое. Сбивчивое.

— Убери ногу, — с трудом заставляю свой язык пошевелиться, и тут же морщусь, испытывая потребность смочить горло.

Взгляд сам по себе перемещается к контейнеру с супом, пар дразняще клубится, и у меня начинает невыносимо сосать под ложечкой.

Рука тянется за едой, прежде чем мозг успевает отдать команду, но стул, на котором я сижу, внезапно отъезжает вместе со мной назад.

Раздражение вспыхивает еще острее, и я бросаю на своего мучителя злобный взгляд.

— Дай мне поесть! — требование срывается с пересохших губ, но это лишь вызывает на самодовольном лице кривую усмешку.

— Скажи «пожалуйста».

Моя грудь вздымается, злость внутри разгорается буйным пламенем.

— Мне вот интересно, — вдох-выдох, — ты родился таким ублюдком или это приобретенное?

Усманов отпускает сдержанный смешок.

— Понравилось голодать? — произносит с издевкой, а я не могу ничего поделать с промелькнувшим страхом, что за мою дерзость он снова оставит меня без еды. — Еще одна попытка, Дикарка.

Сглотнув вязкую слюну, пытаюсь дышать, но воздуха в его присутствии катастрофически не хватает.

От нехватки кислорода начинает кружиться голова. Или все же от голода.

И только когда разумной части меня удается достучаться до помутневшего сознания, я позволяю унизительному шепоту сорваться с языка:

— Пожалуйста.

Мрачное удовлетворение вспыхивает в его темных глазах, но этот блеск слишком быстро исчезает под холодным равнодушием.

Взяв ложку, Усманов берет контейнер, но вместо того чтобы подвинуть еду ко мне, подтягивает к себе.

Мои глаза широко распахиваются от непонимания, которое слишком быстро сменяется возмущением.

— Я же сказала ПОЖАЛУЙСТА! — выпаливаю и из последних сил хватаюсь за край стола, чтобы встать, но Руслан, подцепив кроссовкой ножку, дергает мой стул на себя.

— Умница. А теперь будь такой же хорошей девочкой и открой свой дерзкий ротик.

8. Бесишь

Холод впивается в позвоночник и тяжелыми мурашками расползается по обнаженному телу, но я заставляю себя сцепить зубы и с достоинством пройти испытание.

Усманов медленно сгребает халат в кулак, опускает его себе на колени, и даже не пытается отвести нахальный взгляд, облапывая меня им.

Моя грудь ходит ходуном, пока я пытаюсь наполнить легкие воздухом и не рухнуть в обморок.

Хотя последнее было бы кстати, чтобы избежать унижения, пламенем разъедающего кожу.

Сильнее всего горит шрам от ожога — ему ублюдок уделяет особое внимание.

Будто наслаждается каждой секундой моего позора.

Уголок его губ самодовольно дергается, а я стискиваю кулаки и прижимаю их к бедрам.

— Видел бы сейчас тебя твой брат, — хмыкает Усманов, и я вздрагиваю от того, с какой силой эти слова ударили меня. — Как думаешь, он бы одобрил твой выбор?

Не ведись, Сата. Не нужно.

Шумно вдыхаю воздух через нос. Ногти сильнее впиваются в ладони.

Он ждет, когда я поддамся эмоциям? Хочет, чтобы я набросилась на него и придушила? Или сбежала, как трусливая мышь?

Больше не раздумывая, делаю шаг вперед, хватаю контейнер и трясущимися руками подношу его ко рту, заставляя себя абстрагироваться от дурацкого дешевого спектакля.

Сырный аромат обжигает нос, я делаю глубокий вдох, позволяя парам проникнуть глубже… вскружить голову.

Еще один судорожный вдох — и колени подкашиваются, я плюхаюсь на стул, немного расплескав суп.

Я знаю, чувствую, что Усманов наблюдает за мной зудящей помехой на краю зрения.

Помехой, которую мне хочется ударить, чтобы она исчезла, но сейчас это невозможно.

Он не исчезнет.

И мне придется играть по его правилам.

Но я желаю, чтобы его фантазия о том, как я ползу за ложкой, которая валяется на полу, застряла в его глотке комом.

Приникнув губами к краю контейнера, касаюсь теплой гущи и с тихим протяжным «м-м-м» вливаю в себя часть бульона. Глоток, еще и еще — и постепенно все вокруг перестает существовать.

Я растворяюсь в моменте.

Насыщенный кремово-сливочный вкус плавно растекается по языку. Восхитительно и нежно.

Кажется, за время голодовки вкус еды стерся из моей памяти, но прямо сейчас он взрывается яркими вспышками.

Теплый, почти горячий бульон скользит по горлу, обволакивает желудок, наполняя меня блаженством, и тело оживает.

Со стоном прикрываю глаза, смакуя мягкость сливок и солоноватость сыра.

Еще немного отхлебываю, наплевав на манеры.

Все мое существо наполняется невероятной эйфорией.

Так вкусно, что желание расплакаться подкатывает к горлу, но я запиваю его очередным глотком.

Я не хочу, чтобы блаженство заканчивалось. Я в дурмане, пусть и кратковременном. И полностью отдаюсь моменту, пока постепенно восхитительный вкус не разбавляет горьковатый привкус унижения.

Стоит только представить, как я выгляжу со стороны. Жалкая. Трясущаяся и продажная, как голодная крыса. И волшебство рассеивается самым жестоким образом…

Я предала саму себя из-за миски еды, вместо того чтобы продолжить держать оборону.

Разозлившись, вливаю в себя слишком много и, неудачно вдохнув, давлюсь.

Кашель вырывается из горла, слезы брызгают из глаз, и контейнер едва не выскальзывает из рук на стол.

— Не спеши, — слышу мягкое предупреждение мучителя и чувствую прикосновение теплой руки к моему запястью.

Мгновенно отскакиваю и оскаливаюсь, как дикий зверек:

— Отвали! Не смей меня трогать!

В глазах Руслана вспыхивает что-то злобное и пугающее, челюсти опасно напрягаются, и сквозь зубы раздается неодобрительное рычание:

— Следи за своим поведением, Дикарка.

— А то что? — Словно не вопрос срывается с языка, а ядовитый плевок.

Усманов опускает взгляд на мою вздымающуюся грудь, и лишь собрав всю волю в кулак, я не пытаюсь прикрыться руками. Это только бы позабавило ублюдка.

— Оставлю место твоей фантазии, — самодовольно бросает Руслан, возвращая взгляд к моему лицу. — Ешь.

Горло сдавливает узлом.

Он все испортил, оставив у меня во рту только горький привкус.

Поэтому решив не огрызаться, снова беру контейнер с супом и пью оставшееся так быстро, что излишки проливаются мне на подбородок и капают на грудь, снова напоминая о неподобающей наготе.

Впрочем, в новых реалиях больше нет «хорошо» или «плохо», есть только борьба за собственную жизнь, жестокая, унизительная, и тернистый путь к свободе.

Удовольствия от еды больше нет. Теперь я хочу просто наполнить желудок и удалиться с гордо поднятой головой.

Возвращаю на стол пустой контейнер и вытираю рукой рот, а следом и пару капель с груди, чувствуя, как пальцы вздрагивают от соприкосновения с обнаженной кожей.

9. Ненависть

— Это ты меня бесишь, — огрызаюсь сдавленно, чувствуя, как руки трясет от собственного веса, а безжалостные эмоции точат грудь.

Кажется, я схожу с ума…

— Чокнутая, блядь. — Резкий смешок наполнен отчаянием и врезается мне в ухо как плевок кислотой. — Ты не умеешь вовремя затыкаться, да?

Рот с трудом открывается и закрывается, пока я пытаюсь надышаться, но из-за грубой хватки ублюдка, которая не ослабевает, шок сдавливает горло.

Только я все равно пытаюсь дышать.

И у меня получается, хоть я и не ощущаю облегчения в груди.

Не ощущаю поступающего в легкие кислорода.

Просто знаю, что он есть.

Это не приступ и даже не его предвестник.

Видимо, организм просто запутался в потрясениях и больше не понимает, как на них реагировать.

Я не задыхаюсь, и внезапно сожалею об этом. О том, что дышу. Так бы происходящее дерьмо закончилось быстро и безболезненно.

— Ты ведешь себя неразумно, Сатаней. Бесполезно бороться. Я все равно тебя сломаю, — шепот, как мрачная рука из тени, тянется к моему горлу и сдавливает его холодом обещания. — Это всего лишь вопрос времени.

Судорожный вдох и медленный выдох.

— Тогда тебе придется подождать, — отвечаю очень тихо, но Усманов слышит, и когда его пальцы чуть ослабляют хватку, висок царапает короткий смешок, а я с рычанием хватаюсь за его штаны и встаю на колени.

Тяжело дыша, поднимаю взгляд, насколько мне позволяет его вновь усилившаяся хватка в волосах.

Смотрю исподлобья, бросая подонку еще один вызов.

— Думаешь, сможешь справиться со мной?

Он молчит, приблизив лицо ко мне, хладнокровное, точно каменное. Но во взгляде пылает опасность.

— Тебе придется очень постараться, потому что у моей ненависти больше нет границ. Мне плевать. Что бы твой извращенный мозг ни сделал со мной. Я выдержу все, понял?

Я испытываю его. Нарочно тычу палкой в ублюдка, зная, что в ответ может последовать наказание.

Но сейчас мне действительно плевать на последствия.

Возможно, я даже хочу, чтобы он причинил мне боль.

Но больше всего я хочу, чтобы он ушел.

— Хватит меня раздражать, — бросает он жестко, будто команду, но я не его дрессированный пес. И никогда им не буду.

— Это меньшее, что я могу сделать.

Усманов смотрит на меня так, будто я жалкое насекомое, которое он жаждет раздавить, но почему-то медлит.

А у меня только одно оружие — моя ненависть, и я продолжу сражаться.

И пускай плечи отяжелели от внезапной усталости, я продолжу пялиться на ублюдка с вызовом, пока он раздумывает, что со мной сделать.

Я вижу черные мысли, клубящиеся в его горящих мраком глазах, чувствую в ровном тяжелом дыхании и жаре, исходящей от его тела, что грозовое облако намерено поглотить меня.

Возможно, у меня просто разыгралось воображение, плевать.

Я чувствую, как его отвращение сочится из пор. И оно вызывает яростное желание врезать ему так, чтобы из его искривленного и неуместно красивого рта хлынула кровь.

Склонив голову, Усманов, будто читает мои мысли, разглядывает мое лицо с отравляющим любопытством, а потом вдруг сжимает затылок и так резко притягивает меня к себе, что я едва успеваю выставить руки и упереться в его бедра, чтобы сохранить дистанцию.

— Ты гребаная отрава, — хриплый шепот обжигает губы горячим дыханием. — Но я выпью тебя до последней капли, Дикарка. Достану из тебя всю ебаную дерзость и раздавлю. Возможно, сломать тебя будет сложнее, чем я думал. Но вперед, дикая, — Усманов оскаливается с греховным вожделением и дергает мою голову за волосы назад, силой опуская меня ниже и нависая надо мной проклятой тенью. — Испытай меня — и тогда, я обещаю, ты узнаешь, что такое настоящая ненависть. От которой выкручивает кости, будто в тебе живет сущность, пожирающая изнутри. Сопротивляйся сколько хочешь, тебя это не спасет, я все равно доберусь до твоей глотки и волью в нее такую ненависть, что она разорвет тебя в клочья.

Его слова пугают меня сильнее, чем я бы посмела себе признаться.

Колючий озноб впивается в позвоночник, вызывая желание содрать это отвратительное ощущение.

И я делаю это единственным доступным мне способом.

— Меня тошнит от твоих пустых слов! — шиплю, глядя прямо в его ужасающие темнотой глаза. — Ты мне отвратителен.

Это последнее, что я успеваю произнести, прежде чем Усманов рывком ставит меня на ноги.

Ахнув от неожиданности, распахиваю глаза и тут же чувствую, как горло сжимают цепкие пальцы.

Одним движением Руслан толкает меня к холодильнику, заставляя прижаться обнаженной спиной к прохладному металлу.

Горячее тело наваливается на меня, давит, а губы замирают в миллиметре от отравляющего поцелуя.

Усманов смотрит на меня так, будто хочет влить ненависть, о которой только что говорил, мне в рот прямо сейчас.

10. Дикая кошка

Мое тело будто охвачено огнем, и я с рычанием в горле вырываюсь на улицу, быстро спускаюсь со ступеней и замираю, подставив лицо под хлещущие капли дождя.

Дыхание перехватывает от резкого перепада температур. Но именно это мне сейчас нужно. Жаль, что холод не помогает остудить жар изнутри.

Сука… Как же так-то, а?! Какого хера я ведусь на гребаные провокации? Какого хера она каждый раз открывает свой ебаный рот и бесит меня?

Она пыталась кусаться, когда я приказывал заткнуться. Чертова дикая кошка должна была есть с моих рук, но она предпочла сбросить шкуру.

Горький смешок срывается с губ. Раздражает пиздец как.

Но, что хуже всего, она возбуждает самую темную часть меня, заставляя зверя внутри срывать цепи. Может, девчонка не осознает, что делает, не уверен, что она сильна в манипуляциях, слишком наивна и неопытна, но все, сука, попадает четко в цель.

Рядом с ней стены принципов и контроля дрожат как от землетрясения. Рядом с ней зверь во мне рвется наружу. Требует, чтобы я утолил голод. Но этого, блядь, больше не будет. Эта сучка не станет моей зависимостью и тем более не станет той, кто усмирит моего зверя.

Однако чертова Дикарка разжигает внутри войну, и порой мне приходится с трудом держать оборону.

Эта зараза дышит ради того, чтобы меня выводить. Упрямая дрянь. Я же, блядь, вижу, что она нарочно испытывает мое терпение. Точно так же, как пытается скрыть чертов страх под гнилью презрения.

Она презирает меня. И это все, за что мне стоит цепляться.

А еще она хороший боец, и меня это как следует возбуждает.

Глупая девчонка даже на грани голодного обморока нашла для меня порцию жгучей ненависти.

Возможно, Сата старалась бы меньше, знай она, какой для меня это деликатес.

Ее ненависть помогает мне держаться изначального плана. И я был не против, когда она скармливала ее монстру, которого видела во мне.

В каждом ее взгляде я вижу отражение чудовища, которое ее унижает. Отчасти так и есть. Но если бы она не пыталась противостоять, ее жизнь была бы куда более сносной. И моя тоже.

Правда, путь уже выбран. И он будет непрост. Главное, по дороге к желаемому не забывать, что я не имею права хотеть девушку, в которой течет кровь убийцы моей сестры.

И все же я жажду запретного. Как гребаный мазохист. И это отравляет меня изнутри, потому что часть сознания осознает фатальность подобного желания.

Оно противоестественно, чужеродно, опасно. Как смертельный вирус, попавший в кровь.

Моя грудь вздымается и опускается. Меня трясет, а ладони до сих пор горят от ощущения мягкой кожи под ними...

Стискиваю кулаки до хруста в костяшках. Сука…

Ее было бы легко сломить, тонкую, словно крылья бабочки.

Мне бы не потребовалось много усилий, чтобы смазать пыльцу и лишить ее возможности летать.

Стоило поступить именно так.

Но незнакомая, новая часть моего сознания останавливает меня от жестокости, которую мне следует проявить для более быстрого достижения цели.

Открываю рот и делаю глубокий, яростный вдох, позволяя каплям дождя упасть на язык, чтобы смыть привкус отвращения к самому себе.

Я понимаю, что происходит, и это бесит больше всего. В моей голове хаос, а я ненавижу бардак.

Слышу, как по грязи шлепают тяжелые лапы, и только потом чувствую запах мокрой собачьей шерсти.

Вдыхаю его как антидот от нежного запаха Сатаней.

Хочу вытравить из себя каждую ебаную молекулу ее аромата. И благодаря вони сырой псины мне это удается.

Собаки топчутся вокруг и скулят, огрызаются друг на друга и тычутся носом в мои сжатые кулаки. Но я не обращаю на них внимания. Мне нужно остыть.

Я взбешен, сука, до такой степени, что, кажется, капли дождя шипят на коже, будто дьявола окропляют святой водой.

Терпение почти лопнуло, и мне следует убраться отсюда, чтобы не допустить очередной глупости.

Но стоит для начала кое с кем поговорить — с тем, кто поможет остудить разум.

— Ие! (Место!) — грубо бросаю псам, и они, обиженно скуля, перестают меня преследовать.

Засунув руки в карман толстовки, двигаюсь вглубь леса. А в голову снова лезут мысли о дикой кошке.

Она так дразнила, что передавить ее горло было чертовски соблазнительной идеей, но я не убийца.

Мне отвратительно даже то, как я отношусь к ней сейчас, но это часть плана, от которого меня самого ломает, только она никогда не узнает об этом.

День, когда я признаюсь Сатаней в своих чувствах, станет моим последним.

11. Ямауба

Разочарование и злость бьются пульсом в висках. Остро. Невыносимо.

Наплевав на тропу, пробираюсь через лес.

Козырек натягиваю на затылок.

Шиплю, раздвигая еловые ветви руками: они царапают лицо, иголки впиваются в кожу. Похуй вообще. Не останавливаюсь.

Мышцы работают на износ. Хочу выжечь из себя ебаное разъедающее пламя противоречий.

Выбираю самый длинный путь до избы Ямаубы.

Она поможет мне заглушить жгучий хаос в голове.

По крайней мере, когда я был маленьким и у меня случались приступы мигрени, только Мана могла меня спасти от них травами и колыбельными.

Жаль, что болезнь моей матери вылечить оказалось ей не под силу, как и современной медицине.

Мать зависима от алкоголя. Особенно ее состояние ухудшилось после потери Алисии.

Поэтому последний год она постоянно живет в рехабе.

Но если мать нашла свое спасение в алкоголе, мой выход — месть.

И я еще никогда не был к ней так близок.

Ничто не должно мне помешать.

Я не позволю.

Даже своему зверю, который предает меня, вгрызаясь в порочную плоть клыками, когда видит эти большие глаза на фоне россыпи золотых веснушек.

Сука. Опять она.

Дергаю головой, встряхивая мокрыми волосами, выбившимися из-под кепки.

Провожу ладонью по мокрому лицу, смахивая капли дождя. Мокрый насквозь.

В кармане вибрирует телефон — игнорирую.

Кроссовки постоянно вязнут в мокрой земле и грязном мху, но не это выматывает меня, а то, что творится внутри.

Если бы сейчас кто-то спросил меня, что такое ад, я бы засунул его в свою грудную клетку и сжег там к чертовой матери.

Наконец среди деревьев вижу многоскатную разноуровневую крышу минки, которую построил дядя с учетом наших погодных условий специально для Ямаубы, когда перевез ее в Россию.

Чтобы частичка родины всегда была с ней на чужой для нее земле.

В городе жить она наотрез отказалась, поэтому он создал для нее маленькую Японию на двадцати сотках земли посреди елового леса своей загородной резиденции.

Энгава блестит от капель дождя.

Моя нога замирает над первой ступенью.

Опускаю взгляд.

Кроссовки все в грязи.

Тяжело вздохнув, снимаю их и оставляю внизу вместе с носками, ноги все равно промокли, так что ступаю босой.

Иду под низким свесом крыши, которая простирается далеко за границы веранды.

Раздвижные двери открыты. Мана любит запах дождя. В еловом лесу он другой.

В доме играет традиционная японская музыка, возвращая меня в детство.

Каждый раз так.

Возможно, потому, что в последние годы я здесь нечастый гость.

Этот дом… он напоминает мне о сестре.

Маленькими мы часто гостили у нашей Ямаубы.

Так она сама себя называет, в Японии это сказочный персонаж, кто-то вроде нашей Бабы-яги.

Мана любила, когда дядя привозил нас сюда, а привозил он, когда мать уходила в очередной запой.

Нянчиться ему было некогда, а Мане только в радость.

Она рассказывала нам легенды и мифы своего народа, а мы с Алисией готовы были их слушать не переставая, пока глаза сами по себе не закрывались.

Теперь этот дом кажется пустым без сестры.

И Мана больше не рассказывает сказок.

Сглотнув тяжелый ком в горле, переступаю порог дома.

Он простой, всего две комнаты: кухня и жилое пространство вместе с гостиной.

Ничего лишнего: сплошной минимализм.

Чистота и порядок. И пахнет травами и свежеиспеченным хлебом…

Бабушка увлеченно работает ножом, нарезая овощи в паназиатском стиле в ее любимой технике мукимоно.

На мгновение ее рука замирает, она делает глубокий вдох, улавливая запах сырой земли, который я с собой принес.

Поднимает на меня узкие глаза, и они становятся еще уже от теплой улыбки.

— Таиё (Солнце). — Ее лицо вдруг становится строгим. Она снова принимается за работу, делая вид, что обижена на меня. — А я уже подумала, ты забыл о своей Ямаубе.

Я подхожу и целую ее в макушку мягких седых волос.

— Никогда, Мана.

12. Говорить потом

Острым клинком Мана скидывает с деревянной доски нарезанные ингредиенты в кипящую воду в кастрюле.

Игнорирует меня, возится с готовкой.

А я жду.

Погружаюсь в уютную атмосферу из детства. Вдыхаю пряный запах супа. И, кажется, давление в груди становится меньше, но все равно еще печет.

Тру ладонью солнечное сплетение, чтобы заглушить дискомфорт.

Не знаю, с чего начать и стоит ли?

Может, зря я пришел?

Поймет ли моя старушка разверзшийся во мне ад?

Нет.

Мана против любого насилия и жажду мести мою осудит.

Так что поделиться этим разрушающим огнем по сути мне не с кем.

Для Маны не существует никакой вендетты. Но я не за исповедью пришел. Мне совет нужен…

— Садись. — Мана вырывает меня из транса, кивает на подушки у чабудая.

Собирает умело суп: выкладывает лапшу в глубокую миску, выливает туда же горячий бульон, сверху — карамелизированная курица и половинки яиц.

Посыпает рубленным зеленым луком.

А я продолжаю заторможено стоять.

Будто бабушка загипнотизировала меня убаюкивающими движениями рук.

И я на мгновение выпал из ада. Но он снова затягивает обратно.

Мана подталкивает меня к обеденной зоне.

— Мана, мне совет нужен…

— Садись-садись. Ямауба покормит. Говорить потом.

Слушаюсь. Хотя есть совершенно не хочу.

Шлепаю босыми ногами, усаживаюсь на подушки, стягиваю через голову промокшую толстовку, оставляю ее на полу в ногах.

Язык не поворачивается сказать, что я не голоден.

Обижу, а я не хочу. И так обижаю ее своими редкими визитами.

— Приходишь к Ямаубе, только когда плохо, — причитает старушка, ставит на низкий столик миску ароматного рамена, рядом кладет деревянную ложку и палочки.

А мне так стыдно, что не смотрю на нее.

Потому что она права.

Прямо в зияющую дыру в моей груди попала своим замечанием.

После смерти сестры я прихожу к ней, чтобы хоть на немного дать себе передышку от ревущего внутри зверя, жаждущего расправы.

А теперь он жаждет другого, другую, и это бесит. Меня опять начинает штормить от несправедливости. Не должно так быть. Только не с ней.

Втягиваю носом воздух и медленно выдыхаю.

Слышу осуждающее «ай-яй-яй», и краем глаза вижу, как Мана поднимает мою толстовку и, причитая на родном языке, уходит с ней.

Передо мной стоит источающая пар ароматная глубокая миска рамена.

Беру деревянную ложку и набираю бульон, но в этот момент на полу раздается вибрация.

Опускаю взгляд и поднимаю телефон, выпавший из толстовки.

Смотрю на экран, и бросаю ложку в суп, аппетит вообще сходит на нет.

Дядя.

Глубокий вдох и порывистый выдох. Оглядываюсь. Маны нигде нет.

Стиснув зубы, сжимаю телефон в кулаке.

Не хочу говорить с дядей, мне Мана нужна. Чтобы остудила мой пыл. Нужен холодный рассудок для разговора. А у меня его нет.

Экран гаснет и снова вспыхивает от нового звонка. Опять. Да блядь! Психую. Отвечаю на звонок:

— Да, — выходит резковато, и я недовольно растягиваю губы, выпячивая нижнюю языком.

— Ты нормально говори со старшими, а не дакай, — отчитывает строго. — Почему не дозвониться? Или шибко занятой стал?

Тяжело сглатываю.

— Нет. Гулял. Не слышал.

— Гулял он. Дел больше нет?

— Есть, — выдавливаю.

Слышу, как он матерится на том конце. Кто-то усмехается сочувственно: «Намучаешься с ним».

— Как успехи? — дядя снова возвращается ко мне. И к теме, которую я не готов сейчас обсуждать.

— Она еще не готова, — отвечаю сухо. А внутри раздрай.

— Может быть, потому что ты слишком мягкотелый? — Ай, сука! Началось.

Дыхание тяжелеет, телефон трещит в кулаке.

— Не волнуйся. С этим проблем нет.

— Проблем у него, блядь, нет. Руслан, в моем мире время — деньги. Нужен результат. И тебе лучше бы поторопиться с приручением. Иначе им займусь я.

— Это моя работа, — огрызаюсь. Похуй, если взбесится. Мое ему не отдам.

Мое.

Блядь. Сдавливаю пальцами переносицу. Слышу усталый вздох в трубке.

— Послушай. Мне плевать, что ты будешь делать с девчонкой. Сделай все, что от тебя требуется, а дальше поступай как знаешь.

— Ясно, — бурчу.

— Ясно ему. — Дядя цинично усмехается. — Не забывай свою истинную цель, Руслан. Все их семейство должно поплатиться. Не опозорь честь своей сестры из-за славной киски сестры своего врага. Ямаубе привет.

13. Тяжелая рука

В ушах гудит, челюсти сводит — я завожусь по новой.

Мана шуршит на кухне, по дому разлетается травяной аромат, я втягиваю его в легкие в попытке накачать себя до предела, чтобы переключиться от кипящих эмоций после разговора с дядей.

Чтобы избавиться от горько-кислого привкуса очевидных вещей, о которых я не хочу сейчас думать.

Мана стучит своими «скамеечками», гэта, ко мне, и рядом с нетронутой миской супа появляется тяван с горячим чаем.

Прикрываю глаза, жду, когда пары достигнут носа, и вдыхаю глубже родной запах из детства, снова и снова, но сегодня он не приносит тихого покоя.

Меня изнутри всего выворачивает. Потому что знаю: если дядя возьмется за дело, глупая Дикарка пожалеет о своей дерзости. И голодовка покажется ей благотворительностью.

Но выворачивает меня не от этого, а оттого, что мне какого-то черта не похер.

— Что-то мой Таийе печалится. Расскажи Ямаубе, Ямауба — твой дом. Она выслушает.

Мана садится рядом в традиционную позу: голени на подушках, бедра покоятся на внутренних сторонах голеней, ягодицы — на пятках, колени вместе, локти чуть отодвинуты от корпуса, спина прямая, но в ее исполнении все смотрится так естественно, что можно назвать искусством.

Я видел несколько фотографий из ее молодости — она была красивой женщиной. Для меня она и сейчас красивая, несмотря на седину в волосах и аккуратные морщины на ухоженном лице.

Ямауба улыбается тонкими губами, протягивает руку и кладет ее мне на грудь, на гулко бьющееся сердце.

По инерции напрягаюсь.

Мана прищуривает узкие глаза, будто в душу заглядывает. А потом хмурится.

— Тревожно тут, — шепчет она. — Ямаубу не обманешь.

Горький смешок обжигает горло.

Беру ее руку и целую с благодарностью, засматриваясь на кольцо, которое ей подарил мой дед полвека назад, когда потерял голову от красоты этой женщины.

Он тогда был в рабочей поездке в Японии, пришел в театр, где Мана танцевала традиционный японский танец, и больше не смог забыть о ней.

Но он был женат, и у него уже было два сына, вот только это ничего не изменило, и поездки деда в Японию стали чаще.

В детстве Мана рассказывала нам с Алисией историю большой любви с чужестранцем и показывала нам несколько танцев, которыми покорила его сердце.

Она надевала свое самое красивое кимоно, наносила макияж в стиле цую, включала музыку и выступала как на сцене: плавные движения, тонкие жесты, игра лицом — показывая глубокие эмоции без слов.

Мана вытягивает руку, заметив, на что я смотрю, и теперь сама смотрит на кольцо с любовью, поглаживая его тонкими пальцами.

— Твой дедушка любил Ямаубу, — говорит она тихо и с грустью, как и обычно, когда вспоминает его. — Ямауба скучает по нему. И по Тэнси.

Последнее колет иглой прямо в сердце. Так она называла Алисию. Ангел.

В груди начинает гореть еще сильнее, но я заставляю слова сорваться с языка сдавленным голосом:

— Я тоже.

Она поднимает немного печальный взгляд и ободряюще хлопает меня по коленке. А потом вдруг меняется в лице.

— Ты страдаешь из-за той девушки? — неожиданно сурово спрашивает Мана, и ее вопрос повисает над моей головой топором.

— Какая девушка, Мана? — настороженно цежу сквозь зубы.

— Бисё:дзё (Красивая девушка), — говорит она с хитрой улыбкой, будто раскусила меня. И она раскусила… — Которая живет в доме на горе.

Моргаю в полнейшем ахере. Твою мать!

— Ты выходила из дома? Мана! Ты же знаешь, что тебе нельзя! Ты могла заблудиться и навредить себе!

Она лишь хихикает.

— Ямауба иногда забывает, но она не дура и умеет ходить по тропинкам, — хихикает старушка, а я злюсь пиздец как.

— Больше так не делай, — строго отчитываю и поднимаюсь на ноги, но и шага сделать не успеваю.

— Ямауба слышит ее слезы. Ямаубе плохо, когда в ее лесу кому-то плохо.

Моя грудь вздымается от тяжелого дыхания.

— Ты заходила в дом? — говорю сквозь зубы, не глядя на Ману.

— Ямауба боялась напугать. Ямауба только наблюдать издалека.

Я резко опускаюсь на колени перед Маной и беру ее теплое ухоженное лицо в руки.

— Больше никогда не ходи на гору, Мана. Пообещай мне, что ты этого не сделаешь.

Старушка только улыбается и в ответ гладит мою щеку ладонью, обжигая прохладным кольцом.

— Пообещай, Мана, — прошу, крепче сжимая ее лицо.

— Сначала пообещай Ямаубе, что она больше не будет плакать, — упрямо отвечает старушка.

Я резко отстраняюсь — ее ладонь соскальзывает с моей щеки — и встаю во весь рост.

— Мана. Я серьезно. Не ходи туда. Если любишь меня — не ходи. И вообще, та девушка не имеет к моему состоянию никакого отношения, — бесстыдно вру. — Она просто гостья.

14. Рыбка

Внимание! Новинка с огненными эмоциями, история о непростой любви.

Она выходит за другого, а у меня срывает крышу…

https://litnet.com/shrt/W99J

***

Тело быстро приходит в норму.

Крафтовый пакет со свежей едой появляется каждый день, но того, кто ее приносит, я не застаю, потому что в эти часы, видимо, сплю.

Кроме Руслана, наверное, это делать больше некому.

А его я не видела с последней нашей унизительной встречи.

Вот только уверенности в том, что я нахожусь здесь одна, у меня нет.

Странное ощущение постороннего присутствия не покидает. Наверное, по этой же причине я все время чувствую себя рыбкой, запертой в стеклянном аквариуме, за которой кто-то круглосуточно наблюдает.

И к этому невозможно привыкнуть, понимая ужас своего бедственного положения.

Я не могу расслабиться ни на минуту.

Я всегда жду подвоха.

Нервное напряжение становится таким же нормальным, как и дыхание.

И несмотря на то, что мой желудок больше не слипается от голода, меня тошнит от того, во что превратилась моя жизнь.

А самое отвратительное, что, возможно, оставшись с братом, я оказалась бы точно в таком же гнилом болоте, только замужем за взрослым мужчиной, который пользовался бы мной для продолжения своего рода.

Здесь хотя бы меня не домогаются.

Как же нелепо… кошмар просто.

Хочется истерично рассмеяться, ведь я уже даже начала искать плюсы во всем этом дерьме!

Я больна. Иначе у меня нет объяснения этим рассуждениям. Глупым и неуместным!

Но оттого, что я попала в день сурка, все эти мысли бесконечно зудят в голове.

Я не могу не думать. Мне нечем заняться. В очередном бессмысленном круге по комнате, я решаю покопаться в своей сумке.

Кажется, там был скетчбук. Хотя я не в том настроении, чтобы рисовать, разве что квадрат Малевича, но это лучше, чем ничего.

Опустившись на пол у дивана, кладу блокнот на колени, чтобы найти чистый лист.

Рисунки мелькают перед глазами, и я даже, кажется, ловлю вдохновение, ведь я рисовала их от души в разном состоянии…

Сейчас оно у меня черное, и я уже мысленно изображаю непроизвольные линии, среди которых оживает голова медведя, но следующий рисунок бьет под дых…

Разыгравшаяся фантазия мгновенно обесцвечивается в пламени ярости и рассыпается пеплом, пока я смотрю на татуировку со спины Руслана, которую рисовала по памяти.

Тогда я думала о хозяине падшего ангела иначе… и когда карандаш непроизвольно скользил по листу, мне казалось, я испытывала к нему то, что заставляло сердце бешено стучать или замирать в груди.

Но сейчас… Сейчас я хочу вырвать это глупое сердце за то, что оно доверилось такому подонку.

Зарычав сквозь зубы, сминаю лист и с криком выдираю его из скетчбука.

С ненавистью стиснув его в кулаке, швыряю в дальний угол комнаты, туда же следом летит блокнот, а я, подскочив на ноги, выбегаю из комнаты.

Спускаюсь на первый этаж.

От беспомощной ярости каждая мышца в теле натянута до предела и не дает мне свободно двигаться.

Я не могу даже толком вдохнуть.

Меня будто душат, и сколько бы я ни использовала спасительное лекарство, это ощущение не проходит.

Я не умираю, потому что воздух все равно пробивается в легкие, будто нарочно заставляя мучиться. Не могу так больше…

Хочу выйти на свежий воздух.

И прямо сейчас буравлю взглядом входную дверь, мечтая ее испепелить.

Только за ней рыскают проклятые псины. Я знаю.

Слышу их скулеж и вой. Я тоже хочу выть. Но, боюсь, от стольких дней молчания у меня не хватит голоса.

Я схожу с ума, да?

Вспыхнувшая ярость начинает угасать, принося за собой сильную усталость. Но беспокойство… оно только усиливается зудом под кожей.

Я изматываю себя. Или этот пустой дом. Или страх, который не позволяет рискнуть собственной жизнью и вырваться на улицу.

Я хожу по кругу. Выхода нет. Потому что зачем-то я все еще хочу жить. Хочу, несмотря на то что мое будущее — это черная дыра.

Опустив плечи, плетусь к дивану, собираясь рухнуть лицом в подушку, но замираю, услышав тяжелый топот по деревянным ступеням.

Я уже знаю, кто сейчас войдет в дом, и воздух в комнате становится тяжелее.

Мышцы напрягаются, предвкушая борьбу.

В горле становится горько.

Наконец двери распахиваются, и вместе с влажным воздухом елового леса до моих легких добирается запах отравы ублюдка Усманова.

Наши взгляды сталкиваются, мгновение Руслан медлит, выдерживая тяжесть моего презрения, а потом запросто стряхивает его с себя, как прилипший лист.

15. Балисонг

Я часто и рвано дышу. Горло распирает колючий ком.

Сердце колотится слишком громко.

Взгляд стремится к контейнерам с едой, но я не могу к ним притронуться.

Меня трясет, потому что Усманов пугающе близко. Потому что он смотрит в самую душу, будто хочет вынуть ее из меня. Вот только я ему ничего не отдам. Ни частички себя.

— Не пойму, какое тебе дело до моей жизни? — огрызаюсь, вцепившись пальцами себе в колени. Нервно дергаю ногой.

— Сам не пойму, — слишком серьезно произносит он. — Куда проще было бы передать тебя в руки моего дяди. С ним бы ты стала посговорчивее.

Я не хочу бояться, но его слова впиваются в кожу как зубы пираньи.

По спине ползут липкие мурашки.

Пугает он или говорит правду — неважно.

В «его руках» мне отвратительно точно так же, как и в любых других.

— Ты подпишешь документы и передаешь наследство своему мужу.

Сердце подпрыгивает дважды.

— Ты мне не муж, — стараюсь говорить спокойно. Уверенно.

— Я твой муж, и ты сделаешь все, что мне будет нужно, если хочешь спасти свою шкуру, — Руслан начинает выходит из себя.

Я тоже.

— С чего ты взял, что я хочу спасать свою шкуру?! Для чего?! Чтобы жить вот так, — развожу руками, истерично посмеиваясь, а потом подаюсь ему навстречу и шиплю прямо в лицо: — Да лучше уж сдохнуть!

Схватив ворот моей футболки, Руслан дергает меня на себя. Нос к носу. Из меня вырывается тяжелый вздох.

Мы вцепляемся друг в друга ненавидящими взглядами.

Между нами война и мой противник куда лучше вооружен, но я не собираюсь отступать.

Терять мне нечего. А ему, судя по всему, есть. И это его нервирует.

— Ты маленькая глупая сучка, — раздраженно цедит он, — хочешь сдохнуть, да? — и рывком стаскивает меня со стула.

Я приземляюсь на колени и по инерции цепляюсь за его штанины, чтобы тут же подняться, но ублюдок не позволяет.

Руслан сгребает мои волосы на затылке и дергает голову назад, заставляя смотреть на него.

А потом я вздрагиваю, когда он прижимает к моему горлу что-то холодное и острое.

Оно кажется чудовищно тяжелым на моей коже, будто грозит не вспороть, а продавить ее.

— Ты этого хочешь, да? — он нависает над моим лицом, яростный, а глаза, наполненные холодной отрешенностью, пугающе безразлично смотрят из-за завесы небрежных прядей.

Хочу ли я сдохнуть? Нет. Не хочу, но и молить о пощаде не буду.

Сколько бы разум ни пытался взять верх над эмоциями, уговаривая бежать, а не драться. Я выбираю драться.

Это помогает мне чувствовать себя живой.

— А ты сможешь? — шепчу на сломанном вздохе, застрявшем в горле точно напротив упершейся в него тяжести.

Усманов склоняет голову на бок.

Прожигает пристальным взглядом, а я зачем-то играю с огнем, кручу барабан револьвера и нажимаю на спусковой крючок, ожидая первого и последнего выстрела.

Но я же не адреналиновая наркоманка, да?

Тогда почему продолжаю его провоцировать, даже находясь в прямом смысле на лезвии ножа?

«Возможно, потому что ты действительно не веришь, что он способен на это?»

Не верю, да.

Усманов вдруг резко отпускает меня, и холодное давление исчезает.

— Это слишком просто. И милосердно, — как ни в чем не бывало произносит он и бросает оружие на стол.

Балисонг с искривленным клинком.

На мгновение в голову закрадывается мысль схватить его и использовать по назначению: уверена, моей ненависти хватит для этого, но вот смысла, увы, нет.

Я все еще не знаю, где нахожусь, и огромные псины за стенами дома по-прежнему несут караул.

Шанс, что я выберусь из этого дерьма живой, минимальный. Нет. Он нулевой.

— Понравился? — низкий голос вибрирует в тяжелой атмосфере.

Я делаю глубокий вдох и перевожу взгляд на Руслана. В ответ получаю то же презрение, с которым смотрю на него снизу вверх, продолжая сидеть у него в ногах.

— Я бы не была милосердной, если б знала, как отсюда выбраться, когда этот клинок окажется в твоем горле. Там бы он понравился мне больше.

Глаза Усманова вспыхивают опасным интересом. Будто ему понравилось то, что он сейчас услышал.

Его губы кривит ухмылка, и он наклоняется к моему лицу.

— Возможно. А если бы ты знала, как на меня действует твой умничающий дерзкий ротик, то не осмелилась бы открывать его в моем присутствии.

Подцепив меня за подбородок, Руслан больно его сжимает, а потом соскальзывает большим пальцем на мои приоткрытые губы, давит на нижнюю и меня будто током бьет от его прикосновения. Оно пошлое.

Резко отшатнувшись, влетаю спиной в свой стул так, что его ножки проезжаются со скрипом по полу.

16. Сладка ложь

Облокотившись на колени, Усманов молча прожигает во мне дыру, пока не решает окончательно выбить почву у меня из-под ног.

— Мою сестру нашли в его кровати. — Сердце глухо ударяет о ребра и останавливается, когда я слышу: — …со вскрытыми венами.

Я так глубоко втягиваю воздух, что он раздирает меня изнутри. Будто я вдохнула пламя. Но разум пытается достучаться сквозь набирающую оборот агонию.

Не мог… не мог он…

— Это не доказывает, что мой брат убийца… Это… — я прерывисто вздыхаю. — Ты ошибаешься.

Усманов прищуривается, презрительно кривит губы.

— Я допускаю мысль, что она могла перерезать их сама, после того как это животное ее изнасиловало. — Еще один удар рикошетит в груди и сбивает дыхание. — Экспертиза показала, что перед тем, как ей вскрыли вены, она подверглась насилию. Может, этому ты тоже найдешь оправдание?

Горло запечатывает ком. Он мешает дышать, и я с огромным трудом вдыхаю и выдыхаю. Тело сковано чудовищным напряжением, я даже не могу разомкнуть челюсти. Я не могу ответить.

— Твой брат считает себя неприкосновенным, — продолжает Усманов, довольствуясь моим молчанием, как долбаной победой. — Неуязвимым. Гребаным вершителем судеб, — с холодным смешком, полным отвращения, выплевывает он. — Твой брат — чудовище, которое убило невинную девушку, которое было готово избавиться даже от родной сестры, как от неугодного щенка. И он бы это сделал. Все еще хочешь встать на его защиту? Или включишь мозги, и перейдешь на мою сторону?

Моя грудь тяжело вздымается.

Он сейчас серьезно?

После всего, что этот подонок сделал, он хочет заполучить меня в союзники?!

Осознание впивается занозой под кожу. Больно и глубоко. И отвратительно.

— А ты чем отличаешься от него? — выдыхаю сквозь зубы.

Его взгляд застывает на моем лице, а я не могу сдержать эмоции: они рассыпаются. Делают меня уязвимой. Как и фальшивая улыбка Усманова, когда он произносит:

— Тем, что ты все еще жива и имеешь шанс на свободу. Твой брат не был столь щедр с моей сестрой.

Его слова выжимают из меня злость. Потому что так и есть. Я жива, и у меня есть шанс жить дальше, в отличие от его сестры.

Но я не позволяю состраданию коснуться сердца. Я не имею права сочувствовать человеку, который опустился до мести своему врагу через такую же невинную девушку.

— Чего ты от меня хочешь? — произношу натянуто, сдерживая слезы бессилия.

А что, если из-за давления я перестану бороться, перестану чувствовать, что должна бороться? Я не хочу так…

— Послушания, — твердо произносит Усманов. — Безоговорочного, Сатаней. Мне не нужны лишние проблемы. Я хочу, чтобы ты была моим козырем, а не помехой, которую придется устранить. Поверь, мне бы этого не хотелось.

Его сладкая ложь капает на кожу и прожигает ее, как серная кислота, вливаясь в вены.

— А если я создам лишние проблемы? — тихо спрашиваю.

От надсадного дыхания немного кружится голова, и на мгновение я прикрываю глаза.

— Они станут последними, Сатаней. — Жесткое обещание заставляет посмотреть в глаза подонку. — Я не шучу. Люди, с которыми я связан, забирают жизни точно так же, как и твой брат. Разница лишь в том, что они забирают грешников.

— И чем же они не вершители судеб? — едкая усмешка срывается с губ. — Разве это не двойные стандарты? Кто дает им право судить грешен ли человек или нет?

Руслан раздраженно стискивает челюсти. Желваки заметно пульсируют.

— Если ты сделаешь все, что поможет мне восстановить хотя бы мизерную долю справедливости, — продолжает он, игнорируя мой выпад, — я обещаю тебе свободу. Новый паспорт. Новое имя. Деньги. Тебя никто не найдет, и ты будешь жить в свое удовольствие.

Я готова рассмеяться. Истерично и громко. Свобода? О чем он? Неужели я поверю в эту чепуху?

Но чем дольше мы молчим в накаляющейся тишине, тем меньше мне хочется смеяться и тем больше сомнений сбивают с толку.

Руслан достает телефон и опускает тяжелый взгляд на экран. Что-то печатает. А я…

Я не знаю… не знаю, стоит ли вообще верить этому человеку?

Имеет ли смысл входить в эту игру? В игру, правила которой мне совершенно неизвестны, кроме одного — я должна быть послушной.

Но будет ли это легко, если я не представляю, какого послушания и при каких обстоятельствах от меня потребуют.

Смогу ли я дать заднюю и при этом остаться живой?

Или сейчас я собственноручно должна обрубить все пути к отступлению?

Останется ли после меня хоть что-нибудь, если я рискну?

У меня нет ответа ни на один вопрос. И ни одного рационального повода вступать в переговоры.

Интуиция истошно бьется под невыносимо тяжелой плитой тревоги.

«Ошибка!» — кричит она, но крик рассеивается и превращается в эхо. Неубедительно.

Руслан убирает телефон и откидывается на спинку стула, а я заставляю себя посмотреть в каменное лицо, в его опасные глаза.

17. Малышка

Сижу в машине уже больше часа.

Какого-то черта не могу уехать.

Уставившись в экран телефона, смотрю запись с камер наблюдений.

Это куда безопаснее, чем находится в ощутимой близости от нее. Зараза умело дергает меня за ниточки, а мне лишние проблемы не нужны.

Поэтому я тупо слежу, чтобы Дикарка съела то, что я принес. Но даже когда она собирает остатки соуса лепешкой и жует ее, блаженно прикрыв глаза, я не могу себя заставить выключить экран и убраться отсюда.

Мне интересно, что Сатаней будет делать дальше.

До этого я использовал видеонаблюдение, чтобы приносить еду, пока она спит. Но в последние дни уделяю просмотрам камер непозволительно много внимания, останавливаясь, только когда она заходит в ванную.

Я не извращенец и не повернут на ней. Но уже начинаю сомневаться в этих утверждениях, ловя себя на том, что нуждаюсь в подробностях скучных будней пленницы сильнее, чем мне бы хотелось.

Например, сегодня, перед тем как зайти, я наблюдал, как Сатаней листала свой скетчбук, а потом, зарычав, как зверек, вырвала рисунок моей татуировки и с криком швырнула скомканный клочок бумаги в стену. Туда же она зашвырнула и сам блокнот, а потом истерично выбежала из спальни.

Сейчас я смотрю за ней совершенно безосновательно. Не понимая, чего ожидаю от нее и ожидаю ли чего-то вообще.

Убрав за собой со стола, Сата бездумно слоняется по первому этажу, присаживается на корточки и уже на четвереньках, как кошка, тянется на меховом ковре, выставив маленькую задницу, затем падает и переворачивается на спину.

А я мысленно проклинаю себя за то, что включил ей отопление. Было бы куда лучше, если бы на ней было больше одежды, чем просто маечка и шорты.

Она водит руками по белоснежному меху, затем вдруг сжимает его в кулаках и смотрит в потолок, маленькая грудь вздымается и опускается.

Приближаю изображение и вижу, как из ее глаз текут слезы, а потом, зажмурившись, Дикарка орет во всю глотку, истерично стуча кулаками по ковру.

В ушах звенит: «Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!»

«БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ!»

«ЛУЧШЕ БЫ Я ТЕБЯ НИКОГДА НЕ ВСТРЕЧАЛА!»

Сорвав голос, Сатаней закрывает лицо ладонями и часто-часто дышит.

Сумасшедшая, блядь.

Но какого-то черта я представляю эту сумасшедшую в своей постели. Как жестко трахаю ее за каждое проклятье и слизываю слезы вместе с оргазмами, как гребаный допинг…

Черт возьми. Какого хера я позволяю своей больной фантазии идти вразрез с моими планами?

Именно поэтому я не проявляю к ней интереса с тех пор, как привез сюда. По крайней мере, стараюсь его не проявлять, чтобы не показывать чувств, которых нет. Их нет, блядь. И точка. И она не узнает, что все три дня голодовки, когда ей было хуево, мне было хуево вместе с ней.

Ее рыдания отдаются эхом в ушах до сих пор.

Я тогда отключил звук, чтобы не позволять ее боли вспороть мне сердце.

Пальцы с силой сжимают телефон, корпус трещит в ладони. Я слишком много думаю о ненужных вещах. Это непозволительно. С этой твердой мыслью блокирую экран и завожу тачку.

Я приеду сюда завтра, а до этого мне следует сосредоточиться на более важных делах.

Еще немного — и я устрою ад одному ублюдку, который уничтожил самое дорогое для меня. Сотру его с лица земли. Он не заслуживает ни пощады, ни прощения. Но первое я вполне готов дать его сестре, если она поможет подарить своему братцу боль, которую он заслужил.

Блядь.

Как же я ненавижу этого гондона.

На приборной панели высвечивается имя входящего абонента, следом в колонках вспыхивает мелодия звонка.

Принимаю вызов.

— Ты задержался, — басит голос дяди. — Надеюсь, ты не влюбился? Это станет неприятным недоразумением.

Сцепив зубы, проглатываю колкости, которые лезут наружу.

Я ненавижу его контроль. Но самое бесячее — реальные рычаги давления в его руках, потому что часть моего бизнеса зависит от него напрямую.

Он помогает со связями и прикрывает, когда нужно. И если я не хочу остаться нищебродом и получать, как милостыню, крохи своего же наследства, которое он подмял под себя, пока я был сосунком, мне нужно выждать время.

И все же, несмотря на недоверие и непростые отношения, поводов ненавидеть его больше, чем следует, нет. Так вышло, что сейчас наши цели совпали.

Бизнес Атаева моему дяде поперек горла. А мне поперек горла само его существование. Сейчас мы работаем с дядей на взаимовыгодных условиях, но когда-нибудь я перестану быть для него удобным и заберу все, что мне принадлежит, а он станет лишь досадным пятном в моей биографии.

— Хотел понять, готова ли она к завтрашним планам, — холодно отвечаю, переключая скорость и газуя по лесной дороге.

— Ну и как успехи? Или завтра мы снова будем топтаться на одном месте?

— Не будем, — отвечаю сухо, но еще чуть-чуть — и начну огрызаться. — Публичная свадьба была твоим решением. И я постарался привести внешний вид и моральное состояние девчонки в норму. Она должна быть более-менее готовой и понимающей положение вещей в рамках дозволенного.

18. Пять минут

Сегодняшнее утро отличается от всех других, проведенных здесь. Потому что я знаю: сегодня день сурка закончится.

Это осознание — первое, что приходит после пробуждения, а следом — растерянность и нервозность, путая мысли.

Я не помню, как вчера уснула, не помню, как поднялась на второй этаж и легла в кровать, все какое-то туманное из-за бесконечных попыток понять: что со мной будет дальше? Убил ли брат ни в чем неповинную девушку? И что будет, если я отдам все, что на меня оформлено, его врагам?

Чем дольше я опять закапываюсь в раздумья, тем сильнее становится стеснение в груди из-за недостатка кислорода — я просто забываю дышать.

Я пытаюсь контролировать сознание, но недостаток информации и понимание, что я всего лишь часть чужого плана, раз за разом выбивает меня из колеи, и все заканчивается скачущими мыслями. Они раздражают, и я рывком откидываю одеяло и устремляюсь в ванную.

Выкручиваю кран на всю, жду, когда протечет вода и зло брызгаю на лицо, а она такая ледяная, что дыхание перехватывает.

Яростно чищу зубы, будто желая стереть их в пыль. Так и не успокоившись, встаю под в прохладный душ, чтобы остудить голову. Хоть ненамного.

Сердце безудержно бьется в груди. Будто предчувствует перемены. И эти перемены пугают, как и притаивавшаяся за ними неизвестность.

Что-то случится, но я не понимаю, что именно. Все, что я знаю: сегодня меня отвезут в город. Я выберусь из этой дыры…

«И что дальше? Сбежишь?» — глумится внутренний голос.

Может быть, и сбежала бы, но смысла и логики в этом ноль. Ни денег, ни документов… Вернуться к брату? Шило на мыло, если не хуже. Ай… опять все по кругу. Бесит!

Успокаиваю себя тем, что здесь хотя бы мне обещают свободу… и выбор — верить или нет — фактически отсутствует.

Прижавшись лбом к прохладному кафелю, перевожу дыхание и стою так несколько секунд, убеждая себя, что справлюсь.

Куда я денусь!

Хлопаю ладонями по стене, отталкиваюсь и выхожу из душа, стягивая с полки чистое полотенце.

На ходу просушиваю волосы и закутываюсь в него, но только делаю шаг в спальню, как внутри все парализует.

Взгляд цепляется за пакеты на кровати, а дальше я машинально поворачиваю голову и натыкаюсь на развалившуюся на диване внушительную фигуру в спортивном костюме.

Половина лица скрыта капюшоном, но я узнаю торчащие из-под него кудри и пирсинг в носу, а еще татуировки на руках…

Руслан сдергивает капюшон, и мы буравим друг друга глазами.

Мои пальцы инстинктивно сжимают полотенце, прикрывая грудь, я пячусь, не разрывая зрительного контакта с подонком.

От разгорающихся эмоций штормит. Я спотыкаюсь, но не падаю. Судорожно и глубоко дышу, увеличивая расстояние.

— Одевайся, — Усманов кивает на пакеты. — Там белье и одежда.

Стиснув зубы, проглатываю вспыхнувшее раздражение, но оно вырывается обратно.

— Выйди.

Он вскидывает бровь, будто я сказала какую-то чушь.

— Что я там не видел? — с пренебрежением усмехается. — Одевайся и лучше не беси. Ну или можешь продолжить строить из себя идиотку, и я вычту это время из твоего завтрака.

Мне хочется сказать, чтобы он подавился своей угрозой, но в памяти слишком свежи муки голодовки.

Тяжело дыша, одной рукой сжимаю полотенце на груди, другой хватаю крайний пакет и заглядываю внутрь.

И от содержимого у меня брови ползут на лоб… Не поверив своим глазам, запускаю руку вглубь и вынимаю ажурный лиф в комплекте со стрингами.

В шоке перевожу взгляд на Усманова.

— Ты издеваешься? Я такое не ношу!

Подонок равнодушно пожимает плечами.

— Почему? Все девчонки любят такое, — небрежно бросает он с хищной бесячей ухмылкой.

— Это ваше тупое самолюбие такое любит! Мне это белье ни к чему! Оно негигиенично как минимум и неудобно!

Усманов кривит лицо.

— Господи, блядь, ну че ты такая душная? Это просто трусы!

— Я предпочитаю нормальные трусы. Хлопковые. И чтобы никуда не врезались.

Он со стоном трет лицо ладонью и зачесывает волосы назад, выходя из себя:

— Что положили в магазине для молодой девушки, то и принес. Не нравится — поедешь с голой задницей!

Руслан рывком поднимается на ноги и направляется ко мне… Или к пакетам. Последние он сгребает одним движением, но я тут же останавливаю его:

— Хорошо! — кричу. — Хорошо! Я надену!

Адреналин бешено носится по венам, и я даже понять не успеваю, в какой момент подлетаю к нему и вцепляюсь в пакеты, придерживая одной рукой полотенце.

Быстро отстраниться не получается: Усманов хватает меня за горло и рывком подталкивает к себе.

Вскрик застревает под его горячими пальцами, и я, отпустив пакеты, упираюсь ему в грудь кулаком.

Глубокий аромат парфюма вперемешку с запахом сигарет и елового леса бьет прямо в голову и сводит с ума.

19. Романтика

Чувствую себя ужасно некомфортно, поправляя тонкие лямочки, оттягивая, чтобы не чувствовать их там…

Как девушки вообще носят такое белье?

Оно же врезается в самые нежные места… раздражает.

А вот лиф красивый, я даже немного полюбовалась своим отражением.

Ажурный, блестящий, будто на него просыпали сверкающую пыльцу, с милым бантиком посередине, правда, его красота меркнет на фоне моего шрама. Злюсь, что снова себя принижаю.

Хватаю другой пакет и вытряхиваю стопку вещей.

Ну хоть здесь без разврата: белые джинсы, серый джемпер, блестящая серебром куртка.

Довольно простые на вид вещи, но качество хорошее, джемпер мягкий такой, велюровый, теплый, я даже забываю про дискомфорт от недотрусов.

Куртку тоже, что ли, сразу надевать? А завтрак? Не то чтобы у меня есть аппетит, просто хочется потянуть время.

Надышаться перед неизвестностью.

От одной мысли о скором будущем в животе все сжимается. А деваться некуда.

Схватив куртку, спускаюсь вниз.

Усманов стоит у двойных входных дверей, сложив на груди руки, в одном кулаке зажата тряпка. Лоскуток. Или повязка.

Бросаю взгляд в сторону кухни, не замечая и намека на еду. А я вот что-то не готова нырять в этот омут так сразу.

— А завтрак? — включаю дурочку.

— В городе поешь, — грубо отвечает он. — Сюда подойти.

С опаской смотрю на повязку в его руке.

— Зачем? Придушить хочешь? — спрашиваю немного нервно.

— Очень бы хотел, — оскаливается с циничной усмешкой. — Время вышло. Тащи сюда свою задницу и не беси, а то мешок на голову надену.

И вот что-то не смешно совсем, губы дергаются как пластмассовые. А ноги и вовсе не слушаются.

— Тебе бы к психологу сходить, — пытаюсь отшутиться с чего-то вдруг. Или все… у меня крыша потекла?

Выругавшись себе под нос, Усманов делает шаг ко мне, но я, вздрогнув, сама спешно подхожу. Не хочу мешка. И прикосновений его. А они будут, если начать бороться.

Может, будет умнее немного притихнуть и понаблюдать за творящимся сумасшествием со стороны? Правда, со стороны вряд ли получится: я тут в главной роли.

— Куртку надень, — командует Руслан и жестом показывает повернуться к нему спиной. Псих долбаный. Зло вдеваю руки в рукава и утопаю в дутом коротком пуховике.

Сжав зубы, поворачиваюсь к Усманову спиной.

Задерживаю дыхание и вздрагиваю, когда на глаза резко опускается повязка, а потом туго затягивается на затылке, погружая меня в темноту.

Дыхание срывается на частые вздохи, пальцами комкаю резинку на рукавах. Ну не убьет же? Стал бы он так заморачиваться… Неубедительное успокоение. Может, впереди меня ждет нечто похуже кровавой расправы.

Сердце едва бьется в груди, будто мерцающая лампочка вот-вот погаснет. Почему я? Что я не так сделала, чем прогневила Всевышнего? Или меня наказывают за то, что не была с родителями в машине той ночью и избежала своей судьбы? У меня точно едет крыша…

— Идем. — Усманов сжимает мое предплечье и дергает в сторону. Я в полной прострации плыву в темноте, а тело сопротивляется, не понимая, куда его влекут, зачем…

Руслана это еще сильнее бесит, он дергает каждый раз, когда я сбиваюсь с пути. Выводит меня на крыльцо, и дыхание перехватывает от порыва холодного воздуха.

Я открываю рот и впускаю в себя влажный лесной воздух. Голову ведет сильнее, чем от темноты.

Звук хлюпающих по грязи лап вгоняет в ступор. Поскуливание, запах вонючей псины — и я сама вцепляюсь в своего монстра. Влажный нос утыкается в руку, я взвизгиваю, резко вжимаясь в Усманова, и мы едва не падаем, потеряв равновесие.

Руслан злобно матерится — и, кажется, собака, что была рядом со мной, отходит.

— Ханасе! — строго командует он. — Шизука ни! (Тихо).

Скулеж смолкает, меня чуть встряхивают и подталкивают вперед. Я уже ничего не понимаю, делаю два шага, запинаюсь, поскользнувшись, и вскрикиваю от страха рухнуть.

Но меня мгновенно ловят сильные руки и неожиданно вжимают в твердое тело, резковато так. И грубо. Будто он тоже испугался.

Слышу, как Усманов выдыхает, ворча что-то себе под нос, меня не отпускает, а я стою, как застывшая льдина. Боюсь, если пошевелюсь, по мне пойдут трещины.

Я даже не сразу понимаю, что куртка с джемпером задрались, а горячие ладони Руслана лежат на обнаженной коже: одна — на животе, другая — там, где шрам.

Его прикосновения, как раскаленная печать, разъедают мою броню. И убирать руки он не спешит, наоборот… вжимает в себя крепче.

Я задыхаюсь от слишком острых ощущений, а повязка на глазах лишь усиливает их до колючих мурашек. Но холода я не чувствую…

Усманов тяжело выдыхает, царапает горячим дыханием висок. Сильнее вдавливает пальцы, ведет ими по кромке ожога, а у меня в темноте белые вспышки перед глазами.

Я сбита с толку его грубыми прикосновениями. К местам, которые для него под запретом, как и все мое тело, но вырваться почему-то не могу. И даже не пытаюсь.

20. Чудовище незнакомое

Дальше все происходит слишком быстро, как в горячечном бреду.

Руслан вытаскивает меня из машины. Без лишних слов он захлопывает дверцу и тянет меня за собой.

Моя рука лежит в его, и по твердой хватке все ясно без слов, но он угрожающе вполголоса предупреждает: «Не рыпаться!»

Ведет по ступеням в здание с мраморными колоннами, нарядным фасадом и аркой. Проходим охрану, а я оглядываюсь с бешеной пульсацией в груди, будто надеясь, что мужчины в форме поймут: мне нужна помощь.

Но… ноль сострадания и сто процентов безразличия — они даже не оборачиваются, не перебрасываются и словом, стоят как статуи.

Я сбиваюсь с шага, и только крепкая рука Руслана не позволяет упасть.

В лифт с нами заходит еще один мужчина, но покидает на втором, оставив меня в удушающей атмосфере один на один с монстром.

Металлическая коробка становится в разы меньше, теснее. Украдкой смотрю на Руслана: он напряжен и абсолютно серьезен, смотрит перед собой, и когда я вижу, как его челюсти сжимаются, у меня на затылке волосы встают дыбом.

Опускаю взгляд, пытаюсь пошевелить пальцами в его руке — они онемели от силы, с которой он сжимает ладонь, — и замираю от мрачного голоса.

— Просто соглашайся со всем и делай, что тебя просят. Они все равно получат желаемое. Но если хочешь жить — держи рот на замке и выполняй.

Сбивчиво вдыхаю и глотаю воздух.

В голове проносятся ужасающие картины возможных последствий, вызывая в животе невыносимо тяжесть.

Хочется убежать, скрыться от этой обреченности, которую я ощущаю, пока меня ведут как на убой.

— Если так беспокоишься за мою жизнь, зачем везешь туда? — произношу подрагивающим голосом, позволяя себе эту дерзость, пока над моей головой еще не занесен топор.

— Так надо.

«Так надо». Сухой, безликий ответ.

Двери лифта разъезжаются, и Руслан силком вытаскивает меня из него: ноги стали ватными и непослушными.

Я едва поспеваю за ним по длинному коридору с блестящими мраморными полами и высокими потолками с лепниной.

Оглядываюсь по сторонам, отмечая множество картин… будто в музее.

Руслан останавливается перед огромными деревянными дверьми, человек в форме встречает его кивком, а потом проверяет, обыскивает, будто тот может что-то пронести.

Потом с тем же равнодушием принимается шарить руками по мне, и я в ужасе распахиваю рот, собираясь возмутиться, но вначале бросаю взгляд на Усманова.

— Хватит, — цедит он и вырывает меня из рук охранника.

Мужчина хмурится, но больше не предпринимает попыток прикоснуться.

Открывает перед нами дверь, и мы проходим в просторный кабинет с такими же мраморными полами и колоннами, античными вазами и картинами.

По центру стоит массивный представительский стол, во главе которого возвышается широкоплечий мужчина в элегантном костюме-тройке, сбоку от него, за длинным переговорным столом, упирающимся в первый своей короткой стороной под прямым углом, сидит худощавый человек в очках и с сединой в редких волосах

— А вот и наши гости, — произносит главный, расплываясь в холодной улыбке, от которой мороз пробегает по коже.

— Дядя, — Усманов приветствует его кивком, выдвигая для меня один из многочисленных стульев.

От волнения мне сложно двигаться, поэтому Руслан просто усаживает мое деревянное тело за стол, предполагающий тесное и плодотворное сотрудничество. Правда, в моем случае это сложно назвать сотрудничеством.

Спрятав руки на коленях, нервно расковыриваю кутикулу, выдерживая изучающий взгляд мужчины, которого Руслан назвал дядей.

У него выразительное, благородное, немного угловатое, гладковыбритое лицо, вьющаяся шевелюра, как и у Руслана, только манерно зачесана назад. И я действительно вижу сходство во внешности, но взгляд…

Этот взгляд препарирует, обнажает. Вот только совершенно в другом контексте, иначе, чем мой тюремщик, сейчас я отчетливо чувствую разницу.

И начинаю понимать, о чем все это время твердил Усманов.

От взгляда этого мужчины мне хочется съежиться и исчезнуть. И все, что испытала за последние недели, меркнет перед ним.

Мужчина с проседью в волосах, изучающий бумаги, поправляет очки и произносит:

— Итак, Сатаней. Мы здесь, чтобы оформить передачу недвижимости на имя вашего мужа. Ничего сложного, есть некоторые нюансы, но в вашем случае важно понимать последствия в случае, если…

— «Если» не случится, — грубо перебивает дядя и душит меня жестким взглядом. — Правда, красавица? Мы ведь сделаем все по уму?

С трудом сглатывая, неосознанно отрываю заусенец и вздрагиваю от резкого укола боли.

Слышу, как рядом отодвигается стул, и боковым зрением вижу: это Руслан. Полный абсурд, но я чувствую облегчение, оттого что он рядом. Да, он монстр, но хотя бы знакомый, в отличие от чудовища во главе стола.

— Вам не стоит нервничать, Сатаней, — успокаивает меня юрист. — Это стандартная процедура.

21. Лжец

С-свадьба? Н-нет… Н-но мне обещали свободу.

Мерзкий смех эхом звенит в ушах.

Свободу?! Руслан, объясни своей наивной жене, как устроен наш мир. Если что-то не устраивает, проводи ее на выход.

В полнейшей прострации Руслан вытаскивает меня из кабинета своего дяди, пока я перевариваю все, что услышала, и осознаю: каждое слово Усманова было ложью. Мое сердце вот-вот выпрыгнет наружу. Меня обманули!

А теперь загоняют в угол вместе с паникой, страхом и беспомощной яростью. И мне тесно с ними. Они давят на меня. Трясут клетку, в которой нас насильно заперли. Я стараюсь вдохнуть побольше воздуха, но глохну от странного хрипа.

— Блядь! Сата… Твою мать… — слышу как через толщу воды, а потом губ что-то касается. — Вдыхай!

Я зажмуриваюсь и делаю, что мне говорят. Не контролируя себя, по инерции…

Длинный глубокий вдох — и в легкие проникает аэрозоль лекарства.

Шок отступает, на его место приходит кашель и расслабление, я сосредотачиваюсь на последнем, пока сознание не становится достаточно ясным, чтобы вернуться в реальность.

Я сижу на полу… Нет, Руслан сидит на полу, а я — на нем, и его руки прижимают меня к груди. А вместе с реальностью возвращается и тошнота, и отвращение к мерзкому лжецу, который меня убаюкивает. Откуда у него взялось лекарство?

Прикрываю глаза и мысленно стону, позорно осознавая, что совершенно утратила контроль над своей жизнью. Он полностью в руках подонка, и я тоже…

— Ты как? — хрипло интересуется он, пока я оглядываюсь вокруг и понимаю, что мы все еще в здании его дяди.

И тогда я окончательно прихожу в себя и выпутываюсь из рук монстра: сначала слабо, но потом ярость придает мне сил, и я заставляю себя подняться на ноги.

Меня немного штормит, и я делаю два шага в сторону, наблюдая, как Руслан поднимается следом.

От разгорающейся злости меня трясет, жар выжигает мышцы.

— Ты обещал мне свободу, — прерывисто шиплю сквозь зубы. — Я ведь все подписала, рискнув поверить тебе! О свадьбе не было ни слова! — голос повышается. — Что происходит?!

Руслан нервно двигает челюстью и, сделав два уверенных шага, грубо берет меня за руку.

— Идем.

Вырываюсь и, стиснув кулаки, требую:

— Нет! Я никуда с тобой не пойду! Объясни мне!

Усманов проводит пятерней по волосам и бесшумно матерится — читаю по губам, подается ко мне.

— Сата! — рычит он. — Просто поехали, в машине поговорим.

— Ты лжец! Я никуда…

Усманов психует, дергается и ловит меня за локоть. Я сопротивляюсь, но он в два счета затаскивает меня за ближайший угол и впечатывает спиной в стену.

— Да, я лжец! — Он нависает надо мной, уперев одну руку возле моей головы. — Потому что только так смог тебя заставить действовать правильно и сохранил твою жизнь, — грубо припечатывает он, а меня уже накрыло эмоциями, и я бью его кулаками по груди.

— Вот это благородство! — ядовито выплевываю, пытаясь отпихнуть Руслана, но он хватает меня за плечи и встряхивает, как тряпичную куклу.

— Не будь наивной идиоткой! Ты попала в мир, где единороги не срут радугой, они в нем дохнут. Если я отпущу, тебя уберут быстрее, чем ты сделаешь свой следующий вдох, — цедит он вполголоса. — Ты можешь быть либо удобным рычагом, либо помехой, все! Другого, блядь, не дано. Тебя либо используют, либо убьют. Так что возьми себя в руки и не испытывай ничье терпение. Все, что я сейчас могу сделать: взять тебя под свой контроль! Ясно? И да, блядь, это благородство — терпеть под своей крышей неблагодарную суку, в которой течет кровь убийцы!

— Так не терпи, — огрызаюсь, — и верни мне мою свободу, бесчувственный ты мудак!

Я отчаянно пытаюсь дышать, но грохочущее в ушах сердце дезориентирует. Усманов сильнее сжимает мои плечи и угрожающе нависает надо мной.

— Тебе придется стать частью нашего мира, играть на нашей стороне, если выбираешь жить. Хочешь сдохнуть — вперед! Ты свободна! — яростно бросает мне в лицо и рывком отстраняется.

Тяжело дышу, в мыслях нет связности, и я уже ничего не понимаю, наблюдая, как Усманов отходит назад. Машет рукой.

— Ну че стоишь? Иди! Ты же этого хочешь?

— Я хочу свой паспорт… и деньги! Ты обещал их отдать! — кричу, как жалкая истеричка, и Усманов снова приближается, с каждым шагом все больше подавляя.

— Я соврал. Ясно?! Хочешь съебать — вперед, иди, я даю тебе эту возможность. О последствиях я предупредил.

Его слова высасывают из меня силы, и я не могу сопротивляться. Он заставляет меня чувствовать себя слабой, уязвимой и беспомощной.

Но я такая и есть.

В незнакомом городе. Без поддержки близких людей. Без паспорта и денег, чтобы сбежать отсюда. Всевышний, да у меня даже элементарно лекарства нет.

Ужасающая мысль въедается в мозг подобно коррозии, уничтожающей металл.

Мне некуда бежать, и я ненавижу себя, потому что вынуждена зависеть от этого монстра.

22. Безразличие

Свадьба завтра.

И в этом цирке мне остается только наблюдать за событиями, что разворачиваются вокруг, только вот совсем скоро меня засосет в самый их эпицентр.

Как наивно было довериться человеку, который уже однажды обманул, растоптал мое сердце и гордость.

А был ли другой выбор? Нет. Я попыталась, но эта попытка неожиданно высосала из меня остаток сил.

Сейчас, напоминая собой бесформенную кучу, я сижу в кресле и слушаю, как Усманов на кухне звонит кому-то и договаривается о прическе и макияже для меня. Это какой-то сюр.

Следующий звонок — насчет свадебного платья, и Руслан без проблем называет все мои параметры.

Я могла бы удивиться, но мне вдруг стало все равно. Поэтому я сижу и смотрю в одну точку, тихо сгорая от ненависти к мужчинам. Ко всем!

В моем мире они все оказались лжецами. Даже если вначале прикрывались рыцарскими доспехами. Что ж, теперь облачение сброшено. И я могу открыто лицезреть, насколько сильно ложь уродует людей.

И, если честно, мне уже плевать, что меня ждет и что со мной будет. Последние внутренние силы с каждой секундой осознания неизбежности покидают душу.

Я сдаюсь? Наверное.

Навсегда? Не знаю.

Знаю только, что больше не хочу бороться. Возможно, отчасти потому, что еще не пойму, как мне действовать в своих интересах. Я вообще ничего не знаю и не понимаю, а действовать вслепую…

— Сатаней!

Громкий голос Усманова вырывает меня из мыслей, я поднимаю голову и встречаюсь с ним расфокусированным взглядом. Он хмурится, всматриваясь в мое лицо.

— Я спрашиваю, что тебе заказать? Есть хочешь?

Желудок отвечает голодным урчанием. И мне кажется, что сейчас это все, на что я способна.

Не хочу ни говорить, ни спорить — вообще ничего.

Но Усманов считает, что я игнорирую его нарочно, и его это бесит — вижу по дергающемуся кадыку.

Выругавшись, он берет телефон и начинает быстро тапать по экрану пальцами. А я снова равнодушно отворачиваюсь и, поджав колени к груди, кладу на них подбородок.

Этот придурок даже не сдержал обещания по поводу завтрака! Было бы смешно, если б не было так грустно…

Видимо, стресс, прилетевший ударной волной, дает о себе знать полнейшим безразличием, и мне хочется пустить все на самотек. Всепоглощающее, ужасное чувство.

Я не уверена, что это надолго, но пока я позволяю себе расклеиться и отдохнуть. Возможно, так действует на меня эта квартира, ведь когда-то я чувствовала себя в ней безопасно.

— Не строй из себя жертву. Если вернуться к истоку, ты пришла ко мне по собственной воле с просьбой о помощи и добровольно шагнула…

— В твою ловушку? — опережаю и поворачиваю голову в сторону Руслана, готовая устало рассмеяться над всем этим кошмаром.

Усманов пожимает плечом, присаживаясь бедром на спинку дивана.

— Называй как хочешь. Я предоставил тебе возможность уйти, но ты вернулась. Теперь ты имеешь то что имеешь.

В груди закипает внезапная холодная ярость, и она жаждет вырваться из-под толщи усталости.

Мне тесно с ним в одном пространстве. Кажется, я чувствую на себе каждый его вздох, и от этого становится тошно.

Хотя он сидит в метре от меня, его взгляд вызывает желание держаться подальше, особенно от его проклятого аромата, вторгающегося в мое личное пространство, невзирая на расстояние.

У лжецов он ядовитый.

— Зачем вам все это? Вы получили что хотели. Забрали мое наследство, унизили перед братом. Или ты считаешь, ему было недостаточно позорного видео испорченной сестры? — я выплевываю последние слова, чувствуя, как меня мутит от воспоминаний.

Взгляд невольно перемещается на диван, где все и случилось.

Где я потеряла невинность и чистоту…

Но самое ужасное, что подонок прав. Все произошло по моей собственной воле, обманом или нет — уже неважно…

— Можешь считать это формальностью, — безразличный голос возвращает меня на поверхность.

Но сегодня я предпочитаю утонуть.

И мне абсолютно все равно на последствия, когда отвечаю ему:

— Надеюсь, ты сдохнешь, и твоя смерть тоже станет формальностью.

А потом встаю и ухожу из гостиной в ванную и, закрыв за собой дверь, сползаю по ней на пол. Да, здесь нет удобного кресла, но здесь нет и его запаха, и голоса, ничего, что мне хотелось бы уничтожить. Жаль, что пока на это нет сил.

23. Ревность?

Я проснулась на диване, укрытая пледом. И уже минут пять сижу неподвижно, пытаясь вспомнить, как здесь оказалась.

Одно помню четко: не желая выходить к Усманову, я легла на холодный пол и свернулась на ванном коврике.

Там я и провалилась в темноту, а вовсе не на мягком диване с теплым пледом.

Входная дверь хлопает, вырывая меня из мыслей, и я этому рада: представить тошно, как подонок, словно настоящий джентльмен, перенес меня сюда и позаботился, чтоб я не замерзла.

Меня и правда немного мутит… и я глубоко дышу носом, держась за горло. Дважды сглатываю и едва не давлюсь, когда в комнату заходит Руслан с крафтовыми пакетами и чехлом со свадебным платьем.

Он скидывает его на спинку дивана и бросает мне на колени один из пакетов. Я бы швырнула ему этот пакет в голову, если бы из него не доносился соблазнительный аромат жирного бургера и картошки фри.

Я нечасто ела такую пищу и не скажу, что фанатею от нее, но сейчас рот наполняется слюной и разум дурманит жажда вгрызться в не самую здоровую еду.

— У нас мало времени. Через час сюда приедет стилист, — предупреждает Усманов грубым голосом и, как ни в чем не бывало усевшись на спинку дивана, принимается шуршать своим пакетом.

А я так и сижу, уставившись на манящий бургер. Пытаюсь абстрагироваться от подонка, хрустящего картошкой прямо рядом со мной, чтобы аппетит никуда не исчез. Я хочу есть! Безумно!

Сглотнув тяжелую голодную слюну, все-таки достаю толстую булку. Еще теплая…

Разворачиваю обертку непослушными пальцами и при виде сочащейся говяжьей котлеты живот скручивает голодным спазмом и мне хочется расплакаться.

И я плачу. Ем и плачу. Бесшумно. Но не от голода. Я просто не хочу ничего, что мне сулит этот ужасный день.

Слезы тихо скатываются по щекам, а я даже не пытаюсь их остановить. Еще никогда в жизни я не чувствовала себя такой несчастной и жалкой.

В таком же состоянии иду в душ, ощущая себя свиньей, ведомой на убой. В какой-то степени так и есть.

Хаотичная смесь страха и безразличия, сражающихся в груди, вызывает болезненное жжение.

Прохладная вода не тушит его и не приглушает. Я переключаю кран, надеясь, что горячая обожжет сильнее, чем отчаянный огонь внутри, но получаю только покрасневшую кожу.

Чувства, которые я хочу вырвать вместе с собственным сердцем, никуда не деваются. Остается только терпеть.

Дрожащей рукой стираю с зеркала конденсат и отстраненно смотрю на свое отражение, словно на чье-то чужое.

Внутри этой девушки сейчас идет битва, подобная яростной буре. Она бушует так неистово, что скручивает желудок, выворачивая меня наизнанку, и я едва успеваю склониться над унитазом. Содрогаясь, извергаю весь свой завтрак в канализацию.

В дверь стучат, но я игнорирую.

Слепо добираюсь до раковины и умываюсь, невидяще глядя в зеркало сквозь себя.

Вцепившись в раковину, опускаю взгляд на кольцо, обхватившее палец холодом. Сейчас оно кажется особенно тяжелым и чудовищно давит. Морально. Хочется отправить его следом в канализацию, да только поможет ли это?

Дверь открывается. Руслан входит в ванную, наплевав на мою наготу, а мне уже, кажется, тоже плевать. Делаю глубокий прерывистый вдох и прикрываю глаза, ожидая очередного приказа. Но вместо этого слышу только приближающиеся шаги и чувствую, как на плечи ложится мягкая ткань халата.

— Просто делай, как тебе говорят, и твоя жизнь станет проще, — произносит Усманов тихо, но жестко, и выходит, оставляя меня с рвущими душу противоречиями.

Если он считает, что так подготовит меня к неминуемой судьбе, то глубоко ошибается. Не подготовит.

Затянув пояс, выхожу из ванной и практически сразу сбиваюсь с шага, услышав кокетливый женский смех.

— Честно говоря, я и не думала, что ты так рано остепенишься, — последнее слово звучит с очевидным сарказмом. Я заглядываю в гостиную и вижу картину маслом: блондинка с волнистыми длинными волосами соблазнительно порхает наманикюренными пальчиками по плечам Руслана. — Скучать не будешь?

Ее рука опускается между ними, а меня будто по голове бьют, и на мгновение темнеет в глазах от незнакомого чувства. Тошнота накатывает повторно, но я оборачиваю ее в яд.

— Это тот самый стилист? — громко спрашиваю, выдав свое присутствие, и девушка отшатывается от Усманова, который, бесцеремонно поправив пах, поворачивает голову ко мне. Мудак. — Или ты вызвал шлюху, чтобы напоследок поразвлечься? — продолжаю жестко и холодно, даже не понимая, зачем это говорю, но почему-то мне становится чуточку легче, когда я выдерживаю его тяжелый пристальный взгляд.

Я первая разрываю зрительный контакт, переведя внимание на девушку, явно застигнутую врасплох.

Неловкость вибрирует в воздухе. А с ним она была посмелее. Теперь флиртовавшая блондиночка делает вид, что подготавливает свое рабочее место, раскладывая на журнальном столике баночки и кисти. Будто только что не рукоблудила в штанах женатого мужчины. Пусть и фиктивно женатого. Ей ведь озвучили цель визита, подготовка невесты, кажется? Или Усманов дал понять, что на самом деле свободен?..

Злюсь на себя, что вообще думаю об этом.

24. Холостой

Грудь сдавливает со всех сторон, пока девушка, недавно трогавшая Руслана, порхает надо мной, совершенно не подавая вида, что я застукала ее во время приставаний к моему мужу.

Ненастоящему мужу! Нелюбимому! Но все равно неприятно.

И если честно, мне безразлично, что она делает со мной. Пусть хоть как пугало разукрасит. Так даже лучше будет. Ну давай, не разочаруй, Кри-и-ис! Ты ведь явно ревнуешь такого мачо и не желаешь нам долго и счастливо.

Было бы абсурдом желать нечто подобное нашим бутафорским отношениям.

И мне кажется, чем дольше кисточки и спонжи порхают по моему лицу, чем чаще она трогает мои волосы, тем отвратительней я себя чувствую. Хочется убежать в душ, смыть с себя всю грязь.

Но вместо этого я принимаю от нее недешевый пакет.

— Это нижнее белье. Руслан сказал, нужно надеть его.

И вот это «Руслан сказал» невероятно выбешивает!

Я вырываю пакет из рук его подружки.

Интересно, он спал с ней после того, как со мной… Зажмуриваюсь и больно кусаю себя за язык. Плевать! На все плевать!

— Отвернись! — цежу сквозь зубы и, сбросив с плеч халат, дрожащими от злости руками натягиваю белоснежные кружевные трусики, красивые, как и лиф с алмазной крошкой, и в цвет им чулки, но эти вещи я сейчас тоже ненавижу, потому что они куплены монстром для глупого лицедейства.

С помощью двуличной Крис надеваю в меру пышное платье. И пока она зашнуровывает корсет, смотрю в квадратное зеркало на столе.

Оно небольшое, поэтому лица своего я не вижу, но в целом оценить образ можно.

Веду непослушными пальцами по инкрустированному ажурному корсету: серебристые нити и бисеринки рассыпаются по подолу этническим узором, листочками и веточками цветов.

Великолепное, роскошное, но скромное: никаких голых спин, плеч, никакого декольте, все закрыто как положено, но от этого только больше хочется поддаться истерике.

Измарал грязью и решил отбелить традиционным платьем?

— Присядь, я поправлю прическу и надену фату, — вторгается в мою тяжелую голову притворно сладкий голос Крис.

Не препираюсь, сажусь, потому что внезапно кажется, что я устала. Возможно, подружка Усманова слишком сильно зашнуровала корсет, поэтому даже дышать тяжело и опять мутит. Но желудок у меня пустой.

Блондинка разворачивает зеркало, и теперь я могу оценить ее работу с лицом и волосами… И если отбросить предвзятость, эта девушка знает свое дело.

Мне нравится, очень… хочется прикоснуться к своему лицу, но я тут же отдергиваю руки, чтобы не испортить. Я и не думала, что могу быть… такой.

Макияж глаз в коричнево-бежевых тонах с сияющим серебром на веках, раскосые глаза подчеркнуты черными стрелками, пышные иссиня-черные ресницы… Матовая естественная помада. А волосы… высоко зачесаны и собраны красивой ракушкой. Просто. Вау.

Крис надевает на меня диадему в форме короны, украшенную блестящими камнями, и выпускает несколько прядей у лица, делая образ еще нежнее.

Как зачарованная, провожу пальцами по камням, ощущая холодные грани, отражающие свет.

Идеальная маска, под которой скрывается холод и осколки некогда гордого сердца.

На плечи ложится невесомая фата с серебристым орнаментом, и я прикрываю глаза, чтобы сделать большой глоток воздуха. Пока у меня еще есть такая возможность.

— Готова, — раздается за моей спиной, и уже собираюсь ответить, но блондинка продолжает: — А ты во мне сомневался? — хихикает она, а когда я бросаю на нее холодный взгляд через плечо, убавляет улыбку. — Должен будешь, — с недвусмысленным намеком говорит в трубку, и у меня не возникает сомнений, кому адресованы эти слова.

Закончив, Крис быстро складывает все в свой чемодан, игнорируя мой пристальный взгляд.

А я зачем-то рассматриваю в ней каждую мелочь…

Острые скулы, дерзкий макияж и слишком полные губы, но ей идет. Гармонично смотрится с ее большими голубыми глазами… Декольте открывает подпрыгивающую от движений пышную грудь. У меня такой нет…

И вообще, эта девушка полная моя противоположность, татуировка на шее, облегающие джинсы подчеркивают ее фигуристые бедра, и пахнет от нее вкусно, цветочными духами. Как я вообще могла поверить, что Руслан мог ко мне что-то испытывать?

Я на фоне Крис серая моль. Подросток с веснушками. И наивная дура, которую обольстило внимание красивого мальчика. Только под маской этого мальчика скрывалось чудовище.

— Салфетки, на случай если начнешь потеть, чтобы не потек макияж, — Крис кладет пакетик фольги на стол и, больше ничего не сказав, уходит.

Но я не успеваю насладиться одиночеством. Из коридора доносится низкий голос Усманова и хихиканье его подружки…

Морщусь, но не от их голосов, а от того, как сильно затянуто платье. Кладу руку на живот и пытаюсь расслабиться, но мгновенно превращаюсь в камень: монстр заходит в гостиную и наши взгляды встречаются.

Мне кажется, Руслан даже сбивается с шага и на его лице проступает то ли растерянность, то ли шок, но он тут же мастерски стирает проявление человечности, а в следующую секунду его взгляд обжигает презрением.