Старая Григ

Старая Григ

Сказки старой Григ приходили все слушать с охотой. Вообще – дело, конечно, благое: после тяжкого дня и самому отвлечься можно и дитя утихнет, отвлечённое историями Григ, не станет задавать своих вопросов, а успокоится, заслушается. Да и как не заслушаться? У Григ и голос ясный, певучий, говорит она тихо, но слушают её в благоговейной тишине. Иной раз и мимо пройдёшь, даже пусть торопясь, ан нет, остановишься – хоть минуту-другую да выдохнуть, да послушать, вроде и жить стало легче, и спешить уж не надо?

Нет. Нужно спешить, конечно, нужно. Но только человек, что стар, что млад – всё одной надеждой живёт, желанием познать то, чего познать не пришлось, и в сказки ушло то желание от первого людского рода и с родом людским в ничто уйдёт.

Старую Григ не перебивают – только попробуй! Тотчас со всех сторон накинутся, зашипят, а то и вовсе по шее получить можно. Григ же сама не сердится. Но она вовсе не умеет, кажется, сердиться, только улыбается растерянно когда её в редкую минуту кто перебить посмеет, и вроде бы даже удивляется сама себе – как это, её да слушают? Пришли? Не пропали, стало быть, её сказки! И сама она не пропала, нет.

Могла бы видеть старая Григ, подивилась бы лицам и особенно глазам, которые смотрят на неё каждый вечер. Глаза восхищённого недоверия, глаза интереса и любопытства, и даже страха. Рассказывает Григ и правда интересно, но ей, бедолаге, нельзя понять до конца как ценят её сказки, особенно в холодные дни, когда за порог и шага не сделать без нужды.

А в Сером Доме тепло. Не будь Григ, не было бы тут всех живых и молодых, юрких ещё да вертких, полных жизни. И то, может быть, тоже верно – не стоит старости и болезням мешаться с молодостью. В Сером Доме досмотрят, доухаживают, доведут до самого конца. А тут Григ расходится каждый вечер, и собираются к ней, а стало быть, и ко всем, гости – и уже смерть-то далека, и болезни уж нет, и слепоты её, а у других доходящих и воля какая-то крепнет к жизни. Сказка каждый раз разная, а интерес одинаков. Ничего не повторяется у старой Григ. И странно даже – жила ведь у всех на виду, как все жила, тихо да мирно, но потом, как ослепла, так и сказывать вдруг стала, да так интересно, что заслушаешься! И не только заслушаешься, но и назавтра придёшь.

В Сером Доме не принято прежде было столько гостей встречать изо дня в день. Тут и темно, и низко, и душно. Но набиваются люди и даже дети не жалуются, не просят никакого комфорта себе да уюта – пока сказывает старая Григ нет для них не духоты, ни темноты, ни низкого потолка…

Ничего нет кроме сказки.

– А меч, хоть и волшебный, а всё же колдовство оно разное бывает. Было то колдовство злым, а меч прежде доброе знал, рассказывает старая Григ, и снова тихо вокруг. Слушают её почти истлевшие в этой жизни, доходящие с нею, и гости – совсем уж живые, тоже слушают. На низеньком столе нехитрое угощение – кусок пирога, стакан молока, яблоки… не с пустыми руками ходят люди, Григ и не просит, всякому рада, а всё же хочется поддержать старуху. Григ всем благодарна.

Свесившись с кровати, чтобы лучше было слышно, внимают ей две старухи – одна древнее другой, а всё ждут милосердия богов, на всё, видимо, их воля; прижавшись кто к родителям. А кто друг к дружке, слушают и дети, и даже замерли будто бы, забылись; а взрослые, слегка смущённые тем, что в поле и доме всё же остались дела, те самые, которым конца и края нет, иной раз ловят взгляды друг друга и извиняюще улыбаются – ладно уж, пусть!

Говорит старая Григ, и в голосе её одна ясность и вовсе нет старости. Она живёт своими рассказами, и неясно даже – откуда она их берёт-то? У неё даже спрашивали, посмеивались:

– Где же тебе, старой, про волшебные цветы вспоминать? Ты когда их видела-то?

– В темноте взора есть, да в памяти, – отшучивалась старая Григ, да улыбалась. Тайны или нет, а ей всё как известно, и сюжеты сказок не повторяются день ото дня.

– За тобой б записать! – сокрушаются гости. – Вот цены бы не было!

– А у меня и в памяти всё, – смеётся Григ, не обижается. Не нужно ей записываний, она сама себе всё помнит, а где уж забылось, так ведь заново придумать можно – у неё от самого безрадостного утра до оживлённого вечера целый день, считай!

Когда она просыпается, точно уже сказать нельзя. Григ чувствует, что утро. Привыкло тело вставать рано. Но вот к рассвету или с ним – тут уж не понять никак. На кроватях рядом возня, не одна Григ в сером доме, не одна ждёт исхода. Потом обтирание ледяной водою – как в детстве было, как в зрячей жизни, так и теперь. Умелые руки управительницы Элии знают и сострадание, и напор, если придётся, тут уже не станешь сопротивляться.

Потом завтрак. Григ ест сама, в этом ей кажется последнее её достоинство. Ощупью находит на столе деревянную ложку, зачёрпывает из миски, и осторожно уж в рот. Долго жуёт и снова в чашку... не трудно, если подумать-то, но так кажется, что ты при деле. А после лежи, лежи и думай. Если погода хорошая, да есть в Сером Доме свободные руки, то могут вывести на недолгую прогулку вокруг. Для Григ это важная часть дня. Тогда истории красочнее и ярче, хотя ей самой уж цвета давно не доступны. Но разве это важно?

Самая святая, драгоценная и важная часть дня, когда её мысли и образы становятся значимыми, проходит как-то до обидного быстро. Старая Григ даже придумывает сказки подлиннее, и сказывает нарочно неспешно, чтобы задержалась подле неё жизнь и чтобы дольше оставалось послевкусие собственной важности на языке, да в сердце, но как не тянет она – всё одно быстро проходит. Шепчутся, благодарят, смущённо говорят о том, чего оставили и обещают ещё прийти, но тут же расходятся – у всех дела и заботы, семья и дом. Серый Дом пустеет, мертвеет и шагу отсюда нет. Разделяются миры жизни истинной и жизни, что отмечена скорой смертью и потому определённо неуютна для тех, кто только первый мир покуда знает.

Старая Григ не в обиде. Здесь есть пища – каша да похлёбка, всегда горячие, крыша над головой, нет никаких обид, а на сердце всё одно – тяжесть. Хотя на что тяжесть? Раньше-то и хуже было. Серый Дом уже благо, при детстве Григ заведённое, чтоб те, кто сам о себе заботиться не сумеет, да от слабости здоровья страдает, дни свои не в голоде доживали и холоде, а при заботе. За это получает Серый Дом от каждого взрослого жителя поселения часть пищи и дров, да всё необходимое. Все боятся прихода сюда и хотят доживать в семьях, но бывает ведь всякое. Вон, у Эльмы – соседки слева – старая Григ слышит её бессонницу каждую ночь, семья-то вроде бы и есть, а содержать её не могут, там по лавкам детей мал-мала меньше, а она и ходить не может сама, отправили в Серый Дом, но приходят когда могут.