Старшая Дочь

Часть первая, 1. Прогрессивная философия

Дети, которых не любят, становятся взрослыми,

которые не умеют любить.

Перл Бак

            Шел к концу 1899 год. Небо над Иовелией – самым западным королевством континента, было затянуто тонкими белыми тучами. Фред Гриндор стоял посреди рабочего кабинета отца, обернувшись к окну. Тусклое северное солнце играло в витражах, разбрасывая по комнате мозаику неярких цветных пятен. Кроваво-красный отблеск падал Фреду прямо на лицо.

            «Какая ирония!» - подумал он и сдержал горький смешок.

            - Ты даже не слушаешь меня! – воскликнул кронпринц Генрих.

            - Что ты, папа, - Фред обернулся к столу, за которым сидел отец, и несколько раз наивно хлопнул ресницами, - Мне до безумия нравится, что до тебя дошли все подробности моей личной жизни. Продолжай.

            Кронпринц тяжело вздохнул. Он не спал пол ночи, от чего глаза его – круглые и прозрачно-голубые еще сильнее стали напоминать глаза святого мученика. Разлад с любимым сыном был для Генриха так же невыносим, как тема их разговора.

            - Мне тоже не хочется говорить об этом, но как отец, я должен… Наверно, я не с того начал. - Он провел по лицу руками, стирая усталость, - Сама ситуация нашей ссоры претит мне и кажется неестественной. Я привык правдиво говорить с тобой, а не отчитывать.

            - Так не отчитывай. - Принц пожал плечами и ухмыльнулся, но ухмылка не долго продержалась на его лице. Он любил отца и не мог над ним смеяться даже сейчас, - Прости. Я заставил тебя переживать.

            - Ты должен просить прощения не у меня, а у фройляйн Гольдшмидт! – закричал Генрих, но тут же уронил лицо в ладони, - Хотя какие тут уже могут быть извинения. Потерянного не воротишь…

            Фред нервно отбросил с лица непослушные черные волосы.

            - Боже, папа, неужели ты позвал меня, чтобы обсудить потерю ее невинности? Какая гадость! Если бы Майя узнала, она бы со стыда сгорела.

            - В таком случае, фройляйн Майя сгорает со стыда каждый день вот уже второй месяц, потому что ее потерянную невинность обсуждает вся столица!

            Фред прочистил горло и одернул полы своего изумрудного мундира.

            - Она с самого начала знала, что есть наши отношения. Я не обманывал ее надежд. Мне не в чем извиняться перед ней.

            Кронпринц вскочил.

            - Меня раздражает твоя наглость, Фридрих!

            - А меня раздражает, что ты считаешь меня мерзавцем просто за то, что я посмел полюбить генеральскую дочку. Признай, будь на месте Майи какая-нибудь простолюдинка, никто бы мне и слова не сказал.

            - Вот только этот генерал – твой непосредственный командир. Все столица теперь поносит имя Гольдшмидта. Все в Ивельдорфе: от придворных короля до последних жалких служек, смеются за его спиной. А сама фройляйн Майя? Разве ты не понимаешь, что для бедняжки больше нет места в иовелийском высшем обществе?

            - Иовелийское высшее общество – редкостная помойка!

            Кронпринц Генрих шумно выдохнул. Даже у его ангельского терпения был предел.

            - И тебе совсем наплевать, что с нею теперь станется?

            - С ней все будет хорошо. - Это было сказано нарочито безразличным тоном, но левая щека принца дрогнула. Внутри он был вовсе не так бесстрастен, как желал казаться снаружи.

            - Немыслимо! Знаешь что, дорогой мой друг? Я понимаю требования традиций и статус нашей семьи, но честь все же важнее. Если все сложилось именно так, значит так суждено. Ты женишься на Майе Гольдшмидт.

            Фред посмотрел на отца так удивленно, будто тот не к месту пошутил.

            - Я знаю, что рано, что тебе всего девятнадцать, - продолжал Генрих, - Ничего страшного. Думаю, тебе это пойдет на пользу. Конечно, твоя матушка будет в ужасе, но, думаю, я сумею ее убедить. Честь превыше всего. Ты должен научиться расплачиваться за свои ошибки.

            - Нет, - резко оборвал принц.

            - Что «нет»?

            - Я не женюсь на Майе.

            Генрих упал обратно на стул.

            - Как это нет? Ты сам говорил, что любишь эту девушку.

            - Любил, но теперь все кончено.

            - Что? С каких пор?

            Фред молчал. Он не смотрел на отца. Лицо его заострилось, потемнело, губ касалась дрожь невысказанных чувств. Девушка, которую он так страстно любил, ради которой без раздумья совершал преступные глупости, навеки исчезла, умерла для него пару часов назад.

            - С тех пор, как я понял, что Майя любит во мне только Фридриха Гриндора, принца Иовелии, будущего короля, любит деньги и власть, а меня, мою душу – нет.

            - Но неужели твое сердце не трогает, что теперь она будет несчастлива? – кронпринц растерялся.

2. Пансион благородных девиц

            Шел к концу 1899 год. Тишину, царящую в общей спальне коронийского пансиона благородных девиц, разорвал колокольчик в руках классной дамы.

            - Доброе утро, барышни! Пора просыпаться, новый день настал! – ее голос был неуместно радостен и бодр.

            Анна сделала над собой усилие и открыла глаза. Какая мука, просыпаться в семь утра под звон этого мерзкого колокольчика! В очередной раз она попросила себя быть терпеливой – до окончания ее обучения в этих стенах осталось всего ничего, сущая мелочь – полгода и 13 дней. Уже 12. Она мгновенно взбодрилась, когда взгляд упал на отрывной календарь, лежащий на прикроватной тумбочке. 10 декабря. Среда. По средам в пансион приносили почту…

            Пока классная дама, бормоча себе под нос какую-то мелодию, зажигала в комнате свет, Анна наспех прибрала постель и почти бегом направилась в умывальню. В дверях другая девица проворно опередила ее так, что они едва не столкнулись. Рыжеватые локоны юной аристократки хлестнули Анну по лицу.

            - Ваше Высочество совсем ослепли? – с издевкой бросила девица, - Так торопитесь, будто в Государев дворец собрались!

            Анна сжала губы, но не ответила. С чувством собственной правоты, читавшимся в слегка сдвинутых бровях, Анна умылась, заплела в косу белокурые волосы и облачилась в форменное платье. Большинству семнадцатилетних девиц было свойственно ненавидеть ученическую форму, носимую ежедневно в течение нескольких лет, но Анна всегда очень любила свое строгое синее платье из тонкой шерсти с круглым вырезом и длинными узкими рукавами. В нем она внешне выглядела в точности так, как чувствовала себя внутри.

            - Строимся барышни! - голос классной дамы звучал неизменно позитивно, - Первым уроком у вас сегодня богословие. Отец Тимофей уже ждет.

            Девочки словно хорошенькие солдаты выстроились парами за спиной классной дамы и маршем направились прочь из комнаты. В классе было пятнадцать учениц, поэтому Анна замыкала строй одна.

            Они преодолели несколько лестничных пролетов и переходов, прежде чем оказаться в учебном корпусе. На полпути с колонной Анны поравнялась колонна параллельного выпускного класса. Там учились девочки менее знатные – дочери помещиков и крупных буржуа. Одна из них, с богатой, шоколадного цвета, косой резко отделилась от строя и подлетела к Анне.

            - Доброе утро, душечка! – зашептала девушка.

            - Здравствуй, Маша, - Анна пожала руку подруги.

            - У вас сейчас что?

            - Богословие.

            - Фу! – ее круглое личико скривилось в пренебрежительной гримасе, - Опять этот толстый поп станет свои сказки рассказывать!

            - Будет тебе, грешно так говорить, - снисходительная улыбка мелькнула на губах Анны.

            - Ладно, встретимся за обедом. Мне такой сон приснился!..

            - Госпожа Андреева! - раздался скрипучий голос Машиной классной дамы, - Немедленно займите свое место, не то снова будете наказаны!

            Маша присела в неловком реверансе и вернулась в строй. Анна проводила ее улыбающимся взглядом.

            Сидя на задней парте и рассеянно слушая проповедь отца Тимофея, Анна пребывала в совсем другом мире. Ее веки то и дело опускались под тяжестью сна, и тогда перед ними распахивались бордовые кулисы, зажигались прожекторы и десятки глаз с восхищением обращались на нее. Всего полгода и 12 дней. Потом она получит диплом и двери театрального училища откроются перед ней. Может быть не с первого раза, но она поступит, будет много трудиться, и, если потребуется, даже подрабатывать, где придется, но в итоге, пройдя все тяготы и лишения станет знаменитой на всю Коронию актрисой, примой Иваноградского государственного театра. Закрывая глаза Анна почти чувствовала, как к ее ногам летят букеты цветов, а влюбленные поклонники исступленно кричат “браво”. Жизнь актрисы казалась Анне жизнью богини. Сегодня ты лирическая героиня, которую сгубила запретная любовь, завтра коварная злодейка, отравительница и интриганка, послезавтра беспечная крестьянка-пастушка, просыпающаяся с солнцем. Актерам в отличие от простых смертных выпадает сказочная возможность вместо одной жизни прожить десятки, вместо нескольких прочувствовать весь спектр человеческих эмоций. Разве можно придумать что-нибудь более невероятное и чудесное?

            Грезы Анны прервал голос отца Тимофея, призывающего к Рассветной молитве. Девочки послушно поднялись с мест и обернулись в сторону окон – там, над крышами домов светало небо, плавно переходя от голубых оттенков к белым и желтоватым.

            Сложив ладони крест-накрест на груди, священник затянул монотонным тенором:

            - Благодарим тебя, Господь наш, что не покинул нас и снова возрождаешься над нами, грешниками, согревая и освещая нас. Ты – жизнь и радость, ты даруешь людям тепло и свет. Слава Солнцу!

            - Слава Солнцу! – хором повторили девушки.

            Священник и его ученицы уперли взгляды в изрезанную очертаниями зданий линию горизонта. Над классом повисла священная тишина – обязательная минута молчания после Рассветной молитвы, когда верующие могли попросить у своего божества о сокровенном желании.

3. Государев дворец

            Анна замерла, вжавшись в сиденье. Все происходило до того быстро, что у нее кружилась голова. Только она в полусне разрисовывала тетрадь на задней парте и вот уже едет во дворец. Случись такое годом раньше, ее сердце разорвалось бы от радости, но сейчас все происходящее уже было некстати.

            В голове Анны всплыла картина памятной встречи с матерью, после которой все изменилось. По иронии это случилось почти ровно год назад, тоже в декабре. Анастасия Павловна тогда приложила немалые усилия, чтобы тайно встретиться с дочерью и заплатила госпоже Лесницкой хорошую сумму за молчание.

            Ранним воскресным утром, когда другие девочки еще спали, Анну разбудили и велели идти в кабинет начальницы пансиона. Она тогда очень испугалась, думала классная дама нашла у нее в тумбочке любовный роман и теперь ее непременно накажут, но вместо Лесницкой в кабинете Анну ждала Анастасия Павловна. Мать и дочь редко видели друг друга, в лучшем случае 3-4 раза в год. Анастасия Павловна боялась, что если об их контактах с Анной станет известно, дочь спрячут от нее еще дальше, и она никогда ее больше не увидит, поэтому очень осторожничала. В тот день она стояла перед Анной совсем на себя не похожая в простом городском платье, никак не подходящем роскошному образу великой княгине.

            Даже удивительно, как сильно переменилась Анна за этот год. Тогда она едва не расплакалась от радости. Слова застревали в горле. Она трепетно слушала Анастасию Павловну, не в силах вымолвить и слова в ответ. В те времена Анна еще очень надеялась, что ее заберут из пансиона и привезут в Государев дворец, или хотя бы в дом мужа Анастасии Павловны, князя Разумова; надеялась, что ее примут в ее же родную семью. Но мать вовсе не собиралась забирать Анну, она просто приехала повидаться, спросить, как у Анны дела и поплакаться на свою тяжелую жизнь.

            - Сперва государь отобрал у меня тебя, а теперь и твоего брата Костю! - всхлипывала Анастасия Павловна, - Он считает, что сам лучше воспитает его! Анечка, милая, как я несчастна!

            Анна держала мать за руку и все ждала ну когда же, когда! Но чуда не случилось. Облегчив душу слезами, Анастасия Павловна уехала. На столе, за которым она сидела, осталась маленькая коробочка. Очевидно, это был подарок для Анны к грядущим праздникам. Открыв коробочку, Анна увидела изящные золотые серьги с гранатами. Она ни капли не обрадовалась. Это не выглядело как подарок, скорее как ненужная вещь, случайно забытая рассеянной хозяйкой. С таким же успехом Анастасия Павловна могла забыть шляпку, или кошелек… или дочь, которую ни дня не воспитывала.

            После этого Анна заперлась в пустой классной комнате и проплакала несколько часов к ряду. Она винила себя за глупость, за излишнюю застенчивость. Ну отчего она прямо не сказала: «Матушка, мне так трудно здесь, я совсем одна, заберите меня! А если не можете забрать насовсем, то хотя бы на время. Я так хочу почувствовать, что я не сирота, что у меня тоже может быть дом.» Но Анна ничего не сказала. Плюшевый белый заяц с грустными глазами, которого Анна купила на собственные скромные сбережения и очень хотела подарить младшему брату Косте, так и остался лежать в самой глубине ее тумбочки, напоминая о несбывшемся каждый раз, когда она на него случайно натыкалась.

            С тех пор прошел целый год, и за это время много чего изменилось. Анна больше не верила, что мать когда-нибудь пригласит ее в свой дом. Ей скоро восемнадцать лет, зачем ей мать, если, вероятно, она сама через несколько лет выйдет замуж и станет чьей-нибудь матерью? Нет, хватит верить в глупые сказки. Анна наконец приняла, что она не нужна своей семье. Она – незаконнорожденная, позорное пятно на репутации Анастасии Павловны и всей династии Раевских. Нужно было учиться жить самой, отбросить наконец костыли и встать на ноги. Тогда-то она и задумалась о будущем всерьез.

            В силу неуживчивого и независимого характера Анна решила для себя, что классическая судьба женщин прошлых лет – быть домохозяйкой  – не для нее. Анне непременно хотелось работать, чувствовать себя полезной, но она совершенно не знала в какой области. Она всегда завидовала Маше, которая была талантлива в точных науках, любила физику, математику, черчение и собиралась после окончания пансиона учиться на инженера. В своих фантазиях Анна видела подругу успешной, уважаемой всеми дамой в строгом деловом платье, работающей в компании отца. Но Анна была человеком совсем другого склада. Она решительно не имела склонности ни к одной науке. Ее интересы были хаотичны и проходили периодами, будто она желала познать весь мир, но не имела к тому достаточного терпения. Обладая незаурядным умом, Анна училась совершенно посредственно. Она знала немного из физики, естествознания, свободно говорила на двух иностранных языках: аурийском и иовелийском, отлично играла на фортепиано, знала несколько пьес наизусть, но ни к одной из всех доступных наук окончательно не тяготела. Она долго думала над тем, кем может стать и однажды ее осенило – ну конечно, она станет актрисой и никогда больше не будет ждать помощи от высочайших особ, приходящихся ей родней.

            С тех пор Анна пару раз виделась с Анастасией Павловной, но держала себя с ней холодно и отчужденно, изо всех сил хотела таковой казаться. Это явно ранило Анастасию Павловну, но не вызвало с ее стороны решительных попыток наладить отношения с дочерью. Вот почему неожиданное исполнение детской мечты о поездке в Государев дворец было теперь для Анны неуместно и болезненно. Ее переполняла тревога – с чего вдруг все это? Ей хотелось хорошенько расспросить своего спутника, но он явно не желал говорить с ней, и даже имени своего назвать не потрудился. И вообще, Анне сложившаяся ситуация казалась в высшей степени странной – не престало министру служить провожатым для девицы, даже если эта девица дочь великой княгини.

4. Медвежий угол

Вагон трясло и подкидывало на замерзших рельсах. За заледенелым окном можно было разглядеть только начинавшие синеть сумерки. Тускло горела лампа, в стакане плескался остывший чай. Фред не видел, что делается вокруг. Он думал о Майе. С их последней встречи прошло не больше двух дней. Ощущения были так же свежи, как и воспоминания. Гриндор закрыл глаза.

Утреннее солнце заливало спальню. Майя была поразительно красива и нежна спросонья. Даже после безумной ночи черные локоны генеральской дочки выглядели идеально в своем беспорядке. Их кончики слегка щекотали Фреду живот. Ее горячие белые бедра резко двигались под его руками, немного раскосые голубые глаза блестели, губы были чуть приоткрыты. С них ритмично срывались сладострастные вздохи.

Фреда накрыло волной удовольствия. Майя простонала и бессильно упала ему на грудь. Отдышавшись, она села напротив него, протянула руку и достала с пола бокал с недопитым вчера вином.

- Оставь мне глоток, - попросил Фред.

Майя ухмыльнулась и, не отрываясь, осушила бокал до дна. Пара бордовых капель прокатились по ее шее на обнаженную грудь. Фред привстал, подхватил их губами и снова откинулся на подушки.

Прямо за спиной Майи в окно врывалось солнце, от чего она виделась Фреду объятой светом, будто нимбом. Он любовался. Он был бесстыдно счастлив. Майя казалась ему неоспоримым совершенством. Образованная, красивая, страстная, как дьяволица, а главное смелая. Эта девушка выделялась среди кротких воспитанных подруг необузданным бунтарским нравом. Она не боялась мнения света, не верила его застарелым стереотипам. Майя жила по своим правилам и ни у кого не спрашивала разрешения.

Их роман напоминал падение с крутого берега в бурлящий бездонный океан. Он развивался слишком быстро и у всех на виду, был бессовестно честным и откровенным. Этой осенью в иовелийском высшем свете только ленивый не обсуждал скандальную связь принца Фридриха и дочери генерала Гольдшмидта, но и Фреду, и Майе не было никакого дела до пересудов. Они не замечали ничего кроме своей запретной страсти и были совершенно единодушны в протесте лживым правилам приличия.

«Она такая же, как я» - думал Фред, - «Она поймет. Точно поймет.»

- Я хочу тебе кое-что о себе рассказать, - сказал он.

- Боже, только не это! – Майя отбросила пустой бокал куда-то назад на скомканное одеяло и легла рядом с Фредом, - Ты бываешь таким ужасным занудой, мой принц! Кому придет в голову говорить на серьезные темы в такое время?

- Ты совсем не хочешь узнать моей тайны?

- Сейчас я хочу только одного – еще вина, - сонно промурлыкала девушка, удобно устраиваясь на плече любовника.

- Нельзя пить вино с утра, еще и на голодный желудок.

- А я говорю, можно! Я буду пить, что захочу в любое время, когда стану твоей королевой.

Фред напряженно вздохнул: нужно сказать ей все прямо сейчас.

- Ты никогда не станешь королевой, Майя.

Она мгновенно вскочила, села в постели и обратила на него возмущенные, полные лютого огня глаза.

- Не спеши убивать меня, дай договорить, - Фред поднял руки в сдающемся жесте, - Я так сказал не потому что собираюсь бросать тебя, дело в другом – я собираюсь отречься от прав на престол, только и всего!

Фред ожидал перемены в ее лице, ожидал, что Майя вздохнет с облегчением, но этого не произошло – ее глаза продолжали пылать. В них появился даже больший ужас, почти отчаяние.

- Ты шутишь? Нет, ты сошел с ума?

- Я серьезно, Майя.

- Но ты… ты же надежда Иовелии! Вся страна молится на твой портрет. Ты не можешь, ты не посмеешь!

- Посмею. Иовелии нужна свобода, а не новый король.

- Бред! Ты сам-то понимаешь, какой это бред?! – она сорвалась на крик.

- Тише, красавица, ну что же ты? – Фред подался вперед. Его левая щека нервно дрогнула, - К чему столько нервов? Мы ведь все равно будем вместе несмотря ни на что…

Майя усмехнулась – так возмущенно, будто с издевкой.

- Ведь будем?.. - Фред ловил каждое ее движение, напрасно пытаясь разглядеть утвердительный ответ.

Напрасно. Первая реакция самая правдивая.

Майя поняла, что невольно выдала свои истинные чувства и заметно заволновалась. Она заправила волосы за уши. На перекошенном страхом лице изобразилось подобие улыбки. Она обхватила лицо Фреда ладонями и стала крепко целовать.

- Любовь моя, мое сердце, ты ведь этого не сделаешь? Ведь не сделаешь? – плакала генеральская дочка, - Пообещай, если любишь меня, пообещай, что выбросишь из головы этот страшный вздор! Ты станешь королем, причем очень скоро! Ты станешь самым лучшим в мире королем! Только ты, ты один сможешь спасти эту страну. А я… я буду с тобой. Я рожу тебе наследника. И даже не одного…

- Конечно, - Фред аккуратно отнял руки Майи от своего лица. В его глазах застыл лед, губы скривились в неестественной улыбке. Он отвернулся от нее, подобрал с пола брюки и стал одеваться. Взгляд любовницы сверлил Фреду спину.

- Куда ты? – ее голос дрожал.

- Во дворец. Надо там хоть иногда бывать, навещать родных…

5. Венценосное семейство

            Вплоть до утра третьего дня ее пребывания во дворце Анна просидела в своей комнате. Высокая молчаливая служанка приносила ей еду и тут же уходила, отвесив поклон в дверях. Анна не осмеливалась искать встречи с кем-нибудь из государева семейства. Заявить о себе в такое время, казалось ей бестактным и оскорбительным, а что-то иное было ей сейчас не интересно. К тому же в предоставленных ей покоях было все необходимое, чтобы жить, не выходя, как минимум неделю. Вот она и не выходила. Все это утро, как и предыдущее, Анна сидела в кресле возле окна и читала учебник по актерскому мастерству.

            Плюшевый заяц лежал на ее постели. Теперь Анна не могла без него спать, но о Косте она старалась не думать. Может от того, что это было слишком болезненно, а может потому что теперь она не знала, что чувствует, пыталась найти себе место, но не находила. Анну мучил стыд. Стыд от того, что ей не хотелось плакать. У нее ведь умер брат, она должна лежать в слезах, ее сердце должно разрываться, но Анна не чувствовала к Косте ничего кроме жалости, а от жалости долго убиваться не станешь. Ее внутренний голос цинично рассуждал – «Умер ребенок, это ужасно, но ты ведь ничего не поделаешь. Лучше позаботься о своей судьбе в этом дворце». Анна холодела от этой мысли. Как она может? Ведь она раньше так много думала о Косте, представляла, как он ей обрадуется, почему она не чувствует, что от ее сердца оторвали кусок? Но она и вправду ничего не чувствовала и только изводила себя нравственными мыслями.

            Все разрешилось около полудня, когда к Анне пришла великая княгиня Анастасия. Ей стало легче, это было видно сразу. В глазах больше не металось безумие, только печаль и бесконечная усталость. Анастасия Павловна похудела, подурнела. Горе измучило ее, но не убило. Она уже шла на поправку после скорбной болезни. Она подошла к Анне и опустила голову ей на плечо, будто не могла больше вынести тяжести своих мыслей. Молчали. Анне тоже стало тяжело. Она непременно должна была что-то сказать, но не находила слов. К счастью, великая княгиня заговорила сама:

            - Я не могу так больше. Я не могу видеть, как они все плачут. Иные убиваются так, будто это у них, а не у меня умер ребенок, - ее спина дрогнула от подступивших рыданий. - Самое ужасное, что Разумов приехал. Я даже знаю, что он мне скажет при встрече. Мне так плохо, я не могу их всех видеть, и даже спрятаться мне некуда. Я прошу тебя, Анечка, не оставляй меня одну с этими людьми. Я не выдержу этого.

            - Нет, конечно же я вас не оставлю, - Анна с осторожностью заглянула в мутные, будто присыпанные пеплом глаза матери. Ее сердце тихонько шевелилось в груди. Будто что-то уснувшее сейчас просыпалось в нем, и Анну это пугало.

            - Спасибо тебе, моя милая девочка, - Анастасия погладила ее по голове и попыталась улыбнуться, - Скоро обед. Тебе, конечно, будет там неловко…

            - Нет-нет, ничего страшного, я пойду с вами.

            Анастасия выдохнула с облегчением.

            Они пришли в столовую – большую полупустую залу с широким длинным столом посередине. Как и во всех остальных залах дворца, занавески здесь были заменены на черные во время траура. Слуги, тоже одетые в черное, накрывали на стол. Обед был скромным, но по высшим меркам. После вечно недосоленной постной пансионской кухни, суп с осетриной, запах которого Анна тут же узнала, показался ей блюдом неуместно роскошным для государственного траура.

            В дверях им встретился мужчина в кителе морского офицера. Высокий и плотный, с медно-каштановыми усами и бородой, он посмотрел на Анастасию глазами полными тоски. Анна поняла, что этот человек был князем Разумовым – ее отчимом и адмиралом коронийского флота. Анастасия же прошла мимо него нарочито равнодушно, лишь слегка потупив взгляд. Князь явно хотел что-то сказать жене, но наедине. Анна поняла это и сделала попытку отойти в сторону. Неожиданно Анастасия задержала ее за руку.

            - Вы так скоро вернулись из плавания, - зачем-то сказала она.

            - Настя, пожалуйста… - он бросил краткий взгляд в сторону Анны, как бы прося их оставить. Анна снова попыталась шагнуть в сторону.

            - Если вам нужно что-то сказать, говорите при моей дочери. Мне нечего от нее скрывать, - ее официальный тон звучал неестественно и пафосно.

            - Ах, дочери, - как бы про себя повторил Разумов.

            - Я вижу, вы уже получили мое письмо? – резко спросила княгиня

            - Да, и я не согласен.

            - А это не важно, согласны вы или нет. Все равно будет по-моему. И я не понимаю, зачем вы вообще сюда явились.

            - Как ты можешь! – он побледнел так, что под глазами проступили синеватые круги, - Не у тебя одной умер сын! У тебя есть эта девочка, а я… у меня никого больше нет!

            - Да, сын, сын, которого ты позволил отобрать у нас! - тихий голос Анастасии, словно сдавленный вопль, надрывно звенел, - Я презираю тебя, Александр, ты не мужчина, ты безвольная рыба! Вот и плыви в свое море! Все, что случилось здесь, случилось и из-за тебя тоже!

            - Только ради памяти Кости! - промолвил Разумов. Он надел фуражку и направился обратно к выходу. Анна видела: на его щеках блестели слезы.

            - О каком письме он говорил? – спросила она у матери.

6. Похороны

            Следующий день, гнетущий и скорбный, будто сама природа оплакивала покойного наследника престола, начался с мокрого снега. Влажные хлопья липли к оконным стеклам и растекались по ним слезами. Анастасия держалась изо всех сил. Суета и нервозность, связанная с приготовлениями к церемонии, помогали ей сохранять деловитое спокойствие. Анна нашла ее в одной из гостиных. Великая княгиня давала распоряжения слугам.

            - Боже мой, Анечка, почему ты еще не одета? - был ее первый вопрос.

            - Разве я еду? – удивилась Анна. Из слов государя, сказанных вчера за обедом было ясно – он не желает видеть Анну на похоронах Кости.

            - Ну конечно же, - великая княгиня глядела так, будто не понимала, в чем проблема, - Скорее иди и переоденься. Твой наряд никуда не годен.

            На Анне было ее единственное траурное платье. Очень старое, оно не пригождалось ей уже пару лет. За это время Анна заметно подросла. К счастью, на ее жизнь не выпало много похорон.

            - Но мне не во что переодеться, - произнесла она, краснея.

            - Как это, не во что?

            Анна пожала плечами. В пансионе ей не часто приходилось надевать что-то кроме форменного платья, поэтому ее гардероб был в высшей степени скромен. Не тратя время попусту, Анастасия взяла дочь под руку и повела в свои комнаты.

            - Сказала бы раньше, я бы распорядилась, чтобы для тебя пошили что-нибудь новое. Теперь времени уже нет, поэтому придется выбирать из того, что есть. - Анастасия нервно возилась в гардеробной, размеры которой были поистине впечатляющими. Наконец она подала Анне богатое черное платье, накидку из меха чернобурки, такую же шапочку и пару перчаток.

            - Зря все это. Государь рассердится, что я пришла, - Анна покачала головой.

            - Наденешь густую вуаль и будешь держаться чуть поодаль от меня, вот и все.

            Анне не нравились замыслы Анастасии, да и угнетающая перспектива присутствовать на похоронах ее печалила, но протестовать смысла не было. Присутствие Анны было стратегически важно для княгини – этакий жест неповиновения, утонченный уже только потому, что его не все сумеют разглядеть.

            В полдень началась церемония прощания. Собрался весь государев двор. Процессия была огромна, и к ней присоединялись все новые и новые люди, простые горожане. Военные в целях безопасности обрамляли ее с обеих сторон колоннами в несколько рядов. Тонкие и красивые как на подбор офицеры в парадной форме подняли тело наследника на плечи и под безнадежные звуки оркестра отправились прочь от дворца. Крохотный гробик бедного Кости был так помпезно украшен цветами, что его самого было совсем не видно.

            Анна смешалась с толпой и  шла, потупив голову. Она немного нервничала, что ее могут узнать и донести об этом Павлу Николаевичу, но страхи были напрасны – в дорогом наряде и с сокрытым лицом, ее совершенно нельзя было узнать и отличить от фрейлин и придворных дам. Государя, Анастасии и князя Разумова нигде не было видно, но Анна знала, они идут где-то впереди. Путь до Собора, где должно было состояться отпевание, предстоял неблизкий, и все это расстояние они должны были пройти пешком в знак скорби.

            Воздух в Соборе был тяжелый от благовоний и дыхания нескольких сотен людей. Огромное окно в форме солнца в округлой крыше давало совсем немного света. Анна плохо соображала и ждала, когда уже эта пытка закончится. Она стояла в самом сердце толпы, не имея возможности подойти поближе. В ее голове как на сломанной пластинке крутилась одна и та же мысль о том, что ей так и не удалось поглядеть на Костю, пока он был жив. Перед глазами стоял его портрет, висящий в лиловом коридоре, мимо которого ей приходилось несколько раз проходить. Маленький щуплый мальчик с льняными волосами и почти прозрачной кожей. Его круглые светлые глаза были полны тихой печали и какой-то надежды, от которой становилось невыносимо больно. Когда отец Артемий закончил читать молитвы, это невинное существо, непонятно зачем рожденное на свет и так рано его покинувшее, навсегда заперли в каменную темноту государевой усыпальницы вместе с остальными членами рода Раевских, уже покинувшими этот мир. Анна вспомнила, как сильно боялась темноты, когда ей, как Косте, было семь лет. Она всегда просила няню не гасить свечу на ночь. Костя, наверно, тоже боялся темноты. От этой мысли она не выдержала и заплакала, громче и сильнее, чем следовало по этикету.

            Сразу после возвращения во дворец, высшая знать отправилась на поминки. Анна не пошла. Она спустилась во внутренний сад и, недвижимая, долго сидела там. Белый снег, белое небо, белый сад и Анна – черная, как ворона, посреди него. Она думала о том, что вместе с Костей из Государева дворца ушла вся радость. Он будто состарился, а снег на крыше и карнизах стал похож на седину. Зима царила не только за окнами, но и в осиротевшей семье Раевских-Разумовых. Анне страстно хотелось что-нибудь сделать, изменить это, помирить их, потому что вражда все сильнее развивавшаяся между Павлом Николаевичем, Анастасией и князем Александром разрушала их самих и всю Коронию.

            От резкого хлопка входной двери Анна вздрогнула и обернулась. Тяжело дыша и чем-то сильно мучаясь, князь Разумов в наспех накинутой на плечи шинели, вылетел в сад. Его мощная фигура напоминала медведя затравленного охотниками. Он сорвал с головы фуражку, швырнул и исступленно втоптал ее в снег, прежде чем заметил обращенные на него испуганные глаза Анны. Это смутило его и заставило взять себя в руки. Князь поднял фуражку и отряхнул от снега.

7. Тайны Сальгейма

Краузе приехал к полудню, как и обещал, и обнаружил весьма странную картину: принц Иовелии, закатав рукава белоснежной рубашки, мыл пол в кухне купца Фишмана. Хотя Фред очень старался, получалось у него плохо. Он не умел хорошенько отжать тряпку, поэтому вокруг ведра образовалась огромная лужа. Юнна сидела неподалеку и спокойно пила чай. От увиденного зрелища полковник совершенно опешил и даже пошатнулся.

- Что… что это вы делаете, Фридрих? – пробормотал он.

Фред поднял на него веселое раскрасневшееся лицо и отодвинул волосы назад.

- Здравствуйте, господин Краузе. Подождите пару минут, я уже заканчиваю.

- Но что…

- Представляете, в этой ужасной тесноте я не вписался в поворот и случайно свернул с печи чан с похлебкой.

- Представляю, но почему вы теперь моете пол?

- Очевидно, потому что эта неприятность случилась по вине моей неловкости, - казалось, принц искренне не понимает удивления коменданта.

- Вот и я о том же, - добавила Юнна, - Как же вы, ваше благородие, на балах собрались танцевать, будучи таким неповоротливым? Все ножки барышням истопчите.

- Бессовестная, обнаглевшая девка! – обрушился на нее Краузе, - Мужчина, причем в высшей степени благородного происхождения, занимается твоей бабской работой, а ты еще и потешаться смеешь? Высечь тебя некому!

- Я вам не крепостная, чтобы меня сечь! – огрызнулась девушка.

- Правильно, не крепостная, ты хуже, ты – …

Фред выпрямился и опустил на коменданта возмущенный взгляд.

- Мне неприятны ваши напрасные крики, господин полковник, - сказал он, - По моему глубокому убеждению каждый человек должен уметь убрать за собою грязь, иначе он либо больной, либо последняя сволочь. А вы, если станете скандалить понапрасну, будете ждать снаружи, на холоде.

- Прошу меня простить, - Крузе хотел поклониться, но вовремя вспомнил запрет Фреда выдавать его настоящую личность, - Думаю, мне и правда следует подождать в повозке.

Фред в последний раз отжал тряпку, всполоснул руки под умывальником и принялся одеваться, когда встретился взглядом с Юнной. Хозяйка дома замерла и отставила чашку. Казалось, она вот-вот заплачет.

- Это вы, что же, сейчас за меня вступились, что ли? – наконец выдавила она вопрос.

- Ну да, - принц пожал плечами, - Мне не понравился его тон… Куда вы?

Юнна ничего не ответила. Прикрыв лицо рукой, она ушла в другую комнату.

«Какие-то их, женские, странности» - подумал Фред, - «Спрошу вечером.»

Хорошенько замотавшись шарфом поверх воротника шинели, Фред вышел на улицу. Буран все еще мел, ни капли не убавив силу. Принц запрыгнул в повозку коменданта и плотно закрыл за собой дверь. Краузе выглядел виновато. Фред решил не заговаривать с ним, представляя, что полковник непременно начнет извиняться, а раболепия Гриндор не терпел.

Приехали. Солдаты распахнули огромные дубовые двери Сальгейма, и Фред погрузился в его мрак. Он оказался в небольшой зале. Здесь принца ждали человек семь офицеров – от подполковника до капитанов. Привыкший к идеально вышколенным своим сослуживцам-гвардейцам Фред был поражен. Сальгеймские офицеры выглядели совершенно разномастно, и, кажется, забыли, как нужно строиться в подобных случаях: по росту или по званию, поэтому стояли толпой. Кто-то надел ордена, но повесил их на левую сторону вместо правой, кто-то, очевидно, желая показать себя с наилучшей стороны, нацепил поверх мундира ленту, не предусмотренную по уставу. Картина в итоге получилась забавная, но вместе с тем удручающая: если офицерский состав был в таком беспорядке, не трудно было представить бедствие творящееся с солдатами.

Вперед вышел невысокий старичок с пушистыми белыми усами и красным носом.

- Мы рады приветствовать Ваше Высочество в Сальгейме! – объявил он, - Подполковник Фогель к вашим услугам!

Фред кивнул с неловкой улыбкой на губах.

- Какого черта, Краузе?! – прошипел он на ухо коменданту, - Я же просил вас никому не говорить о моем приезде!

- Я не говорил, клянусь! – шептал Краузе в ответ, - Дело в том, что когда нам пришло письмо от Его Королевского Высочества вашего батюшки…

- Ясно, вы читали его всем офицерским составом.

- Так точно. Но не извольте беспокоиться, со всех них я взял кровную клятву на неразглашение вашей тайны.

Фред лишь вздохнул. Он прекрасно понимал, насколько бесполезно требовать от этих людей порядка и дисциплины.

Скромный парад скоро завершился. Офицеры разошлись по своим делам, и остался один подполковник Фогель. Он ни на шаг не отходил от Краузе и то и дело что-то шептал ему.

- Теперь пройдемте ко мне в кабинет, - объявил Краузе после очередной подсказки старика.

Глаза принца не сразу привыкли к тусклому освещению от маленьких окон и редких факелов. Стены внутри замка были такими же серыми и грубыми, как снаружи. Единственными их украшениями служили продолговатые знамена иовелийского флага из черных, белых и голубых полос. Пройдя в глубину замка, Краузе, Фогель и Фред оказались в комнатах, которые много лет назад служили личными покоями сальмгеймскому феодалу. Это были одни из немногих помещений замка, где хорошо держалось тепло, поэтому комендант обустроил в них свой кабинет.

8. История Юнны

Мучаясь от безделья и холода, Фред едва дождался вечера, когда можно было наконец отправляться домой. В его отсутствие Краузе и Фогель закончили короткий разговор с бутылкой виски и открыли пару новых, потому что к семи часам вечера оба были отвратительно пьяны. Фогель так и остался спать в мягком кресле в кабинете коменданта, бессовестно заявив, что сегодня он берет внеочередное ночное дежурство. Краузе же, несмотря на плачевность своего состояния, стал собираться домой. Фреда он вызвался подвезти по пути.

- Что же, неужели домой? – спросил Краузе. Его пухлое тело мешком растекалось по сидению повозки.

- А разве есть другие варианты?

- Ну… этот вариант любой мужчина держит в голове, - комендант сладко улыбнулся в пустоту так, что сразу стало понятно, что он имеет в виду.

Фреду не составило большого труда представить, как может выглядеть сальгеймский бордель, пускай даже самый лучший. Он не питал иллюзий, что всеобщая разруха обошла стороной подобные заведения.

- Нет уж, я лучше домой. И вам советую.

Краузе не ответил. Его сознание кружилось и путалось. От природы полковник не обладал крепким здоровьем, и семейный доктор не раз предупреждал его не злоупотреблять алкоголем. Сегодня Краузе явно перебрал и совершенно потерял голову. Его разум оказался маленькой рыбкой, попавшей в шторм. Изредка ему удавалось вынырнуть из волн хмеля, но они тут же накрывали его снова. Краузе совсем позабыл, что молодой офицер, сидящий рядом с ним, это иовелийский принц.

- Это точно. Вам лучше домой, - пробормотал комендант, - Ну же, признайте, замечательный я вам домишко-то подобрал, а? Тепло, сыто и такая девка под боком! Все в комплекте!

- Лучше замолчите, господин Краузе, - усмехнулся Фред, - Завтра, когда вы протрезвеете, вам будет ужасно стыдно за все сказанное.

- Перед кем мне стыдиться, мой юный друг? – буянил полковник, - Я никогда не выберусь из этой глуши, у меня нет перспектив, нет будущего! Для кого мне стараться? Зачем? Гори огнем этот поганый Сальгейм со всем местным сбродом, я пальцем не пошевелю. Ничего я делать не буду…

Гриндор желчно засмеялся. Теперь он окончательно утвердился в своем отвращении к полковнику Краузе. Пьяные речи коменданта вполне объясняли и башню, которую никто так и не удосужился достроить за пятьсот лет, и разруху, царящую в гарнизоне. Город загнивал и медленно уходил на дно. Что делать? Подать жалобу на Краузе? Можно. Но зачем? Фред достаточно путешествовал по родной стране и наверняка знал, что не один Сальгейм, а вся Иовелия застряла в болоте средневековья и воинственно отказывалась из него выбираться. Чтобы спасти страну требовались меры куда более масштабные, чем просто снятие с должности одного нерадивого коменданта.

- Ну и идиот же ты, Альбрехт! - Фред хлопнул Краузе по плечу, но тот едва ли заметил такой фамильярности, как и грубой насмешки в голосе принца, - Тебе ведь совершенно нельзя пить! Алкоголь действует на тебя как сыворотка правды. Ну ладно, продолжай. Мне даже интересно, какие тайны Сальгейма ты сболтнешь еще.

- Тайны? У нас тут тайн не бывает. Две тысячи человек народонаселения…

- Ну неправда. Тайны есть у всех. Вот, например, чем тебе, жирному дураку и бездельнику, так не угодила фройляйн Юнна? Зачем ты наорал на нее нынче утром? На пустом месте довел до слез порядочную девушку.

Комендант приподнял голову. Его лицо исказила пьяная улыбка.

- Это Юнку-то вы называете порядочной девушкой? Ха-ха-ха! Да ведь она же гулящая.

- Врешь, - Фред поморщился.

- Век Солнца не видать, ваше благородие! Мне не верите, кого угодно в городе спросите. Вам каждый скажет, что дочка Ганса Фишмана опозорила весь его добрый род.

- Чушь. Я прекрасно знаю наше больное, недоразвитое общество. Любую женщину, у которой ума и смелости чуть больше, чем у тряпичной куклы, оно норовит заклеймить гулящей. Ты-то, пьяная деревенщина, только кресло в кабинете просиживаешь: книг не читал, по миру не ездил. Знаешь ли ты, что ни в одной стране Северных земель женщина так не унижена, как у нас в Иовелии? Ты не знаешь и тебе не стыдно, а мне стыдно. Уж если генеральскую дочь осудили и изгнали, чего говорить о дочери купца!

Фред отвернулся к окну и плотно закрыл глаза. Он хотел унять зарождающуюся ярость, но получалось у него плохо. Внутри так и клокотало, так и переворачивалось осознание окружающей несправедливости, но он был беспомощен против ненавистных порядков. Пока был беспомощен.

Комендант, конечно, оказался слишком пьян, чтобы уловить смысл слов Гриндора. Его кружащаяся голова поняла все превратно.

- А, вот я дурак! – воскликнул Краузе, - Надо было сразу догадаться, что Юнка не придется вам по вкусу. Куда уж ей! Я ее тоже нахожу дурноватой. А у меня, ваше благородие, вкус хороший. Самые красивые девицы, ваше благородие – коронийки. Особенно такие стройные большеглазые блондиночки…

Гриндор резко обернулся. Лицо его покраснело, в глазах зажглось безумие. Он схватил Краузе за воротник, швырнул в угол повозки так, что она пошатнулась на ходу.

- Не смей говорить о ней, ничтожество! Заткни свой поганый рот!

Он занес кулак над холеным круглым лицом Краузе и уже собирался разбить его в кровь, но неведомая сила остановила принца. Он отпрянул, дрожа всем телом. Неверной рукой он постучал в крышу повозки, делая знак вознице остановиться, и почти кубарем вывалился на улицу.

9. Анна и государь

Разговор с князем Разумовым возымел на Анну сильное влияние. Наконец она почувствовала себя полезной. Ей безумно хотелось сделать что-то для этой семьи, что-то, что помогло бы ей стать здесь своей. Приглашение Павла Николаевича приводило Анну в еще более вдохновленное настроение. Неужели это случилось? Ее приняли, она нужна!

            На завтрак Анна спустилась во вчерашнем нарядном траурном платье и в этом обнаруживалась доля кокетства – черный был ей очень к лицу, подчеркивал нежно-розовый оттенок кожи. Она даже немного подкрасила глаза тушью и красиво уложила волосы по торжественному случаю. Анна ожидала, что в этот день случится что-то необычайное: государь скажет ей важные слова, или же ей выпадет возможность примирить с ним Анастасию.

Она явилась в трапезную залу первой и совершенно не знала, что делать – глупо стояла, обнимая себя за плечи и мечтала, чтобы скорее пришла Анастасия Павловна, а уже потом государь. Но за дверью послышались шаги, сопровождаемые стуком трости. На этот раз Павел Николаевич был не в халате, а в сером военном мундире, в котором ходил в прежние времена, до смерти внука. Анна склонилась в реверансе. Государь молча кивнул ей в знак приветствия и сел за стол.

            «Где же вы пропадаете, когда так необходимы, Анастасия Павловна?!» - вслед за дедом Анна тоже села за стол чуть поодаль от него.

            - Доброе утро, - безлично произнес государь, чтобы прервать напряженную тишину.

            - Доброе утро, Ваше Величество.

            Павел Николаевич приступил к еде.

            - Ну что ж вы, не стесняйтесь, - сказал он как ни в чем не бывало, - Анастасию Павловну ждете? Так она не придет. После вчерашнего концерта, который она устроила на поминках, я ее видеть не могу, но в одиночестве есть не люблю. Угощайтесь, прошу вас.

            Анна послушалась. Ее расстроило отсутствие Анастасии, но завтрак в компании государя не мог ей не льстить. Анне хотелось сказать что-нибудь интересное и важное для поддержания беседы: рассказать о вчерашнем разговоре с князем Разумовым или попытаться оправдать Анастасию, но она не решалась и напряженно молчала.

            Завтрак был съеден. Горничная принесла чай. Анна вздрогнула, когда Павел Николаевич заговорил снова.

            - Помню, три года назад я был очень удручен, когда узнал, что вы ушли из дома Южанских. Скажите, отчего так случилось?

            Анна едва не подавилась чаем. Этого следовало ожидать. Разрыв с Южанскими был едва ли не единственным интересным событием в ее жизни, государь непременно рано или поздно спросил бы ее об этом, но легче от того не становилось. Нужно было скорее что-то отвечать, и Анна не нашла ничего умнее правды.

            - У меня произошел конфликт с Петром Афанасьевичем и Лидией Сергеевной. Я больше не могла оставаться в их доме.

            - Весьма странное решение, - Павел Николаевич приподнял бровь, - Как мне известно, в настоящее время вы примирились и даже состоите в переписке с графиней?

- Да, Ваше Величество.

- И все равно не вернулись к ним в дом. Почему?

- Из принципиальных соображений, - Анна спрятала руки под стол, чтобы государь не заметил, как дрожат ее пальцы.

 - Не понимаю: вы ведь бросили все, что у вас было, ужасные лишения терпели и это после разнеженной жизни в графском доме. Разве стоило оно того?

            - Стоило, Ваше Величество, - Анна почувствовала, будто холодные пальцы проникли внутрь ее грудной клетки и шарили около сердца, как вор в чужом кармане. Ее не удивляло, что государь все знает, ее удивляло, насколько больно было вспоминать.

            - Когда я узнал о вашем самоуправстве, сперва хотел приказать вам немедленно вернуться в дом Петра Афанасьевича, но потом все обдумал и побоялся: что, если вы пошли в мать – того и гляди убежите в никуда, или, того хуже, в отца – вытворите какое-нибудь преступление, от которого сами же и пострадаете. Как сами считаете, похожи вы на кого-то из них?

            - Не могу судить, Ваше Величество, - Анна посмотрела на него потемневшими глазами, - Я не знаю достаточно ни мать, ни уж тем более отца. Я воспитывалась в чужой семье чужими людьми. По вашему же приказу.

            Павел Николаевич посмотрел на нее удивленно. Он явно не ожидал такого прямого ответа, от человека, который по его мнению должен был до слез его бояться. Испытав Анну долгим внимательный взглядом и удостоверившись, что больше она ничего не скажет, государь встал из-за стола.

            - Спасибо, что составили мне компанию. Как-нибудь встретимся снова.

            Когда он скрылся за дверями, Анна в ужасе прижала ладони к губам. Ее глаза бегали, а сердце колотилось так, будто сейчас разорвется.

            «Что я наделала! Я надерзила государю! Сегодня же он выставит меня за ворота, и снова придется вернуться в проклятый пансион! Господи, ну почему я такая несдержанная!?»

            Павел Николаевич тем временем уже почти дошел до своего кабинета. В начале лилового коридора навстречу ему вышел тайный советник, Григорий Карелин, один из его приближенных.

            - Как прошла ваша первая беседа с Анной Крыловой, Ваше Величество? - советник изъяснялся довольно фамильярно, но делал это с до того искренней доброжелательностью, что государь охотно ему все прощал.

10. Отец и дочь

            Павел Николаевич работал над документами у себя в кабинете. Вставал он всегда рано и ни дня не проводил без дела. Многие не понимали его: зачем нужно самому возиться с бумагами, если можно легко переложить большую часть этой работы на канцелярию, но Павел Николаевич был из тех еще старорежимных правителей, которые держали все под собственным контролем. В его голове был такой же порядок как на его столе и в государственном аппарате. Мозг государя напоминал заводной механизм, генерирующий решения исходя из рационализма и политической выгоды. С годами этот механизм приобретал все большую и даже пугающую бесстрастность. При всем этом, Павел Николаевич был чрезвычайно сложным человеком в общении. Он говорил в лицо все, что думал, даже не пытаясь ни с кем быть тактичным. Государь легко впадал в гнев и был в нем очень страшен, даже жесток. Своих ошибок Павел Николаевич не признавал, а если изредка и делал это, то у собеседника появлялось желание попросить прощения за свое несоответствие первоначальному мнению государя.

            Эмоциональную скупость Павла Николаевича компенсировала всесторонняя развитость, порой поражающая. Часто у его собеседников пробегал холодок по спине от мистического ощущения всезнания государя. Ни один правитель на всем континенте не мог так же как он быстро и развернуто ответить на вопрос, скажем, о порядке выборов в губернский совет дворянства или о положении дел в горной промышленности. Например, в это утро Павел Николаевич разбирал прошение о снижении пошлин на аурийские запчасти для самоходных кораблей. Это было не простое решение. Снижение цен на импортный товар грозило финансовыми потерями для отечественной промышленности, но сохранение прежних пошлин при нарастающей инфляции могло отпугнуть аурийских инвесторов, а этого допустить было никак нельзя. Государь прошелся по кабинету, подумал и отложил прошение в верхний ящик стола. На два часа дня у него была запланирована встреча с министром финансов, во время которой он планировал прийти к окончательному решению.

            В соседней комнате послышались шаги. Только один человек мог так входить к нему – без стука и без доклада – Анастасия. Павел Николаевич устало вздохнул. Мог ли он подумать, что дочь Настенька, смышленая и ласковая девочка, спустя тридцать с небольшим лет будет внушать ему только раздражение и разочарование? А ведь она была единственным существом, напоминающим ему те времена, когда он чувствовал себя совсем иным, чувствовал себя человеком. На память Павлу Николаевичу пришла покойная жена, аурийская принцесса Изабелла. Она была чрезвычайно набожна и чувствительна, пожалуй еще больше, чем Анастасия.

            - Ах, Пауль! Отчего вы меня так мучаете!? - любила вскрикивать она.

            Нервы Изабеллы совсем расстроились после смерти троих сыновей, каждый из которых, будто по чьему-то проклятью доживал до трех лет и покидал этот жестокий мир. Когда Анастасии было 15 лет, рассудок окончательно покинул Изабеллу. В очередной раз чем-то ужасно впечатлившись, кажется, это были сплетни об измене мужа или еще что-то настолько же неприятное, государыня выпила яд. Павел Николаевич никак не мог припомнить, сильно ли он страдал тогда. Вполне возможно, хотя всякое может быть, но больше он не женился, решив, что семейная жизнь слишком отвлекает от государственных дел. Тогда он впервые озаботился продолжением династии Раевских и вплотную занялся воспитанием единственной дочери, ломая голову, как выдать ее замуж с наибольшей пользой для Коронии. Тогда же Павел Николаевич с ужасом заметил как упряма и самовольна Анастасия. Она выросла и стала спорить с отцом, нарушая логичный порядок его мыслей. В какой-то момент это ее несогласие, почти всегда основанное на эмоциях, стало мешать Павлу Николаевичу. Он понял, что Анастасия не переняла его качеств, что она слишком неприспособленна к жизни и взял ее судьбу в свои руки. Отцу никогда умышленно не хотелось причинять ей боль. Когда он насильно выдал ее замуж, а потом отнял обоих ее детей, он поступал так, как было правильно и полезно, даже не осознавая, что лишил ее жизнь всякого покоя и счастья.

            И вот она пришла. Внешне уже оправившаяся от горя, Анастасия Павловна была по-прежнему измучена им изнутри. Она была еще молода и красива. У нее были густые, будто платиновые, светлые волосы, правильные немного вытянутые черты лица. Сейчас она держала в руках стопку бумаг. Лицо великой княгини выражало решимость, но не ту прежнюю готовую к бою, а спокойную и уверенную.

            - Доброе утро, - сказала она и села за стол напротив отца.

            - Вы никогда не приходили ко мне по утрам, - медленно произнес Павел Николаевич, приподняв на нее взгляд, - Я думал это оттого, что вы не любите скандалить в столь ранний час. Что изменилось сегодня?

            - Ничего, я лишь хотела еще раз попытаться убедить вас, - Анастасия положила свои бумаги перед государем. Она не нервничала, даже наоборот, как будто пребывала в меланхолии.

            - Зря тратите время. – Павел Николаевич отодвинул бумаги обратно, - Я сказал это на поминках и повторю сейчас – вы с Александром Сергеевичем не можете развестись. И вы, и он являетесь высочайшими особами государства, такие браки незыблемы. Я не могу и не хочу нарушать закон установленный предками и церковью.

            - Я знаю, зачем вы так упорствуете, Ваше Величество, - Анастасия вздохнула, - Вы надеетесь, что мы с Александром помиримся и, может быть, у меня снова будет сын, вам ведь нужен наследник.

            Павел Николаевич посмотрел на нее страшными глазами.

            - Вам кажется это циничным? – продолжала она, старательно сохраняя невозмутимый вид, - Довольно, я вас знаю. Вы подумали об этом еще в день смерти Кости. Для вас власть – важнее всего на этом свете.