Старуха

Глава 1.1 Старуха и молодуха

— Короли и тузы, — пробормотал кто-то за моей спиной на чистом английском, в котором прозвучало что-то среднее между восхищением и раздражением.

— Бабка их просто размазала.

О, а это по-русски уже. Знай наших!

Я не стала оборачиваться. Пусть бормочут. В моём возрасте право на небольшую театральность, кажется, уже заработано. Просто улыбаюсь, поправляю нитку жемчуга на шее — недорогого, но своего, с историей — и смотрю на молодых людей напротив.

Девушка в белом платье, с лицом куклы и глазами, полными не столько азарта, сколько скуки от слишком лёгкой жизни. Актриса, говорят. Или просто содержанка с хорошими манерами. Сидит, будто на съёмках — каждый жест выверен. Рядом мужик, стареющий, но вроде магнат с лицом уставшего бульдога, сидит рядом, но смотрит на экран телефона. Дети, видимо, что-то пишут. Или любовница. Да какая разница...

На их выразительном фоне я была увядающей розой... Розой Петровной. Бывший главный бухгалтер стеклозавода. Вдова. Дважды... Мать двоих прекрасных, успешных и чертовски забывчивых детей и сегодняшний победитель этого пафосного турнира, мать его!

Крупье, мальчик лет сорока с лицом профессионального пессимиста, аккуратно пододвигает ко мне стопки фишек. А точнее — гору. Звук их лёгкого стука — самая сладкая музыка за последние десять лет. Слаще, чем голос дочери, когда она таки звонит — обычно чтобы попросить посидеть с младшим внуком, потому что «ну мам, ты же понимаешь, у нас конференция/корпоративы/горят проекты». Главное не жопа...

— Мадам, ваша победа, — говорит крупье, а в глазах-таки мелькает неподдельное любопытство. Как эта старушка, чьи руки трясутся от возраста, а не от волнения, умудрилась так всех обставить?

— Спасибо, дорогой, — отвечаю я почти ласково и кладу фишку с приличным номиналом на ковёр, подмигиваю. — Всё дело в том, чтобы считать не только карты, но и людей. А люди, — я бросаю быстрый взгляд на парочку напротив, которая уже встаёт, не в силах скрыть досаду, — зачастую куда проще, чем кажется.

Девушка, так и не поняв, что я бормочу, фыркает и уходит, не оглядываясь, её каблучки отстукивают обиженную дробь по полу. Магнат бросает на меня тяжёлый взгляд — не злой, скорее озадаченный. Как будто увидел, что старый потрёпанный диван, на который всегда ставили сумки, вдруг оказался антиквариатом стоимостью в его годовой доход.

Я позволяю себе ещё одну маленькую улыбку. А что вы хотите? В восемьдесят лет уже не обязательно быть милой. Можно быть собой. А я собой была всегда — с характером стальной заклёпки и языком, отточенным в бухгалтерских склоках и на бесчисленных комиссиях. Там, знаете ли, если промолчишь, когда тебя пытаются «посчитать», считай, сам виноват.

— Вы играете потрясающе, — раздаётся голос слева. Ко мне подсаживается мужчина помоложе, с умными, весёлыми глазами. Игрок, который вылетел раньше всех. — Давно играете?

— О, милый, — вздыхаю я, медленно собирая фишки в аккуратную стопочку. — В покер я научилась играть позже, чем разучилась доверять людям. А это случилось, когда мои собственные дети начали считать мои сбережения раньше, чем число свечей на моём деньрожденном торте.

Он смеётся, но в его смехе нет насмешки. Только понимание.

— Дети?

— Ага, два сокровища. Один — банкир в Питере, другая — дизайнер интерьеров, несущаяся между Миланом и подмосковьем. Звонят раз в полгода. Если повезёт. — Я отпиваю глоток воды. Шампанское здесь слишком сладкое, а виски я не люблю. — Ну, а потом у меня случился… как бы это сказать… пенсионный бунт.

Я рассказываю ему. Рассказываю, как однажды, после того как сын в очередной раз позвонил не поздравить с днём рождения, а узнать насчёт папиного гаража и когда там он его сможет переоформить на себя, я позвонила своей подруге Гале. А Галя, бывшая стюардесса, а ныне — главная авантюристка нашего дома престарелых. Ну, не престарелых, а «клуба для активных пенсионеров», как они это там называют, сказала: «Роза, всё продавай и рванём вокруг света. Пока ноги носят».

И я продала. Дачку у речки с невероятным видом на лес, как в фильме "Любовь и голуби", где мы с покойным Мишей каждое лето выращивали клубнику. Квартиру в центре Москвы, в которой выросли мои неблагодарные орлы. Даже гараж с его вечными железками, который я сдавала в аренду после его смерти. Собрала всё, добавила свои почти скромные, но тщательно отложенные за бухгалтерские годы сбережения, и купила билет. Без возврата.

Галя — с компанией. Я — с одной лишь мыслью: а ну-ка, детки, ищите теперь маму не в телефонной книге, а на карте мира.

— И что? Они нашли? — спрашивает мой новый знакомый незнакомец, с глазами, что горят азартом, как будто он слушает детектив.

— О, нашли! — хохочу я. Заливисто и рокоча, без капли горечи, а торжествуя. — Как только прознали, что я квартирку-то продала... Что дачка с любимым мною видом отошла какой-то молодой паре за внушительную сумму, а гараж я по дешёвке продала своему арендоплательщику. Телефон разрывался! «Мама, ты где? Мама, что случилось? Мама, ты в своём уме?» А Галя моя, она у нас режиссёр этого всего спектакля, велела отвечать никак иначе, а загадочно: «В своём, милые. В своём и где-то между Токио и Сан-Франциско. Перезвоню, как будет время. Аривуар...».

Он хохочет так, что на нас оглядываются. А я тем временем ловлю взгляд крупье, который подаёт мне знак — большой турнир скоро начнётся. Пора решать, что делать с выигрышем, который теперь лежит передо мной аккуратным, немыслимым кишечным городом, как на фотографиях с Нью-Йорком. Сумма, от которой у моих «любящих» детей наверняка сведёт не только скулы.

Я медленно встаю, опираясь на трость, что больше для антуража. Ноги ещё носят. Фишки звонко сыплются в мою специальную сумочку — тяжёлые, приятные.

— Идёте на турнир? — спрашивает мой собеседник.

— Нет, дорогой, — говорю я, поправляя свою самую лучшую, с перламутровыми пуговицами, кофточку. — Один большой выигрыш в день — это мой лимит риска. А ещё у меня сегодня ужин с видом на море и телефон, который я наконец-то могу выключить со спокойной душой.

Глава 1.2

Этот дворец, возведённый в символ моей власти, стал моей каменной глоткой. Здесь каждый шаг взвешивают, каждое слово выверяют, каждый вздох ловят — и от этой безупречности зависит, дышу ли я завтра. Мне подрезали крылья, обрекли на оглушительную тишину моего же бессилия.

Вот и Саша... За два года моего «правления» её движения отточились до автоматизма, а взгляд, когда-то тёплый и дружеский, теперь похож на треснувший фарфор — вроде цел, но пуст. Она не видит моей боли. Или видит, и ей всё равно. Для неё я перестала быть подругой из провинции, ставшей императрицей. Я превратилась в объект, который нужно привести в порядок, нарядить и выставить на всеобщее обозрение — живое украшение для фальшивых улыбок.

Я смотрю на свои руки. Раньше они были изящными. Теперь их покрывают мелкие, но глубокие ранки — память о ночах, полных немого отчаяния. И о нём. О том, кто распахнул дверь этой золотой клетки и показал, насколько жестокими могут быть мир и люди в нём.

Я ловлю своё отражение в зеркале — бледное, чужое — и в этот момент доложат о приходе камер-фрейлины, Беатрис Хилл.

– Все свободны. Пригласите её.

Саша — дочь графа, землячка, когда-то почти подруга. Беатрис — дочь герцога Элдории, жена военачальника, будущая наследница титула. Между ними пропасть. И я в ней.

– Доброе утро, Ваше Величество.

Я оборачиваюсь, киваю в ответ её сдержанному поклону и жестом приглашаю сесть.

Она протягивает пергамент. Чёткий, холодный почерк.

– Расписание на сегодня. Завтрак с маркизой Лией Паолини. Она желает обсудить некоторые… вопросы. Затем в кабинете вас ждёт корреспонденция и…

Аудиенции. Приёмы. Письма. Бесконечный водоворот обязанностей, в котором я должна тонуть с улыбкой. Я обязана быть императрицей. А я просто… не хочу.

– …Ваше Величество, и… относительно вчерашних событий, – не успевает договорить Беатрис, как меня бросает в леденящую дрожь.

Уже все знают?

Я бледнею, поднимаю на неё взгляд. Она замолкает, её внимательный взгляд тактично опускается к моим рукам. Я и не заметила, как вцепилась в перчатки, готовая разорвать шёлк.

– Как думаешь, о чём Лия собирается говорить? – вклиниваюсь я, отчаянно пытаясь отдалить то, чего боюсь услышать.

– К сожалению, мне неизвестно.

Внутренняя дрожь нарастает, превращаясь в гул. В глазах начинают мелькать белые мушки. Звон в ушах.

– Ваше Величество? – голос Беатрис доносится словно из-под воды.

Я прикрываю глаза ладонью. Ужасная мысль: если упаду в обморок, снова приведут врачей. Они будут осматривать. Всё. Это омерзительно.

– Я… поняла. Можете идти. Благодарю.

– Как прикажете.

Едва дверь закрывается за ней, дыхание срывается. Я подбегаю к окну, с силой распахиваю его и жадно глотаю ледяной воздух, обжигающий лёгкие.

В голове поднимается невыносимый шум — словно свора гончих сливается в дикий лай с придворным шёпотом, пересудами, а над всем этим — его мерзкий, узнаваемый смех. Он пробирает до мурашек, вызывает тошноту, будто по коже ползут тысячи жгучих муравьёв.

Не могу. Я больше не могу.

Я готова на всё, лишь бы не слышать этого. Лишь бы не чувствовать этих прикосновений, не ловить этих взглядов. Меня выворачивает.

И вдруг — колокол. Где-то вдали бьют колокола. Чистый, низкий звук рассекает шум, как нож масло. В глазах проясняется. Силы покидают меня, и я сползаю на пол, спиной к холодной стене.

Стираю предательскую испарину со лба жёлтой перчаткой, которая кажется мне теперь символом всего этого фальша.

Попытаться снова?

Если они уже всё знают — терять мне нечего.

Да. Сегодня я попробую. Ещё раз.

***

Завтрак. Блеск серебра, переливы хрусталя, идеальные блюда — всё это лишь дорогая обёртка для пустоты. Я механически подношу ко рту кусочек, но не чувствую вкуса. Воск. Песок. Пепел.

– Что думаете, Ваше Величество? – голос Лии стекает, как мёд. – Предстоящий банкет обещает быть событием. Почти таким же грандиозным, как ваша собственная свадьба.

Я откладываю пергамент, исписанный её безупречными почерком.

– Не могу не согласиться.

Улыбаюсь. Та самая улыбка, выученная до автоматизма — безжизненная, как у фарфоровой куклы из детства.

– Но... – в её тоне проскальзывает лёгкая, ядовитая нотка, – вы не планируете вносить *свои* правки? Мне, конечно, бесконечно льстит ваше доверие, но…

Но вы сами ничего не делаете.

– …но было бы приятно услышать ваши мысли.

Я снова улыбаюсь. Ширма из вежливости.

– За два года, маркиза, вы прекрасно изучили мою… неопытность. Я вам доверяю. Сделайте всё так, как понравилось бы императору.

Лия Паолини. Она стояла рядом с первой императрицей Эсмой — своей двоюродной сестрой. А теперь стоит рядом со мной, наблюдая, как я проваливаюсь в тень, которую та оставила.

– В последний раз… выручите меня, – преодолевая ком в горле, перешагиваю через собственную гордость. Встаю из-за стола. Она остаётся сидеть. Это мелкое унижение обжигает, как пощёчина.

Выхожу в коридор. Встречаю взгляды служанок и прохожу мимо, сжимая ледяные пальцы.

– Отмените всё на сегодня, – говорю тихо, но так, чтобы слышали. Голос звучит чужим, но твёрдым.

За спиной чувствую удивлённый, а может, и осуждающий взгляд Саши. Ей не сметь возразить.

Пока есть свидетели.

– Как прикажете, Ваше Величество.

Куда иду?

Не знаю.

Просто прочь. Прочь от этой короны, что вдавливает меня в пол, как надгробная плита.

Сегодня я сбегу. Пусть на час. Я буду бродить по опустевшему осеннему саду, вдыхая горьковатый запах увядающих роз, слушая, как ветер перешёптывается с оголёнными ветвями. Сегодня я позволю себе быть просто той, кем стала, — потерянной, сломленной девушкой. Возьму глоток свободы, глоток тишины. Совсем чуть-чуть. Возможно, в последний раз.

Глава 2.1 Яд

Рейчел Кальвини...

Имя, титул, маска. Она стояла в прохладной тени беседки, опутанной скелетами увядших роз, и наблюдала. Внизу по аллее медленно, словно призрак, двигалась фигура в светлом платье — юная императрица. Осеннее солнце, жидкое и бледное, цеплялось за её золотистые волосы, создавая иллюзию нимба, ореола безмятежности. Но Рейчел знала: это всего лишь иллюзия. Хорошо сыгранная роль.

Внезапно тишину разрезали голоса — резкие, злые, молодые. Две придворные мотыльки, усевшись на скамейку по другую сторону кустов, не видели её.

– Говорят, она снова принимала эту гадость, – шипел один голосок, полный сладкого отвращения.

– У неё же есть всё! – вторил второй, и в нём звенела та самая, простая и тупая зависть. – Что ей ещё надо? С ума сходит от скуки, наверное.

Их смех, звонкий и пустой, прорезал воздух, как стекло.

Герцогиня нахмурилась. Эти глупые, напудренные куклы воображали, что понимают что-то в той бездне, что скрывалась за короной?

– Довольно! – её голос, низкий и властный, упал между ними, как камень. Девушки вздрогнули, узнав её, и побелели, словно мел. – Приличным дамам негоже пачкать языки сплетнями о своей государыне. Ступайте. Заняться есть чем.

Они слетели со скамейки и исчезли, оставив после себя лишь ощущение скверны. Рейчел снова перевела взгляд на Розалинду.

Слухи. Они ползли, как плесень, недавно, но уже густо. «Пристрастие к ядам». Отравление не властью, а чем-то буквальным, физическим. Зачем? Что за боль, что за пустота внутри этой девочки требовала такого мрачного заполнения? Неужели корона — не символ, а реальная, давящая на темя тяжесть, сломавшая ей хребет?

В этот момент к ней бесшумно приблизился слуга.

– Ваша светлость. Письмо от господина Эрика.

Эрик...

Сердце, привыкшее к сдержанности, ёкнуло с непривычной силой. Восемь лет. Восемь долгих лет кампаний, писем, полных деловитой скупости, и тихой, постоянной материнской тоски. Она почти выхватила пергамент.

Строки были кратки. Кампания близится к завершению. Возвращение домой становится возможным в ближайшей перспективе.

Радость хлынула горячей, почти болезненной волной. Сын. Её мальчик. Но следом, как тень за светом, поползло иное чувство — холодное, неоформленное предчувствие. Беспокойство. Было ли оно связано с его возвращением в этот опоенный ядом и интригами двор? Или её интуиция цеплялась за другой, бледный силуэт в саду — за императрицу, чья жизнь медленно, но верно погружалась в зыбучий песок слухов? Она не знала. И это незнание, эта слепота пугали её больше явной угрозы.

Она снова взглянула в сад. Пейзаж, ещё минуту назад нейтральный, теперь казался отчуждённым, даже враждебным. А удаляющаяся фигурка Розалинды — не просто одинокой, а *обречённой*.

Рейчел никогда не хотела места при дворе. Одни шептались, что юная императрица «осчастливила» её высоким постом статс-дамы по великой случайности. Другие — что это был тонкий расчёт. Правда, как всегда, лежала посередине и никому не была интересна. Важно было иное: Розалинда не лебезила перед её титулом, не пыталась вцепиться в её влияние, как утопающий в соломинку. Она держалась на почтительной дистанции — уважительно, но без подобострастия. Это отсутствие жадности, эта странная, гордая отстранённость и подкупили Рейчел. Она собиралась уехать, вернуться в свои поместья… но почему-то медлила. Не могла отвести взгляд.

Ей постоянно казалось, будто их судьбы связаны тончайшей, невидимой нитью. Не узами крови или выгоды, а чем-то более призрачным и непреложным.

За два года они обменялись словами всего трижды. На приёмах. На балах. Ничего существенного. И всё же.

Розалинда Винтеборн

Тьма. Густая, полная, поглотившая последний отсвет углей в камине.

– Доброй ночи, Ваше Величество.

Голос Саши, плоский и безликий, прозвучал последним гвоздем в крышку этого дня. Дверь закрылась с мягким щелчком. Я осталась одна.

Я ждала. Считала удары сердца в тишине. Потом сбросила одеяло и босиком, как призрак, скользнула к камину. Там, в глубине декоративной вазы, холодный и тяжёлый, ждал свой черёд маленький пузырёк. Мутная жидкость внутри казалась сгустком самой ночи.

На этот раз сработает.

Мысль была твёрдой, как камень. Но под ней шевелился липкий, первобытный страх. Просто страшно.

Я подошла к окну, будто ища одобрения у мира. Небо, на зло мне, распогодилось. Молодой месяц, острый, как серп, висел в россыпи звёзд. Красиво. Смертельно красиво, как иллюстрация к сказке со скверным концом.

Завтра четверг. Значит, ночью он позовёт. Он.

От одной этой мысли страх сжался, превратившись в ледяную, безупречную решимость. Рука не дрогнула, когда я откупорила пробку. Горьковатый, химический запах ударил в нос. Я откинула голову и выпила всё до капли. Жидкость обожгла горло, а через мгновение по телу разлилось странное, ватное тепло, заглушающее всё. Спокойствие. В прошлый раз они откачивали меня неделю. Сочли случайностью. Недоразумением. Только одна из помощниц лекаря… как её звать?.. смотрела на меня слишком понимающими глазами.

В глазах поплыли тёмные круги. То ли от ночи, то ли от яда. Неважно. Скоро конец.

– Вот же дура! Бестолковая девка!

Я резко открыла глаза. Тьма. Глухая, беспросветная. В комнате никого. Сердце вжалось в рёбра.

Показалось? Галлюцинация?

– Ага, как же! Показалось ей! А ну-ка, встала и два пальца в рот!! Быстро!

Это был не вопрос, не мысль. Это был приказ, пронзивший череп изнутри. Скрипучий, чуждый, полный дикой, нечеловеческой энергии. Ужас, острый и ясный, ударил сильнее яда: голос был реален. И он был не моим.

– Да, в голове, в которой напрочь отсутствуют мозги! Ванная! Марш!

Я вскочила, шаря взглядом по темноте. Пустота. Тишина. Но голос гремел внутри, не оставляя сомнений.

– Не понимаю… – прошептала я, хватая со стола тяжёлый серебряный подсвечник. – Это яд… или я сошла с ума?

Глава 2.2

Я сжала веки, пытаясь подавить волну тошноты и сжать разрывающий череп гул. Вся воля, всё сознание сжалось в один крохотный, отчаянный импульс...

Хочу, чтобы это всё закончилось.

– Ага, сейчас! – раздался ядовитый, весёлый хохоток прямо в мозгу. – Только самое интересное и начинается!

Я простонала. Сомнений не оставалось. Я либо окончательно спятила, либо в моей голове поселилась не просто «некая дама». Там хозяйничала сумасшедшая, склочная старуха. И, судя по бешено скачущим мыслям, она и не думала затыкаться.

Тошнота накатила снова, коварная и всепоглощающая. Живот скрутило в тугой, болезненный узел пустоты, а горло сжимали спазмы, будто тело пыталось вывернуться наизнанку через рот.

Больно.

Унизительно.

Мерзко.

– Давай, ползи к графину. И пей. Всё до дна, дурья голова.

Сама дура!

– Ползи, кому сказано, хамка беспардонная! Не хочешь сдохнуть, как последняя наркоманка в луже собственной блевотины – слушайся старших!

И я поползла. По холодному полу, через всю комнату, к тому проклятому графину на тумбочке.

Сделав несколько жадных, давящихся глотков, я почувствовала новый приступ. Но уже не такой мучительный.

Ты обманщица! Это не помогает!

– Помогает, как есть! Желудок твой, неженка, промыть надо. Пей да блюй. Пока не чиста будешь.

Вода скоро кончилась. Тошнота – нет.

– Зови служанок. Проси ещё.

Ни за что!

– Говорю, зови.

Они увидят… всё это…

– Они и так увидят, рано или поздно. Так сделай из этого спектакль! Кричи, что тебя хотели отравить! Рви глотку, чтобы весь дворец сбежался!

Нет!

– Сделай, как я говорю, – голос стал ледяным и неоспоримым. – И твоя репутация не утонет в этой вони. Сыграем роль жертвы. Пожалуй, единственную роль, которая тебе пока по силам.

Я не знала, почему послушалась. Не было сил думать, откуда этот голос и что он такое.

Потом.

Подумаю потом.

Может, даже расскажу кому…

– Расскажи, расскажи, – тут же едко отозвалось в голове. – И тебя упрячут в психушку.

Где?

– Ну… в общем, сошлют. В холодный монастырь, где стены мхом поросли. А то и на костёр отправят за одержимость. Как думаешь, что делают с императрицами, у которых голоса в голове?

– Во-ды… – мой крик был больше похож на писк мыши, зажатой в кулаке.

– Громче! И дверь открой! Кхм-кхм!

– Как вы смеете?! – я из последних сил рванула на себя массивную дверь и вывалилась в полумрак гостиной. – Почему у дверей императрицы никого нет?! Я вас всех казню!

Прошло, наверное, полминуты. Одна из дверей в дальнем конце галереи распахнулась. Вышла Саша, сонная, с подсвечником в руке, недовольно щурясь.

– А теперь делай так…

Она ещё не успела ничего понять, как мои тонкие, липкие от рвоты пальцы впились ей в щёки и подбородок, с силой притягивая её лицо к своему.

– В-ваше Вел-личеств-во? – её глаза стали огромными, полными животного ужаса и… да, того самого.

– Отвращения, милочка. Сейчас её стошнит… Кстати! Вытри руку о свою сорочку и дай ей пощёчину. Со всего размаху.

Я не думала. Я просто сделала. Шлёпок раздался гулко и сочно. Правда... ни сил, ни желания обтирать об себя руку не было...

– Как ты жестока оказывается...

Саша, с криком шлепнувшись на пол, наконец осознала масштаб кошмара и сама начала захлёбываться рвотными позывами. От этого зрелища меня пронзила такая волна омерзения, что, будь во мне ещё что-то, я бы присоединилась к ней.

На её дикие крики сбежались служанки, из соседнего коридора ворвались двое стражников с факелами.

– Ваше Величество?! – гостиная наполнилась трепещущим светом и перекошенными от шока лицами.

– Богиня Ливи… Саша?!

Глава 2.3

– Отбрось стыд. Как бабка Роза велела. Говори.

Голос в голове не звучал — он впивался, как шип. Я повиновалась.

– Уберите её с моих глаз, – мои слова вырвались хрипло, но с той самой, нужной старухе, ледяной яростью. – Как вы посмели не досмотреть, что попадает на мой стол?! Это покушение! Вы все – соучастники! И ни души у дверей императрицы…

– Неплохо. Теперь взгляд. На стражников. Звериный.

Я перевела глаза на мужчин в мундирах. Они мгновенно опустили взоры и поспешно оттащили Сашу.

– Я казню каждого, – прошипела я, – если хоть слово об этом выйдет за пределы комнаты. Ясно?

– Ваше Величество, что случилось?

– Позвать врача! Ради богини!

Служанка, стараясь не смотреть на мои испачканные руки, тряслась. Но не за меня. За себя.

– Ты… указываешь мне? – голос сорвался на высокую, опасную ноту. Она замерла.

В этот момент Саша, которую тащили, судорожно дернулась и обдала стражника рвотой. Он поблелнел.

– Вот это да! Теперь-то они прочувствовали, кто тут власть. А то обнаглели. Теперь им отмывать не только пол, но и свою карьеру.

Я смотрела на них. Внутри бушевало уже не от тошноты. Какая-то тёмная сила поднималась из глубин, подпитываясь этим хаосом. Пальцы, всё ещё липкие, сжались в кулаки. Тело дрожало от дикого напряжения.

Они смотрели на меня. Не с благоговением. Со страхом за себя. В их глазах читалось: «Она безумна». Я была для них не императрицей, а опасной истеричкой.

– Если пойдут слухи о твоём сумасшествии — вали всё на них. На отравление. А теперь позови того, кому выгодно это замять. Умного. Находчивого. Он уберёт последствия.

Мысль вспыхнула ярко. Тот, чья репутация пострадает первой. Кому придётся отвечать перед императором.

– Немедленно! – я выкрикнула, и голос сорвался. – Привести главную распорядительницу… и Эмбер Таро!

Лица у служанок исказились настоящим ужасом. Эмбер Таро.

– Эмбер? Это ещё кто?

– Распорядительница императорских кладовых, – выдавила я, уже обращаясь к слушателям, дабы скрыть собственную осмотрительность. – Она первая, с кого я спрошу за эту халатность.

В этот момент одна из служанок робко протянула графин. При виде воды моё нутро содрогнулось.

Я сделала несколько глотков, и тут же Мария подставила большую фарфоровую чашу. Следующая волна тошноты наполнила её. Стыд жёг сильнее яда.

– Держись, – прошептала бабка уже без насмешки. – Сейчас это уже их позор. Их провал. Поверь — и они поверят.

Слабость накатила. Я едва успела опереться на спинку дивана.

– Вы не слышали её величество?! – резко прозвучал голос Марии. Толпа зашевелилась. – Осмотреть покои! Ты — готовь ванну и одежду! Симона, ты отвечаешь за глаза, уши и, главное, языки всех, кто был здесь.

– Слушаюсь, – тут же отозвалась пожилая служанка. – Никто ничего не видел. До особых распоряжений.

– Вот! Молодец!

Последующее время слилось в кошмар. Меня отмывали в ванне, и тело ещё несколько раз выворачивало пустотой. Сознание уплывало, цепляясь за обрывки голосов.

– Ваша Светлость… её состояние…

– …доложено быть не должно…

– ...

– …вы все будете молчать, иначе…

– …но, мадам, это же…

– Замолчи! Репутация императора…

Его репутация. Всегда его. Ради неё они готовы были замести любую грязь. Даже мою смерть.

Мысль, холодная и ясная, пронзила туман: они боялись не за меня. Они боялись гнева Наиля. Я была всего лишь инцидентом, который нужно скрыть, чтобы не омрачать его образ.

И в этой леденящей ясности не было обиды. Только горькое, окончательное понимание.

Глава 3.1 Страшно красивая

– Как бы помягче это назвать, чтоб твою царскую, нежную душонку не ранить…

На мою робкую мысль тут же откликнулась — и, выходит, вовсе не воображаемая — бабка-подселенка, выложив хроники той мерзкой ночи.

– …Потом ты обмякла, как тряпичная кукла. Служанки перенесли тебя сюда. И не думала я, что у императриц целая анфилада комнат! Чего тебе, дурехе, не хватает-то? Молодость, красота, богатство и… власть? Хотя властью тут и не пахнет.

Я закатила глаза, потянулась. Мгновения хватило, чтобы понять: я выспалась. Разминая онемевшие руки, случайно задела колокольчик у кровати.

Только не это… Так хотелось просто лежать.

– Размечталась. Усаживайся поудобнее. Сейчас будем плести.

Что делать?

– Паутину. Чтобы вытащить тебя, а теперь уж, видно, и нас обеих, из этой выгребной ямы.

Я поморщилась, отвлекаясь на стук в дверь. После моего разрешения вошла Мария.

– Эта девица отличилась. В хорошем смысле. Кто она?

– Мария Иво.Из военного рода. Титул у семьи низкий, но братья-герои и отец-полководец обеспечили ей место при мне. Я её почти не знаю…

И вообще! Не говори со мной, когда люди рядом! Это отвлекает!

Вдруг опомнилась я, но кажется Мария ничего не услышала.

– Тю-у…

Девушка с мягкими формами сделала реверанс, пожелала доброго утра и замерла в ожидании.

Надо бы спросить…

– Даже не думай, – отрезала старуха. – Просто прикажи ей говорить. Если преданна — выложит всё сама. Хотя и болтушка тоже выложит... Не обязательно преданная.

Я поджала губы и нехотя последовала совету.

– Говори.

Голос прозвучал хрипло, но… на удивление твёрдо.

– Ваше Величество, как было приказано, никто ничего не узнал. Все следы той ночи устранены. Но…

– Но?

– Когда Симона… одна из служанок, нашла распорядительницу, та была не одна.

– Пу-пу-пу… Что ж, сильно не расстраиваемся! Как мне подсказывает интуиция: с этой девушкой не всё потеряно.

– И с кем же?

– С её светлостью Рейчел Кальвини.

Я не сдержалась. Закатила глаза, обречённо вздохнула и откинулась на подушки.

– Но заверяю вас, она обещала подчиниться вашему приказу и ждать личной встречи, когда вы… поправитесь.

– Я, по-твоему, больна?

– На голову.

Мария насторожилась, когда я стиснув зубы недовольно зажмурилась. Волнение тут же окрасило её голос:

– Всех невероятно волнует ваше здоровье, Ваше Величество. Но кроме пустых разговоров, на языках придворных ничего нет. Мы ждём ваших распоряжений.

Я почувствовала, как внутренняя бабка фыркает, и еле сдержалась, чтобы не сделать того же.

Что же делать? Если так пойдёт и дальше, я навечно покроюсь позором! Лучше бы тогда умерла!

– Ну так в чём дело? – голос в голове прозвучал непривычно холодно. – Окно там. Верёвку можно вытянуть из любого корсета. Нож для писем в кабинете. Иди же. Допекло твоё нытьё. Как вообще тебя в императрицы-то выбрали?

– Ваше Величество? Я вас разозлила? Простите, я не хотела…

– Видать, твоё пыхтение и раздутые ноздри она приняла на свой счёт.

– Оставь меня. Приготовь ванну. Я скоро буду.

– Как прикажете.

Отчеканив поклон, Мария вышла. Я же вскочила на ноги и злобно уставилась в зеркало.

Вглядываюсь. Бледная, с зеленоватым оттенком кожа. Растрёпанные волосы цвета вымокшей соломы. Глаза, голубые и водянистые, будто провалились вглубь черепа, обнажив скулы. Губы потрескались. Я похожа не на больную. На умирающую от истощения. На бабку без морщин.

– Страшно красивая… Точнее: красивая и одновременно страшная.

– Замолчи… – прошептала я, дрожащими руками впиваясь в край туалетного столика.

В памяти всплыл тот день. Я в свадебном платье. Я была прекрасна, как лилия. Как богиня с полотна. А теперь…

Вижу, как глаза наполняются влагой, как краснеют, как искажается лицо в зеркале. Смотрю, заворожённая. Всё тело бьёт дрожь. Слёзы катятся сами, без спроса.

Мне и без твоих слов всё видно! Думаешь, мне нравится это видеть? Я ненавижу! Ненавижу этот дворец! Это лицо! Эти глаза! Эту… эту тварь в зеркале! Ненавижу, какой я стала!

Импульсивно, со всего размаха, я сметаю всё со столика. Бью кулаками по холодному зеркалу, раз за разом, пока боль не пронзит костяшки. В комнате повисает резкий, смешанный запах разлитых духов — лаванды, розы и чего-то ещё, горького.

В комнату вбегает Мария. Замирает на пороге, шокированно округлив глаза и рот.

– Уйди!! – мой крик разрывает тишину.

Она бросается к выходу, хватается за ручку, но замирает, не в силах сдвинуться с места.

Глава 3.2

Перед глазами — мутное марево слёз. Тру их, но становится только хуже. Руки горят: на них блестят мелкие, кровавые порезы. А в осколках зеркала на полу отражается лицо, и я ненавижу его ещё сильнее.

– И это императрица? – голос звучит горько и сипло.

– Ваше величество, простите… Я не могу вас так оставить. Позвольте осмотреть руки?

Смотрю на Марию. Она не смеет поднять глаз, стоит в двух шагах, покорная и напряжённая. Руки её слегка дрожат. Ей, наверное, страшно. Страшно за меня или от меня?

– Хорошо. Осмотри.

Перешагиваю через осколки, сажусь на край кровати и протягиваю руку. Она осторожно подсаживается, берёт мою кисть в свои тёплые, мягкие пальцы.

– Здесь несколько осколков застряло… Мне… позвать врача? Боюсь, сделаю только хуже.

Если позвать придворного лекаря — узнает Наиль. И тогда будет расправа. Не над мной. Над ними.

– Голова закружилась, когда резко поднялась с постели, – вдруг, чётко и ясно, подаёт голос бабка.

– Пригласи, – говорю я, голос звучит ровнее, чем я ожидала. – Скажешь, у меня закружилась голова, когда я резко встала.

– Слушаюсь.

Мария уходит, и я остаюсь одна. Вернее, не совсем.

Кто ты?

Молчание. Тягучее, упрямое.

До этого болтала без умолку, а теперь скромность напала? Говори!

– Ага, скажу тут, – голос звучит настороженно. – Правду скажу – не понравится, опять истерику закатишь. А у меня возраст. Сердце не железное. Я тоже человек… У меня тоже чувства есть.

Чувства? В моём теле?

– А мне почём знать?! Я вообще-то не напрашивалась! Ещё пару дней назад я из обычной пенсионерки со скромными сбережениями стала миллионершей! Целое состояние за покерным столом выиграла! А потом… Может, меня вообще прибили, а деньги украли? Или просто сплю, и всё это бред? Хотела на старости лет для себя пожить… А как же мой кот?! Он вредный, детей не любит… Барсик…

Я смотрю на свою порезанную руку. Если кому-то расскажу о «бабке» – меня убьют. Или сошлют в монастырь, как умалишённую. Она сама это сказала.

– Мой тебе совет – думай о своём благе. Жизнь коротка. Мне вот недавно стукнуло семьдесят восемь, а я так ничего и не успела! Разве что осознать это под конец. Обидно.

Семьдесят восемь? Как вы вообще дожили?

– Понимаешь ли, в моём мире и медицина развита, и всякой дряни хватает. Видно, судьба. Только не пойму, за что меня сюда, к тебе, заслали.

А ведь правда… Должна же быть причина. Может, богиня меня испытывает? Или вы… колдунья?

– Тьфу на тебя! Я с картами баловаться люблю – и играть, и гадать. Но колдунья? Увы, я посредственность. Глядя на экстрасенсов по телевизору… А… у вас такого нет. Не суть! Я не ведьма. Наоборот, набожная. Грехи по воскресеньям замаливаю.

С вашим характером — иначе и быть не может.

– Ну уж прости! Пятьдесят пять лет в бухгалтерии проработала! До главбуха целого предприятия дослужилась!

Мне почему-то кажется, что она вздёрнула нос. Это почти смешно.

– Я – Роза. Роза Петровна.

Роза… Меня Розалиндой зовут. Розалинда Винтеборн. Дочь графа из королевства Бонисия.

– Ну, у меня происхождение скромнее. И законы другие. Королей у нас нет. Президентов и чиновников – хоть завались. Тебе бы руку перевязать, а то не дай бог заражение!

И всё-таки… Как вы попали в меня?

– Знала бы – молчала бы? Мне тоже интересно. Последнее, что помню – не могла уснуть в номере отеля. Думала, куда такие деньги потратить. Не внукам же транжирить! Я тоже хочу! И вот, пока думала… Может, с сердцем что… Обидно. А потом я будто проснулась. Но не могла шевельнуться. Только видела всё, что ты делаешь. Чувствовала твою тоску. А когда поняла, что ты с ядом возиться собралась – не выдержала. Думала, не услышишь. Но ты услышала. Когда ты это выпила… я чувствовала, как внутри тебя что-то растворяется и умирает. Меня такая злость взяла! Ух! Ну а дальше ты сама знаешь.

Глава 3.3.

Значит, вы видели всё. Что я делаю. О чём думаю. Даже когда сплю?

Неприятное, липкое чувство — знать, что за тобой наблюдают изнутри.

– Не совсем. Иногда я словно проваливаюсь. Чувствую твои эмоции, но не вижу картинки. Может, это душа пытается вырваться?

Ничего не понятно. И всё равно я не могу вас простить. Вы влезли не в своё дело!

– Это про яд?! Да знаешь ли ты! Я как лучше хотела, дурочка несмышлёная! В твои-то годы!

Стало обидно. До щемящей боли в груди.

Вы ничего не знаете, мадам Роза.

– Ужасно звучит. Зови бабушкой, и всё. Надоело это «мадам»!

Через несколько минут за дверью послышались шаги. Вошли служанки — лица каменные, без тени удивления — и принялись убирать осколки.

– Знаешь, Розалиндочка, за эти дни я поняла кое-что. Ты одинока. Уязвима. Ты императрица, но внутри… ты просто испуганный ребёнок, которого заставили играть в жестокие взрослые игры. Я думала, бухгалтерия — змеиное гнездо. А твоя жизнь… Это ад. Мне тебя жаль, деточка. Но помочь я могу только советами. А в твоём возрасте… вы и так всё знаете. Что уж тут советовать? Как говорят мои старшие внуки: мы разберёмся сами.

Большая часть её слов возмутила. Но почему она так уверена, что я не послушаюсь?

– А ты послушаешься? – в голосе слышится ухмылка. – Не хочу потом выслушивать нытьё. Я не из знати, но жизнь прожила. Людей повидала. Думаешь, мне нравится смотреть на твои слёзы? Нет. Но и жалеть не могу. Потому что злюсь!

Злится? Она и злится? Это она влезла ко мне в голову!

– Надо оно мне, видно! Могла бы уйти — уже вприпрыжку бы убежала! Я, между прочим, миллионерша! Знай как вернуться — сию секунду была бы там!

Она раздражает. Но где-то глубоко, под слоем гнева и стыда, появилось слабое, тёплое чувство. Я больше не одна. Кто-то есть. Пусть даже потому, что выхода нет.

Вы говорили, что поможете с репутацией…

Бабка вдруг замолчала.

Неужели обманула?

– Я думаю…

Пока она размышляла, я смотрела на осколки зеркала, и на меня нахлынуло. Я снова там. На коленях. Холодный, шершавый пол впивается в кожу сквозь тонкий шёлк. Каждый осколок ловит свет — будто десятки злых, насмешливых глаз. Его крик до сих пор звенит в ушах, заставляя сердце биться в животном ужасе. Я не понимала, в чём провинилась. Просто хотела стереть из памяти его слова, его прикосновения.

Каждая попытка подняться встречалась пинком или тяжёлой ступнёй на моих пальцах. Его смех — низкий, довольный — стал для меня самым страшным звуком на свете. Он наслаждался моим страхом. А я просто ждала, когда это кончится.

Идеальный муж. Мудрый правитель. Милосердный монарх. Всё это — ложь. Маска. Под ней — чудовище. И только я видела его истинное лицо. Только я знала, как легко ласка сменяется ударом. Я была его игрушкой. Вещью, которую можно ломать, а потом собирать — просто чтобы сломать снова. Каждый его взгляд свысока убивал во мне что-то.

– Ваше Величество.

Голос Марии заставил меня вздрогнуть. Осколков уже не было. Служанки исчезли.

– Я привела помощницу главного лекаря. Позволите ей войти?

Я подняла глаза. И похолодела.

Передо мной стояла та самая женщина.

Та, что, скорее всего, знает. Знает, что это я стащила из походного чемодана лекаря тот самый флакон. Сильнодействующее снотворное, которое в большой дозе становится ядом.

Глава 4.1 А руки-то загребущие!

– Пусть подойдет, – выдохнула я, глядя в окно, чтобы скрыть панику.

– Знаешь, Роза, я вот что думаю…

О боги, только не сейчас.

– Нам нужна она.

О чём вы?

– На нашей стороне. Личный врач — это удобно. Преданный — бесценно.

В её словах есть логика, но это не тот случай. Я же её почти подставила! И она теперь будет мне помогать? Смешно.

– Вот именно поэтому!

Это бред!

– Ай! – я вскрикнула, когда женщина извлекла первый осколок.

– Прошу прощения, Ваше величество. Потерпите немного.

– Много? – тревожно спросила Мария.

– Её величеству повезло. Чуть глубже — и задела бы вену.

– Глупая девчонка! Еще раз так бездумно! В вену! Это ж опасно!

Я поморщилась не от боли, а от её воплей.

Вскоре всё было кончено: осколки извлечены, раны обработаны, наложена мазь.

– Никто не должен знать о чём мы говорим. Если спросят высшие чины — скажи, что императрица преувеличивает. Или… что она печётся о своей внешности, спрашивала о мази от морщин. А чтобы не повторяться — добавь, что хочет поскорее родить здоровых наследников... — каждое слово было произнесено моим ртом, но говорила не я а бабка Роза.

На последних словах у меня перехватило дыхание. Одна мысль о детях от него — о зачатии — повергает в ледяной ужас.

– Я мало что знаю о ваших с императором отношениях. Но это самый быстрый способ проверить, можно ли ей доверять хоть в чём-то.

– Когда выйдешь… оброни несколько фраз перед служанками, а потом и перед коллегами, – сквозь зубы, под диктовку, выдавливаю я. – Императрица неважно себя чувствует из-за несварения. Рекомендую заботиться о ней и не расстраивать. А также… заменить все столовые приборы на серебро.

По лицам Марии и лекарши видно: намёк понят. Серебро показывает яды.

– Также упомяни, что я поранилась из-за отсутствия Саши. Моя фрейлина слегла с расстройством желудка. Позаботься и о её выздоровлении.

– Как прикажете, Ваше Величество, – женщина покорно склонила голову.

– Теперь вы будете приходить ко мне утром и вечером. Можете идти.

Когда дверь закрылась, я повернулась к Марии. Внутри всё сжалось, но взгляд держала твёрдым, как велела бабка.

– Я больше не потерплю такого. Моё милосердие приняли за слабость. Что ты думаешь?

Мария опустила глаза. Руки её дрожали, осанка сломалась.

– Я не могу говорить за других, Ваше Величество. Но моя преданность вам безгранична. Я сделаю всё, чтобы вы чувствовали себя в безопасности. Чтобы вы даже не думали об этом!

– Она.

Она?

– Она нам нужна. Доверять пока нельзя. Но дать шанс — можно. Посмотрим как она себя проявит.

– Я даю тебе этот шанс. Используй его с умом.

Мария ушла. Я без сил рухнула на постель и, под тихий, непрерывный монолог бабки в голове, погрузилась в тяжёлый, беспокойный сон.

Глава 4.2

***

Стены императорского дворца, пропитанные пылью веков и сладковатым запахом воска, хранили не только величие, но и тихий, ядовитый шепот. Даже здесь, среди золочёных гобеленов и мягких ковров, росли плесенью сплетни.

В прохладе прачечной, под шум воды и треск мокрого полотна, кучка служанок, руки которых стали грубыми от работы, клонились друг к другу. Их голоса, приглушённые, были насквозь пропитаны злорадством.

– Слыхали? Наша императрица недужит, – прошипела одна, швыряя на стол скрученное полотенце. Глаза её блестели не от усердия, а от жадного любопытства.

– Недужит, как же! – фыркнула другая, поправляя чепчик. – Скорее, страшится выйти из своих позолоченных клеток. Чтоб не видеть, как мы, простой люд, спины гнём.

Лёгкий, ядовитый смешок пробежал по комнате.

– Говорят, никого не принимает, – добавила третья, лицо её кривилось в недовольной гримасе. –

Даже своих фрейлин гонит. Тут дело нечисто.

– И с мадам Паолини, слыхали, поссорилась! На балу-то её и не было!

В другом зале, где пылинки лениво танцевали в солнечных лучах, другие горничные, смахивая пыль с картин, не отставали. Их шёпот прятался за резными статуями.

– Слышала, ядами травится, – доверительно, с притворным ужасом, прошептала девушка с веснушками, проводя пером по мраморному крылу ангела.

– Может, думает, невосприимчивой станет? – прозвучал ответ, полный презрения. – Или внимание императорское ловит, болезная?

Слухи, как ядовитые грибы, плодились в темноте, питаясь завистью. Императрица в них была то жертвой, то колдуньей. Шептались, что она ищет магическую защиту. Или пытается избавиться от нежелательной беременности самыми чудовищными снадобьями.

На шумной кухне, в гуще ароматов и звона меди, сплетни обрастали новыми подробностями.

– Слышала, ребёнка зачать не может, – шипела одна кухарка, шумно переворачивая мясо на сковороде. – Тощая, как щепка! Император, поди, брезгует к ней прикасаться.

– А я слышала, сама не хочет, – вторила ей другая. – Боится, словно смертный приговор ей беременность. Может, гадалка что накаркала?

Паутина лжи и домыслов опутывала образ Розалинды всё плотнее, делая его чужим и страшным.

И тут в этот гудящий улей врезалась новая, обжигающая новость. Её принесла Джини, служанка фрейлины Саши. Глаза её горели азартом свидетеля грандиозного падения.

– Вы не поверите! – пискнула она, жадно зазывая подруг. – Наша Роза вовсе с ума сошла! Сашу ударила! Таперь та в лазарете лежит!

Девушки тут же набросились на новую пищу, возмущённо перешёптываясь о жестокости государыни. Они не заметили, как из глубокой тени за их спинами, бесшумно, словно призрак, возникла распорядительница восточного крыла.

Глава 4.3

Эмбер Таро, безупречная и ледяная распорядительница восточного крыла, замерла в тени за спинами болтуний. Её лицо, изрезанное глубокими морщинами опыта, оставалось непроницаемой маской. Но в глазах, за фасадом служебной покорности, жило острое, безжалостное понимание человеческой гнили.

В эту секунду на нём отразилось одно лишь суровое презрение.

– Довольно, – её голос, сухой и старый, прозвучал с той же неумолимостью, что и приговор. Сплетницы вздрогнули и вытянулись, будто по струнке. – Ваша дерзость переходит все границы.

Эмбер отчитала их коротко и жёстко, назначила наказание и велела старшей проследить за исполнением. Затем, с тяжёлым, почти неслышным вздохом, направилась в покои императрицы.

Каждый шаг по пустому коридору отдавался в тишине. В голове роились обрывки вчерашнего кошмара. Донесение о внезапной, чудовищной ярости Розалинды – всегда тихой, всегда покорной – не было просто новостью. Это было землетрясение в основах её мира. Она до сих пор слышала эхо тех чужих, искажённых гневом криков, угроз казни, вырвавшихся из уст, привыкших лишь к шёпоту. Это не укладывалось в голове.

И над всем этим – призрак герцогини Кальвини. Её холодный, властный голос, приказавший хранить молчание. Герцогиня, до сего дня равнодушная, внезапно проявила интерес. Это тревожило больше всего.

Эмбер остановилась у массивных дверей. Воздух здесь был гуще, словно пропитан невысказанной тревогой. Она вздохнула и постучала.

Дверь открыла служанка. Внутри, в полумраке роскошной гостиной, на фоне позолоты и бархата, сидела Розалинда. Неподвижная, как изваяние. Глубокий изумрудный шёлк платья лишь подчёркивал мертвенную бледность кожи, острые скулы, тонкую, как лезвие, линию сжатых губ. Даже в полутьме была видна измождённость, вытянувшая из неё всю жизненную силу. Тишину нарушало лишь тиканье часов, отсчитывающих это невыносимое напряжение. Позади, у стены, стояла Мария, одна из её фрейлин.

Эмбер вспомнила: именно по приказу этой фрейлины служанка прервала её вчерашний разговор с герцогиней.

Когда распорядительница сделала шаг вглубь комнаты, её взгляд встретился с взглядом Розалинды. Он был не прежним – робким, ускользающим. Он был холодным, оценивающим, острым. Эмбер почувствовала, как внутри что-то ёкнуло, заледенело. Это была уже не та девушка.

– Как вы себя чувствуете, Ваше Величество? – голос Эмбер был безупречно тактичным, гладким, как отполированный камень.

Розалинда не ответила. Она резко, почти грубо, кивнула в сторону Марии. Та мгновенно выпроводила оставшихся служанок и встала у двери, на замке.

Только тогда императрица медленно подняла голову. Она смотрела на Эмбер чуть свысока, из-под полуопущенных век. И в этом взгляде распорядительница прочла не просто недовольство. Она увидела всепоглощающую, тёмную, немую боль.

– Вы понимаете, каково это – быть здесь, среди этих людей, которые лишь и ждут, чтобы укусить меня, как оказалось? – произнесла Розалинда тоном, ощутимым как ядовитый нектар.

Глава 4.4

Эмбер замерла, не в силах произнести ни слова.

– Произошедшее открыло мне глаза на то, кому вверил меня император, – продолжила Розалинда, взгляд был пристален, будто нарисованным на полотне. — Я в глубоком смятении и разочаровании.

Она сделала паузу. Эмбер почувствовала холодок, пробежавшийся по ее спине.

– Неприятно, оказывается, когда тебя травят, – слетело с уст девушки.

Слухи о том, что она принимает яд сама, давно витали в воздухе, но услышать прямое обвинение от самой императрицы было шоком для Эмбер. Она, прожившая в этом дворце не одно десятилетие, повидавшая смену не одного правителя, никогда не сталкивалась с подобной дерзостью.

– Приказываю разобраться в этом немедленно, – голос стал тише, но от этого не менее угрожающим. – Если Вы не примете меры, я сама найду способ. У меня есть опыт в обрезке кустовых роз, усеянных шипами, – добавила она с намеком, что под «розами» подразумевает придворных распускающих язык и тех кто множит сплетни вокруг ее трона.

Эмбер, все еще пытаясь осмыслить услышанное, осторожно спросила:

– А как насчет Саши, ваше величество? Она ведь сейчас в лазарете…

Розалинда резко отвернулась.

– Я не хочу говорить о ней, – отрезала она с налетом печали, от которой Эмбер почувствовала укол вины.

Весь двор, а в особенности Эмбер знали, что Саша являлась верной фрейлиной и близкой подругой императрицы. Женщина боялась даже предположить, что могло произойти такого, что Саша утратила расположение императрицы. Этот инцидент определенно вызовет интерес не только среди служанок, но и титулованных барышень.

Эмбер понимала, что эта история станет еще одним ударом и доказательством того, что вокруг Розалинды сжимается кольцо недоброжелателей.

– Прошу прощения, ваше величество, – прошептала Эмбер, склонив голову. – Я приму все необходимые меры. Вы можете на меня положиться.

После долгих минут молчания, нарушаемого лишь тихим тиканьем часов, Эмбер, наконец, с позволения императрицы покинула гостиную. Выйдя в коридор, она ощутила, как ее охватывает странное чувство. Впервые за долгие годы, за полвека своей жизни, ее отчитали как ребенка. Она, чье слово имело вес в этом дворце, была поставлена на место юной, но, как оказалось, дерзкой императрицей.

Каждый шаг по мраморному полу отзывался эхом в ее сознании, напоминая о том, что занимаемая ею должность подразумевает защиту императрицы. Эмбер вспомнила о Саше, о том, как она и императрица вместе смеялись, обсуждая последние сплетни двора. Женщина начала размышлять, что стало ключевым моментом в разладе их отношений. Пока она шла по коридору, как бы она ни старалась, каждая из версий казались ей неправдоподобными. Каждый шаг приближал ее к кабинету дворецкого, но в то же время отдалял от спокойствия.

Достигнув кабинета, женщина остановилась, чтобы собраться с мыслями.

Глава 5.1 Уважай союзника.

***

Я переступила порог кабинета, и воздух — густой, пыльный, сладковатый — окутал меня, как саван из прошлого. Я шагнула внутрь. И замерла.

Ничего не изменилось. Всё стояло так, будто время в этой комнате застыло, затаив дыхание в ожидании моего возвращения.

Пальцы сами потянулись к резной раме картины. Прохладное дерево. Под подушечками всплывали имена, как пузырьки со дна памяти: Элиас, Дювалье, Аврора. «Закат над Аквилонией», поймавший душу умирающего дня. Буйные мазки Ренара. Пристальный, живой взгляд герцога Валлентина с портрета.

Я вернулась к столу — массивному, дубовому, в зелёном бархате. Выдвинула ящик. Запах старого пергамента, сухого дерева и грифеля ударил в нос.

– Я, конечно, всё понимаю, порой хочется поностальгировать… Но, дорогуша…

– Какая же вы нетерпеливая, – процедила я сквозь зубы и опустилась в кресло. Голос звучал устало, но в нём уже не было прежней дрожи. – Объясняйте, что рисовать.

Под её фонтанирующий поток инструкций я взяла грифель. Первые штрихи были неуверенными, линии — странными. Эти символы, которые она называла «арканами», казались забавными каракулями. Пока она не заговорила о лекарше.

– Эта женщина… Она знает слишком много. Переманить её на нашу сторону — всё равно что обрести щит и меч в одном лице. Главный врач — продажная старая гиена. Он сдаст кого угодно за миску похлёбки. А она… другая. Узнай её имя. Она — ключ.

Не задумываясь, под её непрерывный монолог я начала выстраивать план в уме. Холодные, чёткие ходы, как на шахматной доске, хотя и никогда не умела играть.

Как завоевать доверие?

Как сделать её своим человеком в этом змеином гнезде лекарей?

– Зачем искать кого-то ещё? У неё уже есть доступ ко всему. Тебе нужно узнать о ней ВСЁ. Эй! Эта линия — тоньше! Чтобы чувствовалась глубина. А тут — тень, чтобы горы давили! Вот так!

Я вздохнула, отложила перо, снова взяла грифель. Рисунки получались чужими, нездешними. Они пугали своей… точностью.

– А что насчёт Эмбер? – спросила я вполголоса, чувствуя, как по щекам разливается стыдливый жар. – Я была с ней так… резка.

– Резка? – в её голосе прозвучала сухая, колкая усмешка. – Ты сделала правильно. Именно так и надо. Вспомни королей. Теобальд правил железно — и империя цвела, пока он не размяк. Изольда позволила страсти ослепить себя — и королевство пало. Маркус был справедлив — но и его предали. Людовик утонул в роскоши — и оставил лишь пепел. Если хочешь выжить — будь сильной. И расчётливой. Не позволяй чувствам править тобой. Никогда. И помни: каждый правитель умирает. Остаётся только память. И то, какой она будет, зависит от тебя.

В её словах была странная, неумолимая правда, пусть я и не знала всех этих имён. Слишком горькая, чтобы быть ложью. Слишком мудрая для простой старухи.

– Короли, деточка, — те ещё сволочи. За короной — гниль, за улыбкой — расчёт. Играют в свои игры, а правила меняются быстрее, чем ветер.

Всё, что она говорит… имеет смысл. Ужасный, леденящий смысл.

– Вернёмся к Эмбер, – настойчиво повторила я, беря в руки перо.

– Распорядительница… – она протянула слово, словно пробуя его на вкус. – Надо её раскусить. Понять, что ей нужно. Если алчность — это плохо. У твоего мужа денег больше. Если не деньги… то что? Власть? Статус детей? Надо наблюдать. Втереться в доверие. Но так, чтобы она и не почуяла.

– А у меня… получится? – вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать.

В глазах двора я — наивная девочка. Неумеха. Сумасшедшая. Они правы?

– Они правы! Не морщись — это факт! – она фыркнула. – Но это можно исправить. Если будешь слушаться бабушку Розу… Это же Справедливость! Куда ты чернилами ляпаешь?!

Я вздрогнула, чуть не испортив рисунок.

– Я императрица, а не ученица в мастерской!

– Карта Справедливости — это равновесие! Беспристрастность! Весы перерисуй! Меч… сойдёт.

Надув губы, я взяла чистый лист. Штрих за штрихом выводила новые варианты весов, пытаясь угодить её придирчивому взгляду.

– Помни о весах и мече. Меч — не для слепой кары. Он — чтобы отсекать лишнее. Чтобы вернуть порядок. Выровнять чаши.

Линии ложились на бумагу под моей рукой всё увереннее. А её голос, бубнящий бесконечную лекцию о власти, долге и памяти, уже не раздражал. Он… настраивал. Фокусировал.

Равновесие. Беспристрастность. Порядок.

Может, она права? Может, это именно то, чего не хватало не только в моих отношениях с двором, но и внутри меня самой?

Я откинулась на спинку кресла, разглядывая готовый набросок. Символ, который час назад был лишь странной загогулиной, теперь обрёл смысл и силу. И под её неумолчный, требовательный шёпот я чувствовала, как во мне просыпается что-то неизведанное.

Что-то, что могло бы помочь мне стать не просто Розалиндой. А Императрицей.

Глава 5.2

***

Скрип пера по пергаменту был единственным звуком, нарушавшим гробовую тишину кабинета. Часы тикали, отмеряя минуты, которые я убивала над бессмысленными, казалось бы, каракулями.

Десять набросков.

Десять странных, чужих символов, рождённых под диктовку Розы Петровны и дрожащей рукой.

Бестолковое занятие… но в этих линиях была какая-то гипнотическая глубина.

– Эти «бесполезные вещи», как ты их называешь, могут стать твоим спасением, бесстыдница! Относись к ним с уважением. Они тебя ещё выручат.

– Ну и как этот… мальчишка может меня выручить? – я ткнула пальцем в один из эскизов. – Ты сама веришь в эту чушь?

– Это Шут, – её голос вдруг стал серьёзным, без привычной ехидцы. – Начало пути. Непредсказуемость. Но и безграничные возможности. Его «глупость» — это свобода от всех придуманных людьми цепей. Для него нет невозможного.

Я задумчиво повела пальцем по бумаге, остановившись на величественной фигуре в короне.

– А это?

– Императрица. Плодородие. Изобилие. Материнская сила. Или… её тень. Одиночество женщины, у которой нет ничего и никого. Прямая карта — Мать всему. Перевёрнутая — ненависть к тем, у кого есть то, чего у неё нет.

Палец скользнул дальше, к мужчине с жезлом.

– Маг. Сила воли. Мастерство. Умение воплощать мысли в жизнь. А может быть — тёмный маг. Манипулятор, играющий на чужих слабостях. Без тормозов.

Затем — фигура на троне между колонн.

– Иерофант. Мудрость. Духовность. Традиции. Мост между мирами. Или… отказ от всех норм. Поиск своего пути без оглядки на авторитеты.

И, наконец, одинокая фигура с фонарём в пустыне.

– Отшельник. Поиск истины внутри себя. Мудрость одиночества. Перевёрнутый — страх, подозрительность, упрямый отказ от помощи.

Я впитывала её слова, чувствуя, как под грудью что-то тяжелеет и холодеет. Эти картинки перестали быть просто рисунками. Они напоминали меня и тех, кто находился в глубине этого проклятого двора.

И в этот миг в дверь постучали.

– Ваше Величество…

Голос Марии прозвучал из-за двери тонко, надтреснуто.

– Император желает видеть вас. Немедленно.

Сердце не забилось — оно схлопнулось в груди, превратившись в ледяной ком. Воздух в кабинете стал густым, как сироп, и каждый вдох обжигал лёгкие. Пальцы, сжимавшие перо, вдруг ослабели, как будто кости растворились. Перо выскользнуло и упало на бумагу — прямо на лик Императрицы. Чёрные, ещё влажные чернила поползли по идеальному лицу, расплываясь уродливым, пожирающим пятном.

– Ваше Величество? – голос Марии пробился сквозь нарастающий гул в ушах. – Вы… в порядке?

Я подняла на неё глаза. Должно быть, взгляд мой был пустым и безумным.

– Сегодня… какой день?

– Суббота, Ваше Величество. Суббота.

Не четверг. Суббота.

Значит, теперь суббота…

– Платье, – слова вырывались обрывочно, бессвязно. – Приготовьте платье. Всё… всё, что нужно. Немедленно.

Даже Роза Петровна, вечно болтливая, на этот раз молчала. Пока я металась, ощущая, как по спине бегут ледяные мурашки, её голос прозвучал внутри неожиданно тихо, но с непривычной твёрдостью.

– Дыши. Просто дыши. И слушай, что я скажу. Я не знаю твоего императора. Но я вижу, что между вами нет ничего, кроме страха.

Глава 6.1 Паника

***

Я стояла перед зеркалом, как манекен. Как кукла, которую наряжают для очередного спектакля. Служанки, перешёптываясь, укладывали мои волосы. Их пальцы двигались быстро и ловко, но воздух в комнате был густым, удушливым, как всегда. Эта тяжёлая атмосфера стала моей обыденностью — верным, ядовитым спутником.

Я чувствовала их взгляды кожей. Они ползали по моей спине, шее, плечам, и от этого тошнотворного ощущения горло сжималось в тугой, болезненный узел.

– Почти готово, Ваше Величество. Осталось выбрать масло для волос, – голос одной из служанок звучал слащаво, с плохо скрытой надменностью. Мне было всё равно. Я, не глядя, ткнула пальцем в первый попавшийся флакон.

Почему я не могу просто сказать «нет»? Почему?

Когда они, наконец, отступили, я взглянула на своё отражение. Платье — простое, но безукоризненное — облегало фигуру. Шёлк, тонкая вышивка, мерцающая в свете свечей… Всё это было красиво. И абсолютно, до мурашек, чужоё. Несколько прядей, уложенных у лица, лишь подчёркивали мёртвенную бледность кожи и пустоту во взгляде.

– Всё готово, Ваше Величество, – тихо подтвердила Мария. Её взгляд был тяжёлым, полным немого вопроса, будто это она все эти два года терпела унижения.

Нет, она не знает. И злиться на неё бессмысленно. Она просто видит мою скованность, видит, как я буквально каменею от страха, — и ей от этого не по себе.

Я сжала кулаки, пытаясь загнать обратно подступающую волну паники, и сделала первый шаг. Мысли завертелись в голове с бешеной скоростью, сливая лица встречных слуг в одно безликое, размытое пятно.

Почему? Почему из сотен других выбрали именно меня?

В памяти всплыл голос отца, сухой и бескомпромиссный: *«Императрица — это не просто титул. Это бремя, которое даёт силу. Ты должна держаться, даже когда всё вокруг рушится»*.

Пустые слова. Как можно держаться, когда от страха сводит живот и подкашиваются ноги?

С каждым шагом, приближающим меня к нему, мыслей становилось всё больше. Они гудели, как рой разъярённых пчёл, застилая глаза чёрной, непроглядной пеленой.

Я замерла перед последним поворотом. Слуги позади застыли в ожидании. Я чувствовала их недоумение, их тихие, скользкие взгляды в спину. И ощущала, как под рёбрами скребутся когти слепой, животной паники.

– Они смотрят тебе в спину и ухмыляются. Ждут, чтобы ты сбежала, как испуганная мышь. Ждут новых сплетен. Хочешь, чтобы тебя такой и запомнили?

Я глубоко, с усилием вдохнула, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях.

– Закрой глаза. Дыши. Десять медленных вдохов и выдохов. Представь, какой ты хочешь стать. Не сейчас. Через пять лет. Подумай об этом.

Первым в сознании возник образ. Я. На троне. Одна. Выше всех. Без него. И на мгновение стало так легко дышать…

Я — императрица. Слова всё ещё звучали чуждо, как титул, надетый на ребёнка. Но этот наряд уже врос в кожу, стал её частью — болезненной и неотрывной.

Сделав последний шаг на мягкий ковёр, я услышала, как он отозвался глухим эхом у меня в груди.

Воздух здесь был другим — густым, пропитанным запахом старого дерева, воска и едва уловимым ладаном, лишь усиливающим гнетущее чувство.

Я подняла голову только тогда, когда массивные двери бесшумно распахнулись. Взгляд скользнул по позолоте, бархату, тяжёлым драпировкам… и остановился на нём.

Император.

Мой супруг.

Его фигура, склонившаяся над резным столом, казалась воплощением сосредоточенного покоя.

Гладко выбритое лицо, мягкий взгляд, тронутый лёгкими морщинками у глаз — всё это было красивой, отточенной ложью, рассчитанной на публику.

Но не на меня.

За этой внешней мягкостью пряталось нечто иное. Знание сжало внутренности ледяной хваткой, но какая-то невидимая сила, более сильная, чем страх, заставила меня сделать шаг вперёд и склониться в безупречном, ледяном реверансе.

Он поднял голову. Его губы тронула привычная, успокаивающая улыбка… но она так и осталась на губах, не дойдя до глаз. В их глубине не было ни тепла, ни привета — только плоская, оценивающая пустота.

– Моя дорогая, – его голос, бархатный и глубокий, обволок комнату, и от этого знакомого, сладковато-ядовитого звука по коже побежали мурашки. – Подойди ближе.

Глава 6.2

Наиль Де Ла Мар. Император Элдории — шестисотлетней империи, пожирающей королевства, расширяющейся бесконечной тенью.

Империи, которая жаждет согнуть волю каждого, кто посмеет дышать свободно. Ею правит один род — Де Ла Мар, провозглашённый справедливым. Таким же считают и его. Лик, отлитый на монетах и в умах подданных.

Он раскрыл руки в приглашающем жесте, словно предлагая укрытие. Я подавила спазм, поднимавшийся из самой глубины, и сделала шаг — лёгкий, пустой, через собственное оцепенение.

Упала в эту ожидающую пустоту.

– Как ты себя чувствуешь? – его голос был бархатной обёрткой для лезвия.

Я инстинктивно отстранилась, позволив осмотреть себя, но не могла вымолвить ни слова. Взгляд метался, цепляясь за вышивку на его воротнике, за складку бархата — за всё, кроме его глаз. Его улыбка дрогнула. Взгляд стал холоднее, сохраняя лишь видимость мягкости.

И вот, когда я уже приготовилась к привычному удару, к ледяному гневу, случилось иное. Не его воля сжала меня. Это была *её* сила. Бабки-подселенки. Её голос, как удар хлыста, разнёс в пыль тот стеклянный колпак страха, что сковал меня.

– Смотри ему в глаза! Сейчас же!

И я смогла. Подняла взгляд.

Глубокие. Тёмные. Они смотрели на меня, выжидая, как хищник в засаде. Но когда наши взгляды встретились, внутри что-то хрустнуло и рухнуло. Слёзы, которые я годами прятала, хлынули внезапно и беспощадно, обжигая лицо солёными дорожками.

Я не помнила, как это вышло. Просто почувствовала, как мои ледяные пальцы нашли его руку и сжали её — слабо, дрожаще. Его кожа была тёплой. Моя дрожь казалась криком, переданным через это прикосновение.

Наиль замер. Брови взлетели вверх от неподдельного изумления. В его глазах появилось нечто новое, незнакомое. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Тонкая, невидимая нить между нами натянулась до звенящей тонкости.

– Розалинда… Что-то не так?

Говорить было невозможно. Слова тонули в рыдающем коме, застрявшем в горле.

– Я… не знаю, как объяснить. Мне… тяжело.

Я попыталась опустить глаза, но та же невидимая сила удерживала мой взгляд на нём.

– Тяжело? С чем именно?

Он сделал шаг ближе.

Я почувствовала омерзительное тепло его ладони, легшей на моё плечо. Этот обыденный жест для других был для меня пыткой.

– Они… всё время говорят. Болтают… обо мне. Я слышу их. Чувствую их взгляды на спине. Они ждут, когда я споткнусь, когда упаду. А я… я просто боюсь. Боюсь сделать неверный шаг, сказать не то слово. Всхлип… И от этого страха ошибаюсь ещё больше! Я думала… если буду тише воды, ниже травы… то не ошибусь. Всхлип! Но от бездействия я стала лишь удобной мишенью! Эта паутина сплетен… она душит меня!

Рыдания вырывались наружу, сокрушая последние остатки контроля. Я вцепилась в его камзол, сжав ткань в кулаках, и упёрлась лбом в грудь, в этот символ его власти и моей тюрьмы.

– Прошу вас… не верьте им. Не верьте их лживым языкам. Я знаю, что молода. Что неопытна. За два года я совершила столько глупостей… Я знаю! Но я хочу стать лучше. Искренне хочу! Помогите мне. Хотя бы раз. Снизойдите до моей мольбы!

Поток слёз стал иссякать, оставляя после себя пустоту и лёгкую, странную дрожь облегчения. Я подняла на него глаза. Его лицо стало непроницаемой маской, скульптурой из мрамора и льда. Но где-то в самой глубине тёмных зрачей, за этой стеной, мелькнула искра. Не сочувствия. Скорее, жёсткого, расчётливого понимания.

– Я хочу учиться. Хочу понять, как быть полезной вам. Достойной этого трона… и вас, мой повелитель. Я прошу лишь терпения. И… малой толики вашей снисходительности. Защитите это моё хрупкое стремление от их ядовитых стрел. Пожалуйста…

Я замерла. Тишина после моего голоса оглушила. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, как расплавленный свинец. Сердце колотилось в груди, отчаянно, как птица в клетке.

А он молчал.

Глава 6.3.

Взгляд, обычно пронзительный, сейчас был затуманен чем-то, что я не могла расшифровать. Шок. Да, это был шок. Его лицо, обычно столь властное и невозмутимое, теперь выглядело как мраморная статуя, застывшая в неподвижности. Он не произнес ни слова, лишь медленно вернулся к своему столу. Я видела, как его пальцы коснулись песочных часов, как золотистый песок начал струиться вниз.

– Я не была той женой, которую вы ожидали. Я… далека от идеала. Простите меня, Ваше Величество.

– Розалинда... – протянул он полутоном, и я подняла влажные ресницы.

Во взгляде, наконец-то обращенном ко мне, я заметила проблеск заинтересованности. Мужчина склонил голову, а его губы тронула едва заметная улыбка.

– Исправишься... – снова этот холодный, давящий взгляд. – И как же моя юная императрица собирается стать прилежной супругой?

Слова прозвучали как вызов, но что-то внутри меня ликовало.

— Он заинтригован, – услышав довольный тон бабки, я вдруг поняла, что всё сказанное мной было ее словами. – Он увидел в тебе не просто глупую девчонку, не просто раздражающую марионетку. Он увидел… слабую женщину. Не просто же так женские слезы считаются самым сильным оружием в мире... Особенно когда это слезы прекрасной юной леди с ангельскими чертами лица и правильными словами на устах».

Чувствую, как дрожат мои пальцы, сжимающиеся в кулаки под тяжестью расшитого подола.

– Ваше Величество, – мой голос звучит непривычно тонко, почти как шепот. – Я прошу лишь малости. Всего лишь до праздника. До бала. Дайте мне немного воздуха... Чтобы я могла подготовиться и предстать перед вами в достойном вас обличае.

Он молчит. Я вижу, как напрягаются мышцы на его челюсти, как сжимаются его губы.

– Я обещаю. На балу вы увидите меня другой. Если… если вам не понравится то, что вы увидите, я склоню голову. Я отдамся судьбе. В ваши руки. Безропотно.

Он разражается смехом. Громким, раскатистым, полным издевки.

– Помешательство, – он выдыхает, все еще смеясь. – Интересно, чем же закончится ваше помешательство, моя юная императрица.

Он подходит. Слишком близко. Я чувствую жар, исходящий от него. Его рука грубо ложится мне на шею, другая – на щеку. Я замираю, чувствуя, как кровь стынет в жилах. В его глазах – пламя раздора и предвкушения. Ужас снова подступает к горлу, но я заставляю себя дышать. Глубоко. Ровно. Я должна выдержать этот взгляд. Этот натиск.

– Хорошо, – его голос звучит уже не так угрожающе, скорее предвкушающе. Большой палец его руки скользит по моим губам и на мгновение приопускает нижнюю губу, скользит по ней. В ожидании скорой боли я смиренно жду, но он отстраняется. Резко. Я чувствую, как ослабевает хватка, как возвращается воздух в легкие.

– Можешь идти, – бросает он через плечо. – Постарайся, Розалинда.

Во мне вспыхивает волна торжества.

Всё... На этом всё? Не будет многочасовых мучений, не будет рек пролитых слез, моего унижения.

Нужно бежать прочь, как быстрее и дальше от этого человека.

— А ну-ка стоять, – вдруг осекает попытку моего бегства бабка, и я, не успевшая даже шелохнуться, застываю на месте. – Ты – Императрица. Ты не можешь бежать сломя голову, как шаловливая школьница!».

Делаю глубокий вдох, затем поклон, стараясь держать гордую осанку, и только потом, под строгое наставление бабки, с высоко поднятой головой направляюсь к двери. Шаг за шагом. Как подобает Императрице.

Глава 7.1 Первое зернышко

Розалинда Винтеборн

Шумные шаги свиты и мир вокруг, вдруг ставший невыносимо тяжелым. В груди, где прежде билось сердце, сейчас поселялась тьма, а страх зажимал горло, как удавка. Тысячи мыслей, как неуправляемые птицы, метались в моей голове, от которых я не могла отделаться.

— Розалинда, всё будет хорошо. Главное, держи себя в руках.

Я старалась не обращать внимание на проходящих мимо придворных, пока шла к восточному дворцу, когда неожиданно столкнулась с герцогиней Кальвини.

– Ваше Величество, вы выглядите неважно, – обронила она, нахмурив брови. Она заметила мой метающийся, ослабленный взгляд.

— Не показывай ей свою кислую мину! — мысленно упрекала меня старуха.

– Герцогиня Кальвини, – произнесла я, стараясь говорить уверенно, – ваша забота мне приятна, но я просто немного утомлена.

— Отлично, – одобрительно. – Надо бы пригласить ее...

– Завтра, – опережая бабку, выдала я, перебросив короткий взгляд на герцогиню, – как насчет чаепития? Мне бы хотелось обсудить некоторые важные вопросы.

Рейчел выглядела настороженной, но в глазах женщины я уловила искру понимания, о чем пойдет речь. Она всё еще жаждала объяснений касаемо той ситуации с отравлением, но мой напор, вероятно, сбил её с толку.

– С удовольствием, – ответила она после небольшой паузы.

Мы простились после короткой дежурной перекличке любезностями, и по мере того, как она удалялась, я вновь оказалась одна со своими мыслями. Так тихо и незаметно во мне будто закрался ядовитый страх.

Если она не поверит мне, то я рискую быть раздавленной слухами. Останусь в немилости у ее светлости, а значит, и у большинства придворных, следующих ее настроениям. Но даже не это терзало мою душу, как то, что удалось бабке. Она сумела каким-то волшебным образом подчинить меня своей воле, будто бы стала мной. Завладела моим телом и рассудком... Это пугало. Я едва успевала открывать рот, когда она начала говорить моими устами. Несмотря на внутреннюю радость от маленькой победы, я чувствовала, что теряю себя.

— Он ужасен, Розалинда. Теперь мне понятно откуда ноги растут. Ты главное успокойся, отдохни хорошенько.

Тревога вновь накатила волной, ведь завтрашний день принесёт с рассветом новые испытания, а значит, и бороться за свою душу мне предстоит ещё много раз.

***

Она стояла у окна своей роскошной резиденции, но не видела ни позолоты рам, ни дорогих гобеленов за спиной. Её взгляд был прикован к осеннему саду за стеклом. Увядающему, но от этого лишь более честному и прекрасному в своей пронзительной печали. И даже эта картина возвращала мысли к одному образу: к лицу императрицы Розалинды, увиденному на лестнице. Не к лицу — к маске живого ужаса. Тот взгляд был не просто испуганным. Он был помрачённым. В южном лике читалась немая агония, столь далёкая от холодного величия, которого от неё требовал двор.

Её золотые волосы, рассыпанные как шёлк, ангельские черты — всё разбивалось о эту жутковатую пустоту. Так не убегают от мелкой неприятности. Так спасаются бегством от пропасти.

Рейчел пыталась выстроить логическую цепочку.

Дело явно крылось в тех интригах, сплетнях распространяющихся, как плесень в подвале дворца. Кто-то или что-то довело девушку до такого состояния.

Но едва она начала погружаться в эти мрачные догадки, дверь в гостиную тихо открылась.

Вошёл дворецкий. С бесшумным поклоном протянул герцогине на серебряном подносе письмо. Конверт, шероховатый от дорожной пыли, был помечен знакомой рукой.

Мысли о дворцовых проблемах мгновенно разлетелись, как сухие листья.

Строки, начертанные рукой её младшего сына две недели назад, опалили сердце внезапной, острой радостью. Он возвращался. Кампания приостановлена. Восемь долгих лет разлуки, восемь лет тихой, ежедневной материнской тревоги подходили к концу.

— Какая чудесная весть… — вырвался у неё сдавленный, искренний шёпот.

В этот момент в гостиную тяжёлой поступью вошёл герцог. Кайрат. Он был уставшим, и каждое его движение выдавало глухое, привычное недовольство. С трудом снял шляпу, швырнул её дворецкому.

— Что-то случилось? Как прошёл день? – спросила она, пытаясь сохранить в голосе лёгкость, которую только что подарило ей письмо.

— Адам подал прошение о переводе в Большой совет…

Рейчел всё поняла без лишних слов. Их старший сын и снова — его импульсивность, его нежелание идти проторённым отцом путём.

— Но это почётная и важная должность при дворе, – заметила она, стараясь говорить ровно. – Тот законопроект, что он тебе представлял…

— Законопроект! – голос герцога взорвался, выплёскивая накопленное раздражение. – Я потратил годы, чтобы выковать из него капитана стражи! А он теперь хочет бросить всё ради пустых амбиций в совете, где его неопытность будут глодать, как кость!

— Он наследник, – холодно и чётко парировала Рейчел, поднимая подбородок. – Почему он не должен идти дальше? Почему ты всегда противишься его стремлениям?

Гнев вспыхнул в глазах Кайрата, освежив их непривычной яркостью. Он собрался было ответить, но она опередила его.

— От Эрика, — в надежде, что хоть это поднимит ему настроение, Рейчел протянула ему развернутое письмо.

Герцог нахмурился, взял лист. Глаза быстро бежали по строчкам и по мере чтения выражение его лица менялось. Гнев уступал место сосредоточенности, а затем на губах появилась улыбка.

Не радостная.

Расчётливая.

Та, что заставляла Рейчел внутренне сжиматься.

— Это… всё меняет, – произнёс он медленно, поднимая на неё взгляд.

Рейчел с ужасом поняла, что письмо с долгожданной вестью только что стало новой фигурой на доске Кайрата.

Глава 7.2

Розалинда Винтеборн

Солнечный луч, настырный и острый, пробился сквозь щель в бархатных шторах и ударил прямо в глаза.

Я поморщилась, отворачиваясь.

Сегодняшний день тянулся уже с самого утра, обещая быть долгим и выматывающим. С появлением Марии и служанок начался привычный ритуал облачения в доспехи из шёлка и этикета. Платье — тончайший шёлк, расшитый серебряными нитями, — сковывало каждый шаг. Причёска, уложенная в замысловатый узел, тянула кожу головы, казалась тяжелее самой короны.

После утреннего туалета вошла лекарша.

Эдисалирина. Имя вычурное и неудобное, что она и сама понимала, прося называть её просто Эдис. Меня это устраивало. Бабка, конечно, ворчала у меня в голове, настаивая запомнить полную версию — «Это уважение к её корням, бестолковая ты!» — но я проигнорировала её бурчание.

– Неправильно!

– Эдис, – твёрдо повторила я вслух, будто отвечая на её мысленный упрёк.

Эдис прибыла в Элдорию схожей со мной дорогой — брак по расчёту. Но её торговец муж умер через три года, оставив состояние, большая часть которого ускользнула от неё из-за отсутствия детей. Несправедливость этого факта возмущала не только старуху, но и меня. Будь она мужчиной — унаследовала бы всё.

– Меня интересует уровень твоих аптекарских познаний, – начала я, дословно повторяя за бабкой, после краткого осмотра.

– Они не уступают познаниям других придворных лекарей, Ваше Величество.

– Но ты прибыла из Селитории. Значит, твои познания в травоведении должны быть обширнее. Ты хорошо разбираешься в лекарственных травах? – Я стиснула зубы, стараясь сохранить на лице подобие улыбки. Иногда её замысловатые формулировки сводили с ума.

– Тц... Спрашивай про яды напрямую! Крутишься, как уж на сковородке!

Эдис на мгновение опустила ресницы. Бабка среагировала мгновенно.

– Не скрывай от меня ничего, – я легким жестом отправила Марию и Сару из комнаты. – Всё останется между нами.

Женщина задумалась, потом ответила с вежливой, но натянутой улыбкой.

– Селитория славится плантациями редких растений. Мне посчастливилось родиться в семье аптекарей и получить сертификат об углублённом изучении… определённой области.

– Ядовитых растений, – сорвалось у меня с языка, прежде чем я успела обдумать слова. Фраза была явно не моя.

– Всё верно, – она неловко улыбнулась, заметив, как я покраснела. – Эти знания помогли мне поступить в академию в Акросе, затем доучиться в Бонисии. Когда родители решили, что мне пора замуж… В общем, здесь, при дворе, мои умения оценили. Меня заметили, предложили стажировку, а затем и место помощницы у главного лекаря.

– Ничего не запомнила! Слушай внимательнее!

– Интересная у тебя жизнь, Эдис, – сказала я с искренней, чуть грустной ноткой.

– Вы слишком любезны, Ваше Величество.

– Эдис, ты знаешь, я не в фаворе у двора. Сплетни распространяются, как плесень. Рано или поздно они доползут и до такой умной, талантливой женщины, как ты, – с каждым моим словом её вежливая улыбка таяла, как лёд на солнце. Я не умела шантажировать. Внутри всё сжималось от неприязни к этой роли. – Поэтому… если что-то случится, приходи ко мне. Мои возможности не безграничны, но защитить человека с твоими знаниями я считаю своим долгом.

Она уловила суть. Не дала клятвы, не бросилась в ноги. Просто кивнула, взгляд её стал глубже, оценивающе.

– Не торопи её. Переварит наши слова дня два, потом ответит.

А если откажется? – мысленно парировала я. – Почему вы так уверены?

– Потому что мне семьдесят восемь, а тебе? Я людей насквозь вижу.

– Тц…

– Вот и помолчи, ваше величество, – прозвучало в голове с едкой издевкой.

Когда задумчивая Эдис удалилась, вошла Мария с очередной стопкой писем.

– Оставь с остальными, – бросила я привычную фразу и поднялась. До встречи с герцогиней оставалось немного времени, и я решила провести его в кабинете. Эскизы надо было доделать, иначе старуха заставит корпеть над ними до рассвета.

– А эта герцогиня Кальвини… кто она?

Разложив на столе листы, я взяла первый попавшийся набросок — женщина между двух колонн.

– Жена главного советника императора. Третье лицо в империи. Их старший сын, Адам, капитан стражи.

Линии сегодня ложились послушно. Лик Жрицы получался спокойным и беспристрастным.

– Уверена, что она не зазналась от своего положения?

– Она для меня… загадка. Я её почти не знаю. Боюсь её даже сейчас. Видишь, руки дрожат?

– Дрожат, так на кой черт перо в них взяла?! Жрицу мне испортить решила? А ну полож!

Её вспышки по-прежнему могли вывести из равновесия, но теперь чаще заставляли усмехнуться.

– Ладно уж, – фыркнула я, продолжая обводить глубокие рукава ризы. – И что же означает эта дама?

– Верховная Жрица. Стоит на пороге между мирами. Символ тайного знания, интуиции, мистики. Призывает слушать внутренний голос. Может указывать на обман или скрытые мотивы. В перевёрнутом виде — иллюзии, бегство от ответственности. Многое зависит от соседних карт.

– Интересно…

– Так что с герцогиней-то?

– Она моя статс-дама. Может оказывать поддержку, но не обязана. Координирует дам на приёмах. Однажды она… поддержала меня. А я тогда повела себя как дура, поверила Саше и всё испортила.
Настоящие битвы происходят не в тронном зале, а здесь, в этих тихих комнатах, где каждый боится потерять лицо и положение.

Я замерла, представив герцогиню. Высокая, безупречная, всегда окружённая свитой. Смогу ли я соответствовать?

– Каждую герцогиню можно расположить, если найти её слабое место, – прошептала бабка.

Мысль невольно метнулась к Адаму Кальвини. Его взгляды в коридорах заставляли меня тут же прятаться в тени. Он казался способным на многое. Но я слишком боюсь.

Глава 8.1 Герцогиня

Когда я вошла в просторный зал, который находился за массивными дверями, ветер приносил с собой аромат свежезаваренного чая и легкие, как перышко, печенья. Мягкий свет солнечных зайчиков играл на стенах, придавая атмосфере весеннего настроения, но когда я увидела её, все потускнело. Герцогиня Кальвини уже стояла у окна, а её высокая фигура обрамлялась осенним полуденным светом. Она с лёгким интересом наблюдает за мной. Её губы едва шевельнулись в улыбке.

– Приветствую ваше имперское величество, – с мелодичным и располагающим приветствием она присела в реверансе.

– Ваша светлость, примите мою благодарность. Для меня очень важно ваше присутствие, – чувствую, как внутри меня начинает разгораться пламя неуверенности.

Подсознательно я знала, что с этой женщиной нужно быть осторожной в словах. Особенно с ней.

– Давайте сделаем так, чтобы это время было нам обоим в радость, – губы герцогини изогнулись.

Каждое слово имело свой исключительный вес.

– Да, конечно, располагайтесь, – жестом указав на диванчик напротив, я заняла свое место.

Солнце, его мягкие лучи пробивались сквозь витражи, отбрасывая на мраморный пол дворца разноцветные узоры.

– Розалинда, не упусти момент!

Рейчел Кальвини, как известно, всегда была точна в словах, и ей были известны все тени, окутывающие восточный дворец.

– Ваше величество, – произнесла она, поднимая чашку, – мне было приятно, когда вы предложили мне составить вам компанию.

– Ваша светлость, ваша компания всегда желанна. Мы с вами не столь близки, и мне хочется это исправить, но все не так просто. От моей прихоти исправить собственное положение... во многих аспектах слишком сложно... невозможно. Это определенно невозможно.

На фоне обмена любезностями и прощупывания настроения друг друга, я нахожу в себе силы взглянуть ей в глаза. Она с легким прищуром вслушивается и, как мне думается, понимает, в какую сторону я клоню.

– Мне нужен учитель. А если быть максимально откровенной, мудрый наставник, не обделенный умом, терпением и...

– Я помогу вам, – вдруг не заявляет она с тем же прищуром, но чуть смягченным.

Бабка и вовсе не могла подобрать слов, охала и ахала, довольная ее предложением. Эта ее бурность в передаче эмоций порядком напрягает и раздражает, но ничего не попишешь.

– Вы правда поможете?

Герцогиня кивнула.

– Я... Благодарю вас, я безумно рада и признательна вам.

Мягко хлопнув в ладоши, я не могла найти себе место, мельтешила взглядом по наполненному столу и потянулась к чашке. В горле вдруг пересохло, наверное, от волнения.

– Ещё б не пересохло! У меня пропал дар речи, а тут...

– Мне в радость быть вашей наставницей. Честно говоря, я долго ждала от вас подобного предложения и все-таки... Ваше Величество, вы ведь не только из-за этого меня пригласили?

Я отпила чай. Его горечь напомнила мне о той ужасной ночи, когда я по глупости чуть не потеряла все. Несмотря на то, как бы мне трудно ни было поднимать данную тему, я смущенно взглянула на терпеливо выжидающую женщину.

– Знаете, – начала я, собравшись с силами, – у меня возникли некоторые... затруднения в окружении.

На лбу Кальвини образовалось несколько глубоких морщинок, когда она наклонилась ко мне ближе.

Вот теперь каждое слово, что слетит с моих уст, требовало точности.

– Я должна разобраться с некоторыми вопросами, так сказать, исподволь.

– Ваша фрейлина, – с лёгким эхом отозвалась герцогиня, – да, я наслышана о ее трудном положении. Мы с вами недавно знаем друг друга, но, несмотря на это, можем поговорить откровенно, ваше величество, – слушая ее, я чувствовала, как несуразная неловкость, обволакивающая пространство, постепенно начала разлагаться. – Кое-кто действительно может оказаться не совсем надежным. Такое случается, не расстраивайтесь...

– Я... пожалуйста, объясните, – стараясь держать голос ровным, я спросила: – Как вы относитесь к тому, что, возможно, определенные лица в восточном дворце могут быть более... противоречивыми, чем раньше?

Герцогиня, казалось, слегка побледнела, её глаза метнулись вниз. Вероятно, первичные впечатления от услышанного будут неприятными из-за лобового намека, но, если уловить тон, с которым было сказано это, приоткрывается скрытый смысл.

Я чувствовала, что заранее заготовленная бабкой фраза, выраженная намеками, достигла своей цели, и у нас теперь был шанс разобраться в ситуации. Той самой, нужной мне ситуации.

– Мы с вами знаем, что доверие — хрупкое стекло, — произнесла она, глядя в свою чашку. — Оно может разбиться в один миг... Поэтому крайне важно, когда в окружении есть те, кто стоит вашего доверия. Порой это могут быть те, о ком не подозреваешь, или те, кто кажется врагом. Но... Я хочу отметить, что вы, ваше величество, очень удачливы. Нельзя отметать вероятность расчета, замаскированного под удачу, но я убеждена в первом варианте — вам улыбается удача.

Удачлива? Я и удача? Еще немного, и я в голос рассмеюсь!

– Хм... Интересно. Она явно прощупывает тебя, как и мы ее, но... Ответь-ка, Розочка моя: не ты ли назначила ее к себе на службу?

Ну... Если так подумать, то, когда я только-только взошла на трон и не знала, каким может быть Наиль, я имела неосторожность, не задумываясь о последствиях, обронить фразу в ее адрес. Император и придворные восприняли мои слова буквально, и герцогиня вошла в мой ближний круг, как бы сказать...

– У нее не было выбора.

...нет. Не было.

Когда мы наконец-то углубились в разговор, в зал вошла та, кого видеть я не абсолютно не ожидала встретить. Еще одна статс-дама. Лия Паолини.

Чувствуя, как внутренности скрутились, сердце забилось быстрее, я, затаив дыхание, безмолвно следила за каждым ее шагом.

– Лия... – еле слышно произнесла я, сдерживая непроизвольную дрожь.

Герцогиня заметила моё напряжение и, опустив взгляд, поджала губы. Она наверняка поняла, что к появлению маркизы я не готова, а значит, это происки самой мадам Паолини.