Старуха

Глава 1.1 Старуха и молодуха

— Короли и тузы, — пробормотал кто-то за моей спиной на чистом английском, в котором прозвучало что-то среднее между восхищением и раздражением.

— Бабка их просто размазала.

О, а это по-русски уже. Знай наших!

Я не стала оборачиваться. Пусть бормочут. В моём возрасте право на небольшую театральность, кажется, уже заработано. Просто улыбаюсь, поправляю нитку жемчуга на шее — недорогого, но своего, с историей — и смотрю на молодых людей напротив.

Девушка в белом платье, с лицом куклы и глазами, полными не столько азарта, сколько скуки от слишком лёгкой жизни. Актриса, говорят. Или просто содержанка с хорошими манерами. Сидит, будто на съёмках — каждый жест выверен. Рядом мужик, стареющий, но вроде магнат с лицом уставшего бульдога, сидит рядом, но смотрит на экран телефона. Дети, видимо, что-то пишут. Или любовница. Да какая разница...

На их выразительном фоне я была увядающей розой... Розой Петровной. Бывший главный бухгалтер стеклозавода. Вдова. Дважды... Мать двоих прекрасных, успешных и чертовски забывчивых детей и сегодняшний победитель этого пафосного турнира, мать его!

Крупье, мальчик лет сорока с лицом профессионального пессимиста, аккуратно пододвигает ко мне стопки фишек. А точнее — гору. Звук их лёгкого стука — самая сладкая музыка за последние десять лет. Слаще, чем голос дочери, когда она таки звонит — обычно чтобы попросить посидеть с младшим внуком, потому что «ну мам, ты же понимаешь, у нас конференция/корпоративы/горят проекты». Главное не жопа...

— Мадам, ваша победа, — говорит крупье, а в глазах-таки мелькает неподдельное любопытство. Как эта старушка, чьи руки трясутся от возраста, а не от волнения, умудрилась так всех обставить?

— Спасибо, дорогой, — отвечаю я почти ласково и кладу фишку с приличным номиналом на ковёр, подмигиваю. — Всё дело в том, чтобы считать не только карты, но и людей. А люди, — я бросаю быстрый взгляд на парочку напротив, которая уже встаёт, не в силах скрыть досаду, — зачастую куда проще, чем кажется.

Девушка, так и не поняв, что я бормочу, фыркает и уходит, не оглядываясь, её каблучки отстукивают обиженную дробь по полу. Магнат бросает на меня тяжёлый взгляд — не злой, скорее озадаченный. Как будто увидел, что старый потрёпанный диван, на который всегда ставили сумки, вдруг оказался антиквариатом стоимостью в его годовой доход.

Я позволяю себе ещё одну маленькую улыбку. А что вы хотите? В восемьдесят лет уже не обязательно быть милой. Можно быть собой. А я собой была всегда — с характером стальной заклёпки и языком, отточенным в бухгалтерских склоках и на бесчисленных комиссиях. Там, знаете ли, если промолчишь, когда тебя пытаются «посчитать», считай, сам виноват.

— Вы играете потрясающе, — раздаётся голос слева. Ко мне подсаживается мужчина помоложе, с умными, весёлыми глазами. Игрок, который вылетел раньше всех. — Давно играете?

— О, милый, — вздыхаю я, медленно собирая фишки в аккуратную стопочку. — В покер я научилась играть позже, чем разучилась доверять людям. А это случилось, когда мои собственные дети начали считать мои сбережения раньше, чем число свечей на моём деньрожденном торте.

Он смеётся, но в его смехе нет насмешки. Только понимание.

— Дети?

— Ага, два сокровища. Один — банкир в Питере, другая — дизайнер интерьеров, несущаяся между Миланом и подмосковьем. Звонят раз в полгода. Если повезёт. — Я отпиваю глоток воды. Шампанское здесь слишком сладкое, а виски я не люблю. — Ну, а потом у меня случился… как бы это сказать… пенсионный бунт.

Я рассказываю ему. Рассказываю, как однажды, после того как сын в очередной раз позвонил не поздравить с днём рождения, а узнать насчёт папиного гаража и когда там он его сможет переоформить на себя, я позвонила своей подруге Гале. А Галя, бывшая стюардесса, а ныне — главная авантюристка нашего дома престарелых. Ну, не престарелых, а «клуба для активных пенсионеров», как они это там называют, сказала: «Роза, всё продавай и рванём вокруг света. Пока ноги носят».

И я продала. Дачку у речки с невероятным видом на лес, как в фильме "Любовь и голуби", где мы с покойным Мишей каждое лето выращивали клубнику. Квартиру в центре Москвы, в которой выросли мои неблагодарные орлы. Даже гараж с его вечными железками, который я сдавала в аренду после его смерти. Собрала всё, добавила свои почти скромные, но тщательно отложенные за бухгалтерские годы сбережения, и купила билет. Без возврата.

Галя — с компанией. Я — с одной лишь мыслью: а ну-ка, детки, ищите теперь маму не в телефонной книге, а на карте мира.

— И что? Они нашли? — спрашивает мой новый знакомый незнакомец, с глазами, что горят азартом, как будто он слушает детектив.

— О, нашли! — хохочу я. Заливисто и рокоча, без капли горечи, а торжествуя. — Как только прознали, что я квартирку-то продала... Что дачка с любимым мною видом отошла какой-то молодой паре за внушительную сумму, а гараж я по дешёвке продала своему арендоплательщику. Телефон разрывался! «Мама, ты где? Мама, что случилось? Мама, ты в своём уме?» А Галя моя, она у нас режиссёр этого всего спектакля, велела отвечать никак иначе, а загадочно: «В своём, милые. В своём и где-то между Токио и Сан-Франциско. Перезвоню, как будет время. Аривуар...».

Он хохочет так, что на нас оглядываются. А я тем временем ловлю взгляд крупье, который подаёт мне знак — большой турнир скоро начнётся. Пора решать, что делать с выигрышем, который теперь лежит передо мной аккуратным, немыслимым кишечным городом, как на фотографиях с Нью-Йорком. Сумма, от которой у моих «любящих» детей наверняка сведёт не только скулы.

Я медленно встаю, опираясь на трость, что больше для антуража. Ноги ещё носят. Фишки звонко сыплются в мою специальную сумочку — тяжёлые, приятные.

— Идёте на турнир? — спрашивает мой собеседник.

— Нет, дорогой, — говорю я, поправляя свою самую лучшую, с перламутровыми пуговицами, кофточку. — Один большой выигрыш в день — это мой лимит риска. А ещё у меня сегодня ужин с видом на море и телефон, который я наконец-то могу выключить со спокойной душой.

Глава 1.2

Этот дворец, возведённый в символ моей власти, стал моей каменной глоткой. Здесь каждый шаг взвешивают, каждое слово выверяют, каждый вздох ловят — и от этой безупречности зависит, дышу ли я завтра. Мне подрезали крылья, обрекли на оглушительную тишину моего же бессилия.

Вот и Саша... За два года моего «правления» её движения отточились до автоматизма, а взгляд, когда-то тёплый и дружеский, теперь похож на треснувший фарфор — вроде цел, но пуст. Она не видит моей боли. Или видит, и ей всё равно. Для неё я перестала быть подругой из провинции, ставшей императрицей. Я превратилась в объект, который нужно привести в порядок, нарядить и выставить на всеобщее обозрение — живое украшение для фальшивых улыбок.

Я смотрю на свои руки. Раньше они были изящными. Теперь их покрывают мелкие, но глубокие ранки — память о ночах, полных немого отчаяния. И о нём. О том, кто распахнул дверь этой золотой клетки и показал, насколько жестокими могут быть мир и люди в нём.

Я ловлю своё отражение в зеркале — бледное, чужое — и в этот момент доложат о приходе камер-фрейлины, Беатрис Хилл.

– Все свободны. Пригласите её.

Саша — дочь графа, землячка, когда-то почти подруга. Беатрис — дочь герцога Элдории, жена военачальника, будущая наследница титула. Между ними пропасть. И я в ней.

– Доброе утро, Ваше Величество.

Я оборачиваюсь, киваю в ответ её сдержанному поклону и жестом приглашаю сесть.

Она протягивает пергамент. Чёткий, холодный почерк.

– Расписание на сегодня. Завтрак с маркизой Лией Паолини. Она желает обсудить некоторые… вопросы. Затем в кабинете вас ждёт корреспонденция и…

Аудиенции. Приёмы. Письма. Бесконечный водоворот обязанностей, в котором я должна тонуть с улыбкой. Я обязана быть императрицей. А я просто… не хочу.

– …Ваше Величество, и… относительно вчерашних событий, – не успевает договорить Беатрис, как меня бросает в леденящую дрожь.

Уже все знают?

Я бледнею, поднимаю на неё взгляд. Она замолкает, её внимательный взгляд тактично опускается к моим рукам. Я и не заметила, как вцепилась в перчатки, готовая разорвать шёлк.

– Как думаешь, о чём Лия собирается говорить? – вклиниваюсь я, отчаянно пытаясь отдалить то, чего боюсь услышать.

– К сожалению, мне неизвестно.

Внутренняя дрожь нарастает, превращаясь в гул. В глазах начинают мелькать белые мушки. Звон в ушах.

– Ваше Величество? – голос Беатрис доносится словно из-под воды.

Я прикрываю глаза ладонью. Ужасная мысль: если упаду в обморок, снова приведут врачей. Они будут осматривать. Всё. Это омерзительно.

– Я… поняла. Можете идти. Благодарю.

– Как прикажете.

Едва дверь закрывается за ней, дыхание срывается. Я подбегаю к окну, с силой распахиваю его и жадно глотаю ледяной воздух, обжигающий лёгкие.

В голове поднимается невыносимый шум — словно свора гончих сливается в дикий лай с придворным шёпотом, пересудами, а над всем этим — его мерзкий, узнаваемый смех. Он пробирает до мурашек, вызывает тошноту, будто по коже ползут тысячи жгучих муравьёв.

Не могу. Я больше не могу.

Я готова на всё, лишь бы не слышать этого. Лишь бы не чувствовать этих прикосновений, не ловить этих взглядов. Меня выворачивает.

И вдруг — колокол. Где-то вдали бьют колокола. Чистый, низкий звук рассекает шум, как нож масло. В глазах проясняется. Силы покидают меня, и я сползаю на пол, спиной к холодной стене.

Стираю предательскую испарину со лба жёлтой перчаткой, которая кажется мне теперь символом всего этого фальша.

Попытаться снова?

Если они уже всё знают — терять мне нечего.

Да. Сегодня я попробую. Ещё раз.

***

Завтрак. Блеск серебра, переливы хрусталя, идеальные блюда — всё это лишь дорогая обёртка для пустоты. Я механически подношу ко рту кусочек, но не чувствую вкуса. Воск. Песок. Пепел.

– Что думаете, Ваше Величество? – голос Лии стекает, как мёд. – Предстоящий банкет обещает быть событием. Почти таким же грандиозным, как ваша собственная свадьба.

Я откладываю пергамент, исписанный её безупречными почерком.

– Не могу не согласиться.

Улыбаюсь. Та самая улыбка, выученная до автоматизма — безжизненная, как у фарфоровой куклы из детства.

– Но... – в её тоне проскальзывает лёгкая, ядовитая нотка, – вы не планируете вносить *свои* правки? Мне, конечно, бесконечно льстит ваше доверие, но…

Но вы сами ничего не делаете.

– …но было бы приятно услышать ваши мысли.

Я снова улыбаюсь. Ширма из вежливости.

– За два года, маркиза, вы прекрасно изучили мою… неопытность. Я вам доверяю. Сделайте всё так, как понравилось бы императору.

Лия Паолини. Она стояла рядом с первой императрицей Эсмой — своей двоюродной сестрой. А теперь стоит рядом со мной, наблюдая, как я проваливаюсь в тень, которую та оставила.

– В последний раз… выручите меня, – преодолевая ком в горле, перешагиваю через собственную гордость. Встаю из-за стола. Она остаётся сидеть. Это мелкое унижение обжигает, как пощёчина.

Выхожу в коридор. Встречаю взгляды служанок и прохожу мимо, сжимая ледяные пальцы.

– Отмените всё на сегодня, – говорю тихо, но так, чтобы слышали. Голос звучит чужим, но твёрдым.

За спиной чувствую удивлённый, а может, и осуждающий взгляд Саши. Ей не сметь возразить.

Пока есть свидетели.

– Как прикажете, Ваше Величество.

Куда иду?

Не знаю.

Просто прочь. Прочь от этой короны, что вдавливает меня в пол, как надгробная плита.

Сегодня я сбегу. Пусть на час. Я буду бродить по опустевшему осеннему саду, вдыхая горьковатый запах увядающих роз, слушая, как ветер перешёптывается с оголёнными ветвями. Сегодня я позволю себе быть просто той, кем стала, — потерянной, сломленной девушкой. Возьму глоток свободы, глоток тишины. Совсем чуть-чуть. Возможно, в последний раз.

Глава 2.1 Яд

Рейчел Кальвини...

Имя, титул, маска. Она стояла в прохладной тени беседки, опутанной скелетами увядших роз, и наблюдала. Внизу по аллее медленно, словно призрак, двигалась фигура в светлом платье — юная императрица. Осеннее солнце, жидкое и бледное, цеплялось за её золотистые волосы, создавая иллюзию нимба, ореола безмятежности. Но Рейчел знала: это всего лишь иллюзия. Хорошо сыгранная роль.

Внезапно тишину разрезали голоса — резкие, злые, молодые. Две придворные мотыльки, усевшись на скамейку по другую сторону кустов, не видели её.

– Говорят, она снова принимала эту гадость, – шипел один голосок, полный сладкого отвращения.

– У неё же есть всё! – вторил второй, и в нём звенела та самая, простая и тупая зависть. – Что ей ещё надо? С ума сходит от скуки, наверное.

Их смех, звонкий и пустой, прорезал воздух, как стекло.

Герцогиня нахмурилась. Эти глупые, напудренные куклы воображали, что понимают что-то в той бездне, что скрывалась за короной?

– Довольно! – её голос, низкий и властный, упал между ними, как камень. Девушки вздрогнули, узнав её, и побелели, словно мел. – Приличным дамам негоже пачкать языки сплетнями о своей государыне. Ступайте. Заняться есть чем.

Они слетели со скамейки и исчезли, оставив после себя лишь ощущение скверны. Рейчел снова перевела взгляд на Розалинду.

Слухи. Они ползли, как плесень, недавно, но уже густо. «Пристрастие к ядам». Отравление не властью, а чем-то буквальным, физическим. Зачем? Что за боль, что за пустота внутри этой девочки требовала такого мрачного заполнения? Неужели корона — не символ, а реальная, давящая на темя тяжесть, сломавшая ей хребет?

В этот момент к ней бесшумно приблизился слуга.

– Ваша светлость. Письмо от господина Эрика.

Эрик...

Сердце, привыкшее к сдержанности, ёкнуло с непривычной силой. Восемь лет. Восемь долгих лет кампаний, писем, полных деловитой скупости, и тихой, постоянной материнской тоски. Она почти выхватила пергамент.

Строки были кратки. Кампания близится к завершению. Возвращение домой становится возможным в ближайшей перспективе.

Радость хлынула горячей, почти болезненной волной. Сын. Её мальчик. Но следом, как тень за светом, поползло иное чувство — холодное, неоформленное предчувствие. Беспокойство. Было ли оно связано с его возвращением в этот опоенный ядом и интригами двор? Или её интуиция цеплялась за другой, бледный силуэт в саду — за императрицу, чья жизнь медленно, но верно погружалась в зыбучий песок слухов? Она не знала. И это незнание, эта слепота пугали её больше явной угрозы.

Она снова взглянула в сад. Пейзаж, ещё минуту назад нейтральный, теперь казался отчуждённым, даже враждебным. А удаляющаяся фигурка Розалинды — не просто одинокой, а *обречённой*.

Рейчел никогда не хотела места при дворе. Одни шептались, что юная императрица «осчастливила» её высоким постом статс-дамы по великой случайности. Другие — что это был тонкий расчёт. Правда, как всегда, лежала посередине и никому не была интересна. Важно было иное: Розалинда не лебезила перед её титулом, не пыталась вцепиться в её влияние, как утопающий в соломинку. Она держалась на почтительной дистанции — уважительно, но без подобострастия. Это отсутствие жадности, эта странная, гордая отстранённость и подкупили Рейчел. Она собиралась уехать, вернуться в свои поместья… но почему-то медлила. Не могла отвести взгляд.

Ей постоянно казалось, будто их судьбы связаны тончайшей, невидимой нитью. Не узами крови или выгоды, а чем-то более призрачным и непреложным.

За два года они обменялись словами всего трижды. На приёмах. На балах. Ничего существенного. И всё же.

Розалинда Винтеборн

Тьма. Густая, полная, поглотившая последний отсвет углей в камине.

– Доброй ночи, Ваше Величество.

Голос Саши, плоский и безликий, прозвучал последним гвоздем в крышку этого дня. Дверь закрылась с мягким щелчком. Я осталась одна.

Я ждала. Считала удары сердца в тишине. Потом сбросила одеяло и босиком, как призрак, скользнула к камину. Там, в глубине декоративной вазы, холодный и тяжёлый, ждал свой черёд маленький пузырёк. Мутная жидкость внутри казалась сгустком самой ночи.

На этот раз сработает.

Мысль была твёрдой, как камень. Но под ней шевелился липкий, первобытный страх. Просто страшно.

Я подошла к окну, будто ища одобрения у мира. Небо, на зло мне, распогодилось. Молодой месяц, острый, как серп, висел в россыпи звёзд. Красиво. Смертельно красиво, как иллюстрация к сказке со скверным концом.

Завтра четверг. Значит, ночью он позовёт. Он.

От одной этой мысли страх сжался, превратившись в ледяную, безупречную решимость. Рука не дрогнула, когда я откупорила пробку. Горьковатый, химический запах ударил в нос. Я откинула голову и выпила всё до капли. Жидкость обожгла горло, а через мгновение по телу разлилось странное, ватное тепло, заглушающее всё. Спокойствие. В прошлый раз они откачивали меня неделю. Сочли случайностью. Недоразумением. Только одна из помощниц лекаря… как её звать?.. смотрела на меня слишком понимающими глазами.

В глазах поплыли тёмные круги. То ли от ночи, то ли от яда. Неважно. Скоро конец.

– Вот же дура! Бестолковая девка!

Я резко открыла глаза. Тьма. Глухая, беспросветная. В комнате никого. Сердце вжалось в рёбра.

Показалось? Галлюцинация?

– Ага, как же! Показалось ей! А ну-ка, встала и два пальца в рот!! Быстро!

Это был не вопрос, не мысль. Это был приказ, пронзивший череп изнутри. Скрипучий, чуждый, полный дикой, нечеловеческой энергии. Ужас, острый и ясный, ударил сильнее яда: голос был реален. И он был не моим.

– Да, в голове, в которой напрочь отсутствуют мозги! Ванная! Марш!

Я вскочила, шаря взглядом по темноте. Пустота. Тишина. Но голос гремел внутри, не оставляя сомнений.

– Не понимаю… – прошептала я, хватая со стола тяжёлый серебряный подсвечник. – Это яд… или я сошла с ума?

Глава 2.2

Я сжала веки, пытаясь подавить волну тошноты и сжать разрывающий череп гул. Вся воля, всё сознание сжалось в один крохотный, отчаянный импульс...

Хочу, чтобы это всё закончилось.

– Ага, сейчас! – раздался ядовитый, весёлый хохоток прямо в мозгу. – Только самое интересное и начинается!

Я простонала. Сомнений не оставалось. Я либо окончательно спятила, либо в моей голове поселилась не просто «некая дама». Там хозяйничала сумасшедшая, склочная старуха. И, судя по бешено скачущим мыслям, она и не думала затыкаться.

Тошнота накатила снова, коварная и всепоглощающая. Живот скрутило в тугой, болезненный узел пустоты, а горло сжимали спазмы, будто тело пыталось вывернуться наизнанку через рот.

Больно.

Унизительно.

Мерзко.

– Давай, ползи к графину. И пей. Всё до дна, дурья голова.

Сама дура!

– Ползи, кому сказано, хамка беспардонная! Не хочешь сдохнуть, как последняя наркоманка в луже собственной блевотины – слушайся старших!

И я поползла. По холодному полу, через всю комнату, к тому проклятому графину на тумбочке.

Сделав несколько жадных, давящихся глотков, я почувствовала новый приступ. Но уже не такой мучительный.

Ты обманщица! Это не помогает!

– Помогает, как есть! Желудок твой, неженка, промыть надо. Пей да блюй. Пока не чиста будешь.

Вода скоро кончилась. Тошнота – нет.

– Зови служанок. Проси ещё.

Ни за что!

– Говорю, зови.

Они увидят… всё это…

– Они и так увидят, рано или поздно. Так сделай из этого спектакль! Кричи, что тебя хотели отравить! Рви глотку, чтобы весь дворец сбежался!

Нет!

– Сделай, как я говорю, – голос стал ледяным и неоспоримым. – И твоя репутация не утонет в этой вони. Сыграем роль жертвы. Пожалуй, единственную роль, которая тебе пока по силам.

Я не знала, почему послушалась. Не было сил думать, откуда этот голос и что он такое.

Потом.

Подумаю потом.

Может, даже расскажу кому…

– Расскажи, расскажи, – тут же едко отозвалось в голове. – И тебя упрячут в психушку.

Где?

– Ну… в общем, сошлют. В холодный монастырь, где стены мхом поросли. А то и на костёр отправят за одержимость. Как думаешь, что делают с императрицами, у которых голоса в голове?

– Во-ды… – мой крик был больше похож на писк мыши, зажатой в кулаке.

– Громче! И дверь открой! Кхм-кхм!

– Как вы смеете?! – я из последних сил рванула на себя массивную дверь и вывалилась в полумрак гостиной. – Почему у дверей императрицы никого нет?! Я вас всех казню!

Прошло, наверное, полминуты. Одна из дверей в дальнем конце галереи распахнулась. Вышла Саша, сонная, с подсвечником в руке, недовольно щурясь.

– А теперь делай так…

Она ещё не успела ничего понять, как мои тонкие, липкие от рвоты пальцы впились ей в щёки и подбородок, с силой притягивая её лицо к своему.

– В-ваше Вел-личеств-во? – её глаза стали огромными, полными животного ужаса и… да, того самого.

– Отвращения, милочка. Сейчас её стошнит… Кстати! Вытри руку о свою сорочку и дай ей пощёчину. Со всего размаху.

Я не думала. Я просто сделала. Шлёпок раздался гулко и сочно. Правда... ни сил, ни желания обтирать об себя руку не было...

– Как ты жестока оказывается...

Саша, с криком шлепнувшись на пол, наконец осознала масштаб кошмара и сама начала захлёбываться рвотными позывами. От этого зрелища меня пронзила такая волна омерзения, что, будь во мне ещё что-то, я бы присоединилась к ней.

На её дикие крики сбежались служанки, из соседнего коридора ворвались двое стражников с факелами.

– Ваше Величество?! – гостиная наполнилась трепещущим светом и перекошенными от шока лицами.

– Богиня Ливи… Саша?!

Глава 2.3

– Отбрось стыд. Как бабка Роза велела. Говори.

Голос в голове не звучал — он впивался, как шип. Я повиновалась.

– Уберите её с моих глаз, – мои слова вырвались хрипло, но с той самой, нужной старухе, ледяной яростью. – Как вы посмели не досмотреть, что попадает на мой стол?! Это покушение! Вы все – соучастники! И ни души у дверей императрицы…

– Неплохо. Теперь взгляд. На стражников. Звериный.

Я перевела глаза на мужчин в мундирах. Они мгновенно опустили взоры и поспешно оттащили Сашу.

– Я казню каждого, – прошипела я, – если хоть слово об этом выйдет за пределы комнаты. Ясно?

– Ваше Величество, что случилось?

– Позвать врача! Ради богини!

Служанка, стараясь не смотреть на мои испачканные руки, тряслась. Но не за меня. За себя.

– Ты… указываешь мне? – голос сорвался на высокую, опасную ноту. Она замерла.

В этот момент Саша, которую тащили, судорожно дернулась и обдала стражника рвотой. Он поблелнел.

– Вот это да! Теперь-то они прочувствовали, кто тут власть. А то обнаглели. Теперь им отмывать не только пол, но и свою карьеру.

Я смотрела на них. Внутри бушевало уже не от тошноты. Какая-то тёмная сила поднималась из глубин, подпитываясь этим хаосом. Пальцы, всё ещё липкие, сжались в кулаки. Тело дрожало от дикого напряжения.

Они смотрели на меня. Не с благоговением. Со страхом за себя. В их глазах читалось: «Она безумна». Я была для них не императрицей, а опасной истеричкой.

– Если пойдут слухи о твоём сумасшествии — вали всё на них. На отравление. А теперь позови того, кому выгодно это замять. Умного. Находчивого. Он уберёт последствия.

Мысль вспыхнула ярко. Тот, чья репутация пострадает первой. Кому придётся отвечать перед императором.

– Немедленно! – я выкрикнула, и голос сорвался. – Привести главную распорядительницу… и Эмбер Таро!

Лица у служанок исказились настоящим ужасом. Эмбер Таро.

– Эмбер? Это ещё кто?

– Распорядительница императорских кладовых, – выдавила я, уже обращаясь к слушателям, дабы скрыть собственную осмотрительность. – Она первая, с кого я спрошу за эту халатность.

В этот момент одна из служанок робко протянула графин. При виде воды моё нутро содрогнулось.

Я сделала несколько глотков, и тут же Мария подставила большую фарфоровую чашу. Следующая волна тошноты наполнила её. Стыд жёг сильнее яда.

– Держись, – прошептала бабка уже без насмешки. – Сейчас это уже их позор. Их провал. Поверь — и они поверят.

Слабость накатила. Я едва успела опереться на спинку дивана.

– Вы не слышали её величество?! – резко прозвучал голос Марии. Толпа зашевелилась. – Осмотреть покои! Ты — готовь ванну и одежду! Симона, ты отвечаешь за глаза, уши и, главное, языки всех, кто был здесь.

– Слушаюсь, – тут же отозвалась пожилая служанка. – Никто ничего не видел. До особых распоряжений.

– Вот! Молодец!

Последующее время слилось в кошмар. Меня отмывали в ванне, и тело ещё несколько раз выворачивало пустотой. Сознание уплывало, цепляясь за обрывки голосов.

– Ваша Светлость… её состояние…

– …доложено быть не должно…

– ...

– …вы все будете молчать, иначе…

– …но, мадам, это же…

– Замолчи! Репутация императора…

Его репутация. Всегда его. Ради неё они готовы были замести любую грязь. Даже мою смерть.

Мысль, холодная и ясная, пронзила туман: они боялись не за меня. Они боялись гнева Наиля. Я была всего лишь инцидентом, который нужно скрыть, чтобы не омрачать его образ.

И в этой леденящей ясности не было обиды. Только горькое, окончательное понимание.

Глава 3.1 Страшно красивая

– Как бы помягче это назвать, чтоб твою царскую, нежную душонку не ранить…

На мою робкую мысль тут же откликнулась — и, выходит, вовсе не воображаемая — бабка-подселенка, выложив хроники той мерзкой ночи.

– …Потом ты обмякла, как тряпичная кукла. Служанки перенесли тебя сюда. И не думала я, что у императриц целая анфилада комнат! Чего тебе, дурехе, не хватает-то? Молодость, красота, богатство и… власть? Хотя властью тут и не пахнет.

Я закатила глаза, потянулась. Мгновения хватило, чтобы понять: я выспалась. Разминая онемевшие руки, случайно задела колокольчик у кровати.

Только не это… Так хотелось просто лежать.

– Размечталась. Усаживайся поудобнее. Сейчас будем плести.

Что делать?

– Паутину. Чтобы вытащить тебя, а теперь уж, видно, и нас обеих, из этой выгребной ямы.

Я поморщилась, отвлекаясь на стук в дверь. После моего разрешения вошла Мария.

– Эта девица отличилась. В хорошем смысле. Кто она?

– Мария Иво.Из военного рода. Титул у семьи низкий, но братья-герои и отец-полководец обеспечили ей место при мне. Я её почти не знаю…

И вообще! Не говори со мной, когда люди рядом! Это отвлекает!

Вдруг опомнилась я, но кажется Мария ничего не услышала.

– Тю-у…

Девушка с мягкими формами сделала реверанс, пожелала доброго утра и замерла в ожидании.

Надо бы спросить…

– Даже не думай, – отрезала старуха. – Просто прикажи ей говорить. Если преданна — выложит всё сама. Хотя и болтушка тоже выложит... Не обязательно преданная.

Я поджала губы и нехотя последовала совету.

– Говори.

Голос прозвучал хрипло, но… на удивление твёрдо.

– Ваше Величество, как было приказано, никто ничего не узнал. Все следы той ночи устранены. Но…

– Но?

– Когда Симона… одна из служанок, нашла распорядительницу, та была не одна.

– Пу-пу-пу… Что ж, сильно не расстраиваемся! Как мне подсказывает интуиция: с этой девушкой не всё потеряно.

– И с кем же?

– С её светлостью Рейчел Кальвини.

Я не сдержалась. Закатила глаза, обречённо вздохнула и откинулась на подушки.

– Но заверяю вас, она обещала подчиниться вашему приказу и ждать личной встречи, когда вы… поправитесь.

– Я, по-твоему, больна?

– На голову.

Мария насторожилась, когда я стиснув зубы недовольно зажмурилась. Волнение тут же окрасило её голос:

– Всех невероятно волнует ваше здоровье, Ваше Величество. Но кроме пустых разговоров, на языках придворных ничего нет. Мы ждём ваших распоряжений.

Я почувствовала, как внутренняя бабка фыркает, и еле сдержалась, чтобы не сделать того же.

Что же делать? Если так пойдёт и дальше, я навечно покроюсь позором! Лучше бы тогда умерла!

– Ну так в чём дело? – голос в голове прозвучал непривычно холодно. – Окно там. Верёвку можно вытянуть из любого корсета. Нож для писем в кабинете. Иди же. Допекло твоё нытьё. Как вообще тебя в императрицы-то выбрали?

– Ваше Величество? Я вас разозлила? Простите, я не хотела…

– Видать, твоё пыхтение и раздутые ноздри она приняла на свой счёт.

– Оставь меня. Приготовь ванну. Я скоро буду.

– Как прикажете.

Отчеканив поклон, Мария вышла. Я же вскочила на ноги и злобно уставилась в зеркало.

Вглядываюсь. Бледная, с зеленоватым оттенком кожа. Растрёпанные волосы цвета вымокшей соломы. Глаза, голубые и водянистые, будто провалились вглубь черепа, обнажив скулы. Губы потрескались. Я похожа не на больную. На умирающую от истощения. На бабку без морщин.

– Страшно красивая… Точнее: красивая и одновременно страшная.

– Замолчи… – прошептала я, дрожащими руками впиваясь в край туалетного столика.

В памяти всплыл тот день. Я в свадебном платье. Я была прекрасна, как лилия. Как богиня с полотна. А теперь…

Вижу, как глаза наполняются влагой, как краснеют, как искажается лицо в зеркале. Смотрю, заворожённая. Всё тело бьёт дрожь. Слёзы катятся сами, без спроса.

Мне и без твоих слов всё видно! Думаешь, мне нравится это видеть? Я ненавижу! Ненавижу этот дворец! Это лицо! Эти глаза! Эту… эту тварь в зеркале! Ненавижу, какой я стала!

Импульсивно, со всего размаха, я сметаю всё со столика. Бью кулаками по холодному зеркалу, раз за разом, пока боль не пронзит костяшки. В комнате повисает резкий, смешанный запах разлитых духов — лаванды, розы и чего-то ещё, горького.

В комнату вбегает Мария. Замирает на пороге, шокированно округлив глаза и рот.

– Уйди!! – мой крик разрывает тишину.

Она бросается к выходу, хватается за ручку, но замирает, не в силах сдвинуться с места.

Глава 3.2

Перед глазами — мутное марево слёз. Тру их, но становится только хуже. Руки горят: на них блестят мелкие, кровавые порезы. А в осколках зеркала на полу отражается лицо, и я ненавижу его ещё сильнее.

– И это императрица? – голос звучит горько и сипло.

– Ваше величество, простите… Я не могу вас так оставить. Позвольте осмотреть руки?

Смотрю на Марию. Она не смеет поднять глаз, стоит в двух шагах, покорная и напряжённая. Руки её слегка дрожат. Ей, наверное, страшно. Страшно за меня или от меня?

– Хорошо. Осмотри.

Перешагиваю через осколки, сажусь на край кровати и протягиваю руку. Она осторожно подсаживается, берёт мою кисть в свои тёплые, мягкие пальцы.

– Здесь несколько осколков застряло… Мне… позвать врача? Боюсь, сделаю только хуже.

Если позвать придворного лекаря — узнает Наиль. И тогда будет расправа. Не над мной. Над ними.

– Голова закружилась, когда резко поднялась с постели, – вдруг, чётко и ясно, подаёт голос бабка.

– Пригласи, – говорю я, голос звучит ровнее, чем я ожидала. – Скажешь, у меня закружилась голова, когда я резко встала.

– Слушаюсь.

Мария уходит, и я остаюсь одна. Вернее, не совсем.

Кто ты?

Молчание. Тягучее, упрямое.

До этого болтала без умолку, а теперь скромность напала? Говори!

– Ага, скажу тут, – голос звучит настороженно. – Правду скажу – не понравится, опять истерику закатишь. А у меня возраст. Сердце не железное. Я тоже человек… У меня тоже чувства есть.

Чувства? В моём теле?

– А мне почём знать?! Я вообще-то не напрашивалась! Ещё пару дней назад я из обычной пенсионерки со скромными сбережениями стала миллионершей! Целое состояние за покерным столом выиграла! А потом… Может, меня вообще прибили, а деньги украли? Или просто сплю, и всё это бред? Хотела на старости лет для себя пожить… А как же мой кот?! Он вредный, детей не любит… Барсик…

Я смотрю на свою порезанную руку. Если кому-то расскажу о «бабке» – меня убьют. Или сошлют в монастырь, как умалишённую. Она сама это сказала.

– Мой тебе совет – думай о своём благе. Жизнь коротка. Мне вот недавно стукнуло семьдесят восемь, а я так ничего и не успела! Разве что осознать это под конец. Обидно.

Семьдесят восемь? Как вы вообще дожили?

– Понимаешь ли, в моём мире и медицина развита, и всякой дряни хватает. Видно, судьба. Только не пойму, за что меня сюда, к тебе, заслали.

А ведь правда… Должна же быть причина. Может, богиня меня испытывает? Или вы… колдунья?

– Тьфу на тебя! Я с картами баловаться люблю – и играть, и гадать. Но колдунья? Увы, я посредственность. Глядя на экстрасенсов по телевизору… А… у вас такого нет. Не суть! Я не ведьма. Наоборот, набожная. Грехи по воскресеньям замаливаю.

С вашим характером — иначе и быть не может.

– Ну уж прости! Пятьдесят пять лет в бухгалтерии проработала! До главбуха целого предприятия дослужилась!

Мне почему-то кажется, что она вздёрнула нос. Это почти смешно.

– Я – Роза. Роза Петровна.

Роза… Меня Розалиндой зовут. Розалинда Винтеборн. Дочь графа из королевства Бонисия.

– Ну, у меня происхождение скромнее. И законы другие. Королей у нас нет. Президентов и чиновников – хоть завались. Тебе бы руку перевязать, а то не дай бог заражение!

И всё-таки… Как вы попали в меня?

– Знала бы – молчала бы? Мне тоже интересно. Последнее, что помню – не могла уснуть в номере отеля. Думала, куда такие деньги потратить. Не внукам же транжирить! Я тоже хочу! И вот, пока думала… Может, с сердцем что… Обидно. А потом я будто проснулась. Но не могла шевельнуться. Только видела всё, что ты делаешь. Чувствовала твою тоску. А когда поняла, что ты с ядом возиться собралась – не выдержала. Думала, не услышишь. Но ты услышала. Когда ты это выпила… я чувствовала, как внутри тебя что-то растворяется и умирает. Меня такая злость взяла! Ух! Ну а дальше ты сама знаешь.

Глава 3.3.

Значит, вы видели всё. Что я делаю. О чём думаю. Даже когда сплю?

Неприятное, липкое чувство — знать, что за тобой наблюдают изнутри.

– Не совсем. Иногда я словно проваливаюсь. Чувствую твои эмоции, но не вижу картинки. Может, это душа пытается вырваться?

Ничего не понятно. И всё равно я не могу вас простить. Вы влезли не в своё дело!

– Это про яд?! Да знаешь ли ты! Я как лучше хотела, дурочка несмышлёная! В твои-то годы!

Стало обидно. До щемящей боли в груди.

Вы ничего не знаете, мадам Роза.

– Ужасно звучит. Зови бабушкой, и всё. Надоело это «мадам»!

Через несколько минут за дверью послышались шаги. Вошли служанки — лица каменные, без тени удивления — и принялись убирать осколки.

– Знаешь, Розалиндочка, за эти дни я поняла кое-что. Ты одинока. Уязвима. Ты императрица, но внутри… ты просто испуганный ребёнок, которого заставили играть в жестокие взрослые игры. Я думала, бухгалтерия — змеиное гнездо. А твоя жизнь… Это ад. Мне тебя жаль, деточка. Но помочь я могу только советами. А в твоём возрасте… вы и так всё знаете. Что уж тут советовать? Как говорят мои старшие внуки: мы разберёмся сами.

Большая часть её слов возмутила. Но почему она так уверена, что я не послушаюсь?

– А ты послушаешься? – в голосе слышится ухмылка. – Не хочу потом выслушивать нытьё. Я не из знати, но жизнь прожила. Людей повидала. Думаешь, мне нравится смотреть на твои слёзы? Нет. Но и жалеть не могу. Потому что злюсь!

Злится? Она и злится? Это она влезла ко мне в голову!

– Надо оно мне, видно! Могла бы уйти — уже вприпрыжку бы убежала! Я, между прочим, миллионерша! Знай как вернуться — сию секунду была бы там!

Она раздражает. Но где-то глубоко, под слоем гнева и стыда, появилось слабое, тёплое чувство. Я больше не одна. Кто-то есть. Пусть даже потому, что выхода нет.

Вы говорили, что поможете с репутацией…

Бабка вдруг замолчала.

Неужели обманула?

– Я думаю…

Пока она размышляла, я смотрела на осколки зеркала, и на меня нахлынуло. Я снова там. На коленях. Холодный, шершавый пол впивается в кожу сквозь тонкий шёлк. Каждый осколок ловит свет — будто десятки злых, насмешливых глаз. Его крик до сих пор звенит в ушах, заставляя сердце биться в животном ужасе. Я не понимала, в чём провинилась. Просто хотела стереть из памяти его слова, его прикосновения.

Каждая попытка подняться встречалась пинком или тяжёлой ступнёй на моих пальцах. Его смех — низкий, довольный — стал для меня самым страшным звуком на свете. Он наслаждался моим страхом. А я просто ждала, когда это кончится.

Идеальный муж. Мудрый правитель. Милосердный монарх. Всё это — ложь. Маска. Под ней — чудовище. И только я видела его истинное лицо. Только я знала, как легко ласка сменяется ударом. Я была его игрушкой. Вещью, которую можно ломать, а потом собирать — просто чтобы сломать снова. Каждый его взгляд свысока убивал во мне что-то.

– Ваше Величество.

Голос Марии заставил меня вздрогнуть. Осколков уже не было. Служанки исчезли.

– Я привела помощницу главного лекаря. Позволите ей войти?

Я подняла глаза. И похолодела.

Передо мной стояла та самая женщина.

Та, что, скорее всего, знает. Знает, что это я стащила из походного чемодана лекаря тот самый флакон. Сильнодействующее снотворное, которое в большой дозе становится ядом.

Глава 4.1 А руки-то загребущие!

– Пусть подойдет, – выдохнула я, глядя в окно, чтобы скрыть панику.

– Знаешь, Роза, я вот что думаю…

О боги, только не сейчас.

– Нам нужна она.

О чём вы?

– На нашей стороне. Личный врач — это удобно. Преданный — бесценно.

В её словах есть логика, но это не тот случай. Я же её почти подставила! И она теперь будет мне помогать? Смешно.

– Вот именно поэтому!

Это бред!

– Ай! – я вскрикнула, когда женщина извлекла первый осколок.

– Прошу прощения, Ваше величество. Потерпите немного.

– Много? – тревожно спросила Мария.

– Её величеству повезло. Чуть глубже — и задела бы вену.

– Глупая девчонка! Еще раз так бездумно! В вену! Это ж опасно!

Я поморщилась не от боли, а от её воплей.

Вскоре всё было кончено: осколки извлечены, раны обработаны, наложена мазь.

– Никто не должен знать о чём мы говорим. Если спросят высшие чины — скажи, что императрица преувеличивает. Или… что она печётся о своей внешности, спрашивала о мази от морщин. А чтобы не повторяться — добавь, что хочет поскорее родить здоровых наследников... — каждое слово было произнесено моим ртом, но говорила не я а бабка Роза.

На последних словах у меня перехватило дыхание. Одна мысль о детях от него — о зачатии — повергает в ледяной ужас.

– Я мало что знаю о ваших с императором отношениях. Но это самый быстрый способ проверить, можно ли ей доверять хоть в чём-то.

– Когда выйдешь… оброни несколько фраз перед служанками, а потом и перед коллегами, – сквозь зубы, под диктовку, выдавливаю я. – Императрица неважно себя чувствует из-за несварения. Рекомендую заботиться о ней и не расстраивать. А также… заменить все столовые приборы на серебро.

По лицам Марии и лекарши видно: намёк понят. Серебро показывает яды.

– Также упомяни, что я поранилась из-за отсутствия Саши. Моя фрейлина слегла с расстройством желудка. Позаботься и о её выздоровлении.

– Как прикажете, Ваше Величество, – женщина покорно склонила голову.

– Теперь вы будете приходить ко мне утром и вечером. Можете идти.

Когда дверь закрылась, я повернулась к Марии. Внутри всё сжалось, но взгляд держала твёрдым, как велела бабка.

– Я больше не потерплю такого. Моё милосердие приняли за слабость. Что ты думаешь?

Мария опустила глаза. Руки её дрожали, осанка сломалась.

– Я не могу говорить за других, Ваше Величество. Но моя преданность вам безгранична. Я сделаю всё, чтобы вы чувствовали себя в безопасности. Чтобы вы даже не думали об этом!

– Она.

Она?

– Она нам нужна. Доверять пока нельзя. Но дать шанс — можно. Посмотрим как она себя проявит.

– Я даю тебе этот шанс. Используй его с умом.

Мария ушла. Я без сил рухнула на постель и, под тихий, непрерывный монолог бабки в голове, погрузилась в тяжёлый, беспокойный сон.

Глава 4.2

***

Стены императорского дворца, пропитанные пылью веков и сладковатым запахом воска, хранили не только величие, но и тихий, ядовитый шепот. Даже здесь, среди золочёных гобеленов и мягких ковров, росли плесенью сплетни.

В прохладе прачечной, под шум воды и треск мокрого полотна, кучка служанок, руки которых стали грубыми от работы, клонились друг к другу. Их голоса, приглушённые, были насквозь пропитаны злорадством.

– Слыхали? Наша императрица недужит, – прошипела одна, швыряя на стол скрученное полотенце. Глаза её блестели не от усердия, а от жадного любопытства.

– Недужит, как же! – фыркнула другая, поправляя чепчик. – Скорее, страшится выйти из своих позолоченных клеток. Чтоб не видеть, как мы, простой люд, спины гнём.

Лёгкий, ядовитый смешок пробежал по комнате.

– Говорят, никого не принимает, – добавила третья, лицо её кривилось в недовольной гримасе. –

Даже своих фрейлин гонит. Тут дело нечисто.

– И с мадам Паолини, слыхали, поссорилась! На балу-то её и не было!

В другом зале, где пылинки лениво танцевали в солнечных лучах, другие горничные, смахивая пыль с картин, не отставали. Их шёпот прятался за резными статуями.

– Слышала, ядами травится, – доверительно, с притворным ужасом, прошептала девушка с веснушками, проводя пером по мраморному крылу ангела.

– Может, думает, невосприимчивой станет? – прозвучал ответ, полный презрения. – Или внимание императорское ловит, болезная?

Слухи, как ядовитые грибы, плодились в темноте, питаясь завистью. Императрица в них была то жертвой, то колдуньей. Шептались, что она ищет магическую защиту. Или пытается избавиться от нежелательной беременности самыми чудовищными снадобьями.

На шумной кухне, в гуще ароматов и звона меди, сплетни обрастали новыми подробностями.

– Слышала, ребёнка зачать не может, – шипела одна кухарка, шумно переворачивая мясо на сковороде. – Тощая, как щепка! Император, поди, брезгует к ней прикасаться.

– А я слышала, сама не хочет, – вторила ей другая. – Боится, словно смертный приговор ей беременность. Может, гадалка что накаркала?

Паутина лжи и домыслов опутывала образ Розалинды всё плотнее, делая его чужим и страшным.

И тут в этот гудящий улей врезалась новая, обжигающая новость. Её принесла Джини, служанка фрейлины Саши. Глаза её горели азартом свидетеля грандиозного падения.

– Вы не поверите! – пискнула она, жадно зазывая подруг. – Наша Роза вовсе с ума сошла! Сашу ударила! Таперь та в лазарете лежит!

Девушки тут же набросились на новую пищу, возмущённо перешёптываясь о жестокости государыни. Они не заметили, как из глубокой тени за их спинами, бесшумно, словно призрак, возникла распорядительница восточного крыла.

Глава 4.3

Эмбер Таро, безупречная и ледяная распорядительница восточного крыла, замерла в тени за спинами болтуний. Её лицо, изрезанное глубокими морщинами опыта, оставалось непроницаемой маской. Но в глазах, за фасадом служебной покорности, жило острое, безжалостное понимание человеческой гнили.

В эту секунду на нём отразилось одно лишь суровое презрение.

– Довольно, – её голос, сухой и старый, прозвучал с той же неумолимостью, что и приговор. Сплетницы вздрогнули и вытянулись, будто по струнке. – Ваша дерзость переходит все границы.

Эмбер отчитала их коротко и жёстко, назначила наказание и велела старшей проследить за исполнением. Затем, с тяжёлым, почти неслышным вздохом, направилась в покои императрицы.

Каждый шаг по пустому коридору отдавался в тишине. В голове роились обрывки вчерашнего кошмара. Донесение о внезапной, чудовищной ярости Розалинды – всегда тихой, всегда покорной – не было просто новостью. Это было землетрясение в основах её мира. Она до сих пор слышала эхо тех чужих, искажённых гневом криков, угроз казни, вырвавшихся из уст, привыкших лишь к шёпоту. Это не укладывалось в голове.

И над всем этим – призрак герцогини Кальвини. Её холодный, властный голос, приказавший хранить молчание. Герцогиня, до сего дня равнодушная, внезапно проявила интерес. Это тревожило больше всего.

Эмбер остановилась у массивных дверей. Воздух здесь был гуще, словно пропитан невысказанной тревогой. Она вздохнула и постучала.

Дверь открыла служанка. Внутри, в полумраке роскошной гостиной, на фоне позолоты и бархата, сидела Розалинда. Неподвижная, как изваяние. Глубокий изумрудный шёлк платья лишь подчёркивал мертвенную бледность кожи, острые скулы, тонкую, как лезвие, линию сжатых губ. Даже в полутьме была видна измождённость, вытянувшая из неё всю жизненную силу. Тишину нарушало лишь тиканье часов, отсчитывающих это невыносимое напряжение. Позади, у стены, стояла Мария, одна из её фрейлин.

Эмбер вспомнила: именно по приказу этой фрейлины служанка прервала её вчерашний разговор с герцогиней.

Когда распорядительница сделала шаг вглубь комнаты, её взгляд встретился с взглядом Розалинды. Он был не прежним – робким, ускользающим. Он был холодным, оценивающим, острым. Эмбер почувствовала, как внутри что-то ёкнуло, заледенело. Это была уже не та девушка.

– Как вы себя чувствуете, Ваше Величество? – голос Эмбер был безупречно тактичным, гладким, как отполированный камень.

Розалинда не ответила. Она резко, почти грубо, кивнула в сторону Марии. Та мгновенно выпроводила оставшихся служанок и встала у двери, на замке.

Только тогда императрица медленно подняла голову. Она смотрела на Эмбер чуть свысока, из-под полуопущенных век. И в этом взгляде распорядительница прочла не просто недовольство. Она увидела всепоглощающую, тёмную, немую боль.

– Вы понимаете, каково это – быть здесь, среди этих людей, которые лишь и ждут, чтобы укусить меня, как оказалось? – произнесла Розалинда тоном, ощутимым как ядовитый нектар.

Глава 4.4

Эмбер замерла, не в силах произнести ни слова.

– Произошедшее открыло мне глаза на то, кому вверил меня император, – продолжила Розалинда, взгляд был пристален, будто нарисованным на полотне. — Я в глубоком смятении и разочаровании.

Она сделала паузу. Эмбер почувствовала холодок, пробежавшийся по ее спине.

– Неприятно, оказывается, когда тебя травят, – слетело с уст девушки.

Слухи о том, что она принимает яд сама, давно витали в воздухе, но услышать прямое обвинение от самой императрицы было шоком для Эмбер. Она, прожившая в этом дворце не одно десятилетие, повидавшая смену не одного правителя, никогда не сталкивалась с подобной дерзостью.

– Приказываю разобраться в этом немедленно, – голос стал тише, но от этого не менее угрожающим. – Если Вы не примете меры, я сама найду способ. У меня есть опыт в обрезке кустовых роз, усеянных шипами, – добавила она с намеком, что под «розами» подразумевает придворных распускающих язык и тех кто множит сплетни вокруг ее трона.

Эмбер, все еще пытаясь осмыслить услышанное, осторожно спросила:

– А как насчет Саши, ваше величество? Она ведь сейчас в лазарете…

Розалинда резко отвернулась.

– Я не хочу говорить о ней, – отрезала она с налетом печали, от которой Эмбер почувствовала укол вины.

Весь двор, а в особенности Эмбер знали, что Саша являлась верной фрейлиной и близкой подругой императрицы. Женщина боялась даже предположить, что могло произойти такого, что Саша утратила расположение императрицы. Этот инцидент определенно вызовет интерес не только среди служанок, но и титулованных барышень.

Эмбер понимала, что эта история станет еще одним ударом и доказательством того, что вокруг Розалинды сжимается кольцо недоброжелателей.

– Прошу прощения, ваше величество, – прошептала Эмбер, склонив голову. – Я приму все необходимые меры. Вы можете на меня положиться.

После долгих минут молчания, нарушаемого лишь тихим тиканьем часов, Эмбер, наконец, с позволения императрицы покинула гостиную. Выйдя в коридор, она ощутила, как ее охватывает странное чувство. Впервые за долгие годы, за полвека своей жизни, ее отчитали как ребенка. Она, чье слово имело вес в этом дворце, была поставлена на место юной, но, как оказалось, дерзкой императрицей.

Каждый шаг по мраморному полу отзывался эхом в ее сознании, напоминая о том, что занимаемая ею должность подразумевает защиту императрицы. Эмбер вспомнила о Саше, о том, как она и императрица вместе смеялись, обсуждая последние сплетни двора. Женщина начала размышлять, что стало ключевым моментом в разладе их отношений. Пока она шла по коридору, как бы она ни старалась, каждая из версий казались ей неправдоподобными. Каждый шаг приближал ее к кабинету дворецкого, но в то же время отдалял от спокойствия.

Достигнув кабинета, женщина остановилась, чтобы собраться с мыслями.

Глава 5.1 Уважай союзника.

***

Я переступила порог кабинета, и воздух — густой, пыльный, сладковатый — окутал меня, как саван из прошлого. Я шагнула внутрь. И замерла.

Ничего не изменилось. Всё стояло так, будто время в этой комнате застыло, затаив дыхание в ожидании моего возвращения.

Пальцы сами потянулись к резной раме картины. Прохладное дерево. Под подушечками всплывали имена, как пузырьки со дна памяти: Элиас, Дювалье, Аврора. «Закат над Аквилонией», поймавший душу умирающего дня. Буйные мазки Ренара. Пристальный, живой взгляд герцога Валлентина с портрета.

Я вернулась к столу — массивному, дубовому, в зелёном бархате. Выдвинула ящик. Запах старого пергамента, сухого дерева и грифеля ударил в нос.

– Я, конечно, всё понимаю, порой хочется поностальгировать… Но, дорогуша…

– Какая же вы нетерпеливая, – процедила я сквозь зубы и опустилась в кресло. Голос звучал устало, но в нём уже не было прежней дрожи. – Объясняйте, что рисовать.

Под её фонтанирующий поток инструкций я взяла грифель. Первые штрихи были неуверенными, линии — странными. Эти символы, которые она называла «арканами», казались забавными каракулями. Пока она не заговорила о лекарше.

– Эта женщина… Она знает слишком много. Переманить её на нашу сторону — всё равно что обрести щит и меч в одном лице. Главный врач — продажная старая гиена. Он сдаст кого угодно за миску похлёбки. А она… другая. Узнай её имя. Она — ключ.

Не задумываясь, под её непрерывный монолог я начала выстраивать план в уме. Холодные, чёткие ходы, как на шахматной доске, хотя и никогда не умела играть.

Как завоевать доверие?

Как сделать её своим человеком в этом змеином гнезде лекарей?

– Зачем искать кого-то ещё? У неё уже есть доступ ко всему. Тебе нужно узнать о ней ВСЁ. Эй! Эта линия — тоньше! Чтобы чувствовалась глубина. А тут — тень, чтобы горы давили! Вот так!

Я вздохнула, отложила перо, снова взяла грифель. Рисунки получались чужими, нездешними. Они пугали своей… точностью.

– А что насчёт Эмбер? – спросила я вполголоса, чувствуя, как по щекам разливается стыдливый жар. – Я была с ней так… резка.

– Резка? – в её голосе прозвучала сухая, колкая усмешка. – Ты сделала правильно. Именно так и надо. Вспомни королей. Теобальд правил железно — и империя цвела, пока он не размяк. Изольда позволила страсти ослепить себя — и королевство пало. Маркус был справедлив — но и его предали. Людовик утонул в роскоши — и оставил лишь пепел. Если хочешь выжить — будь сильной. И расчётливой. Не позволяй чувствам править тобой. Никогда. И помни: каждый правитель умирает. Остаётся только память. И то, какой она будет, зависит от тебя.

В её словах была странная, неумолимая правда, пусть я и не знала всех этих имён. Слишком горькая, чтобы быть ложью. Слишком мудрая для простой старухи.

– Короли, деточка, — те ещё сволочи. За короной — гниль, за улыбкой — расчёт. Играют в свои игры, а правила меняются быстрее, чем ветер.

Всё, что она говорит… имеет смысл. Ужасный, леденящий смысл.

– Вернёмся к Эмбер, – настойчиво повторила я, беря в руки перо.

– Распорядительница… – она протянула слово, словно пробуя его на вкус. – Надо её раскусить. Понять, что ей нужно. Если алчность — это плохо. У твоего мужа денег больше. Если не деньги… то что? Власть? Статус детей? Надо наблюдать. Втереться в доверие. Но так, чтобы она и не почуяла.

– А у меня… получится? – вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать.

В глазах двора я — наивная девочка. Неумеха. Сумасшедшая. Они правы?

– Они правы! Не морщись — это факт! – она фыркнула. – Но это можно исправить. Если будешь слушаться бабушку Розу… Это же Справедливость! Куда ты чернилами ляпаешь?!

Я вздрогнула, чуть не испортив рисунок.

– Я императрица, а не ученица в мастерской!

– Карта Справедливости — это равновесие! Беспристрастность! Весы перерисуй! Меч… сойдёт.

Надув губы, я взяла чистый лист. Штрих за штрихом выводила новые варианты весов, пытаясь угодить её придирчивому взгляду.

– Помни о весах и мече. Меч — не для слепой кары. Он — чтобы отсекать лишнее. Чтобы вернуть порядок. Выровнять чаши.

Линии ложились на бумагу под моей рукой всё увереннее. А её голос, бубнящий бесконечную лекцию о власти, долге и памяти, уже не раздражал. Он… настраивал. Фокусировал.

Равновесие. Беспристрастность. Порядок.

Может, она права? Может, это именно то, чего не хватало не только в моих отношениях с двором, но и внутри меня самой?

Я откинулась на спинку кресла, разглядывая готовый набросок. Символ, который час назад был лишь странной загогулиной, теперь обрёл смысл и силу. И под её неумолчный, требовательный шёпот я чувствовала, как во мне просыпается что-то неизведанное.

Что-то, что могло бы помочь мне стать не просто Розалиндой. А Императрицей.

Глава 5.2

***

Скрип пера по пергаменту был единственным звуком, нарушавшим гробовую тишину кабинета. Часы тикали, отмеряя минуты, которые я убивала над бессмысленными, казалось бы, каракулями.

Десять набросков.

Десять странных, чужих символов, рождённых под диктовку Розы Петровны и дрожащей рукой.

Бестолковое занятие… но в этих линиях была какая-то гипнотическая глубина.

– Эти «бесполезные вещи», как ты их называешь, могут стать твоим спасением, бесстыдница! Относись к ним с уважением. Они тебя ещё выручат.

– Ну и как этот… мальчишка может меня выручить? – я ткнула пальцем в один из эскизов. – Ты сама веришь в эту чушь?

– Это Шут, – её голос вдруг стал серьёзным, без привычной ехидцы. – Начало пути. Непредсказуемость. Но и безграничные возможности. Его «глупость» — это свобода от всех придуманных людьми цепей. Для него нет невозможного.

Я задумчиво повела пальцем по бумаге, остановившись на величественной фигуре в короне.

– А это?

– Императрица. Плодородие. Изобилие. Материнская сила. Или… её тень. Одиночество женщины, у которой нет ничего и никого. Прямая карта — Мать всему. Перевёрнутая — ненависть к тем, у кого есть то, чего у неё нет.

Палец скользнул дальше, к мужчине с жезлом.

– Маг. Сила воли. Мастерство. Умение воплощать мысли в жизнь. А может быть — тёмный маг. Манипулятор, играющий на чужих слабостях. Без тормозов.

Затем — фигура на троне между колонн.

– Иерофант. Мудрость. Духовность. Традиции. Мост между мирами. Или… отказ от всех норм. Поиск своего пути без оглядки на авторитеты.

И, наконец, одинокая фигура с фонарём в пустыне.

– Отшельник. Поиск истины внутри себя. Мудрость одиночества. Перевёрнутый — страх, подозрительность, упрямый отказ от помощи.

Я впитывала её слова, чувствуя, как под грудью что-то тяжелеет и холодеет. Эти картинки перестали быть просто рисунками. Они напоминали меня и тех, кто находился в глубине этого проклятого двора.

И в этот миг в дверь постучали.

– Ваше Величество…

Голос Марии прозвучал из-за двери тонко, надтреснуто.

– Император желает видеть вас. Немедленно.

Сердце не забилось — оно схлопнулось в груди, превратившись в ледяной ком. Воздух в кабинете стал густым, как сироп, и каждый вдох обжигал лёгкие. Пальцы, сжимавшие перо, вдруг ослабели, как будто кости растворились. Перо выскользнуло и упало на бумагу — прямо на лик Императрицы. Чёрные, ещё влажные чернила поползли по идеальному лицу, расплываясь уродливым, пожирающим пятном.

– Ваше Величество? – голос Марии пробился сквозь нарастающий гул в ушах. – Вы… в порядке?

Я подняла на неё глаза. Должно быть, взгляд мой был пустым и безумным.

– Сегодня… какой день?

– Суббота, Ваше Величество. Суббота.

Не четверг. Суббота.

Значит, теперь суббота…

– Платье, – слова вырывались обрывочно, бессвязно. – Приготовьте платье. Всё… всё, что нужно. Немедленно.

Даже Роза Петровна, вечно болтливая, на этот раз молчала. Пока я металась, ощущая, как по спине бегут ледяные мурашки, её голос прозвучал внутри неожиданно тихо, но с непривычной твёрдостью.

– Дыши. Просто дыши. И слушай, что я скажу. Я не знаю твоего императора. Но я вижу, что между вами нет ничего, кроме страха.

Глава 6.1 Паника

***

Я стояла перед зеркалом, как манекен. Как кукла, которую наряжают для очередного спектакля. Служанки, перешёптываясь, укладывали мои волосы. Их пальцы двигались быстро и ловко, но воздух в комнате был густым, удушливым, как всегда. Эта тяжёлая атмосфера стала моей обыденностью — верным, ядовитым спутником.

Я чувствовала их взгляды кожей. Они ползали по моей спине, шее, плечам, и от этого тошнотворного ощущения горло сжималось в тугой, болезненный узел.

– Почти готово, Ваше Величество. Осталось выбрать масло для волос, – голос одной из служанок звучал слащаво, с плохо скрытой надменностью. Мне было всё равно. Я, не глядя, ткнула пальцем в первый попавшийся флакон.

Почему я не могу просто сказать «нет»? Почему?

Когда они, наконец, отступили, я взглянула на своё отражение. Платье — простое, но безукоризненное — облегало фигуру. Шёлк, тонкая вышивка, мерцающая в свете свечей… Всё это было красиво. И абсолютно, до мурашек, чужоё. Несколько прядей, уложенных у лица, лишь подчёркивали мёртвенную бледность кожи и пустоту во взгляде.

– Всё готово, Ваше Величество, – тихо подтвердила Мария. Её взгляд был тяжёлым, полным немого вопроса, будто это она все эти два года терпела унижения.

Нет, она не знает. И злиться на неё бессмысленно. Она просто видит мою скованность, видит, как я буквально каменею от страха, — и ей от этого не по себе.

Я сжала кулаки, пытаясь загнать обратно подступающую волну паники, и сделала первый шаг. Мысли завертелись в голове с бешеной скоростью, сливая лица встречных слуг в одно безликое, размытое пятно.

Почему? Почему из сотен других выбрали именно меня?

В памяти всплыл голос отца, сухой и бескомпромиссный: *«Императрица — это не просто титул. Это бремя, которое даёт силу. Ты должна держаться, даже когда всё вокруг рушится»*.

Пустые слова. Как можно держаться, когда от страха сводит живот и подкашиваются ноги?

С каждым шагом, приближающим меня к нему, мыслей становилось всё больше. Они гудели, как рой разъярённых пчёл, застилая глаза чёрной, непроглядной пеленой.

Я замерла перед последним поворотом. Слуги позади застыли в ожидании. Я чувствовала их недоумение, их тихие, скользкие взгляды в спину. И ощущала, как под рёбрами скребутся когти слепой, животной паники.

– Они смотрят тебе в спину и ухмыляются. Ждут, чтобы ты сбежала, как испуганная мышь. Ждут новых сплетен. Хочешь, чтобы тебя такой и запомнили?

Я глубоко, с усилием вдохнула, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях.

– Закрой глаза. Дыши. Десять медленных вдохов и выдохов. Представь, какой ты хочешь стать. Не сейчас. Через пять лет. Подумай об этом.

Первым в сознании возник образ. Я. На троне. Одна. Выше всех. Без него. И на мгновение стало так легко дышать…

Я — императрица. Слова всё ещё звучали чуждо, как титул, надетый на ребёнка. Но этот наряд уже врос в кожу, стал её частью — болезненной и неотрывной.

Сделав последний шаг на мягкий ковёр, я услышала, как он отозвался глухим эхом у меня в груди.

Воздух здесь был другим — густым, пропитанным запахом старого дерева, воска и едва уловимым ладаном, лишь усиливающим гнетущее чувство.

Я подняла голову только тогда, когда массивные двери бесшумно распахнулись. Взгляд скользнул по позолоте, бархату, тяжёлым драпировкам… и остановился на нём.

Император.

Мой супруг.

Его фигура, склонившаяся над резным столом, казалась воплощением сосредоточенного покоя.

Гладко выбритое лицо, мягкий взгляд, тронутый лёгкими морщинками у глаз — всё это было красивой, отточенной ложью, рассчитанной на публику.

Но не на меня.

За этой внешней мягкостью пряталось нечто иное. Знание сжало внутренности ледяной хваткой, но какая-то невидимая сила, более сильная, чем страх, заставила меня сделать шаг вперёд и склониться в безупречном, ледяном реверансе.

Он поднял голову. Его губы тронула привычная, успокаивающая улыбка… но она так и осталась на губах, не дойдя до глаз. В их глубине не было ни тепла, ни привета — только плоская, оценивающая пустота.

– Моя дорогая, – его голос, бархатный и глубокий, обволок комнату, и от этого знакомого, сладковато-ядовитого звука по коже побежали мурашки. – Подойди ближе.

Глава 6.2

Наиль Де Ла Мар. Император Элдории — шестисотлетней империи, пожирающей королевства, расширяющейся бесконечной тенью.

Империи, которая жаждет согнуть волю каждого, кто посмеет дышать свободно. Ею правит один род — Де Ла Мар, провозглашённый справедливым. Таким же считают и его. Лик, отлитый на монетах и в умах подданных.

Он раскрыл руки в приглашающем жесте, словно предлагая укрытие. Я подавила спазм, поднимавшийся из самой глубины, и сделала шаг — лёгкий, пустой, через собственное оцепенение.

Упала в эту ожидающую пустоту.

– Как ты себя чувствуешь? – его голос был бархатной обёрткой для лезвия.

Я инстинктивно отстранилась, позволив осмотреть себя, но не могла вымолвить ни слова. Взгляд метался, цепляясь за вышивку на его воротнике, за складку бархата — за всё, кроме его глаз. Его улыбка дрогнула. Взгляд стал холоднее, сохраняя лишь видимость мягкости.

И вот, когда я уже приготовилась к привычному удару, к ледяному гневу, случилось иное. Не его воля сжала меня. Это была *её* сила. Бабки-подселенки. Её голос, как удар хлыста, разнёс в пыль тот стеклянный колпак страха, что сковал меня.

– Смотри ему в глаза! Сейчас же!

И я смогла. Подняла взгляд.

Глубокие. Тёмные. Они смотрели на меня, выжидая, как хищник в засаде. Но когда наши взгляды встретились, внутри что-то хрустнуло и рухнуло. Слёзы, которые я годами прятала, хлынули внезапно и беспощадно, обжигая лицо солёными дорожками.

Я не помнила, как это вышло. Просто почувствовала, как мои ледяные пальцы нашли его руку и сжали её — слабо, дрожаще. Его кожа была тёплой. Моя дрожь казалась криком, переданным через это прикосновение.

Наиль замер. Брови взлетели вверх от неподдельного изумления. В его глазах появилось нечто новое, незнакомое. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Тонкая, невидимая нить между нами натянулась до звенящей тонкости.

– Розалинда… Что-то не так?

Говорить было невозможно. Слова тонули в рыдающем коме, застрявшем в горле.

– Я… не знаю, как объяснить. Мне… тяжело.

Я попыталась опустить глаза, но та же невидимая сила удерживала мой взгляд на нём.

– Тяжело? С чем именно?

Он сделал шаг ближе.

Я почувствовала омерзительное тепло его ладони, легшей на моё плечо. Этот обыденный жест для других был для меня пыткой.

– Они… всё время говорят. Болтают… обо мне. Я слышу их. Чувствую их взгляды на спине. Они ждут, когда я споткнусь, когда упаду. А я… я просто боюсь. Боюсь сделать неверный шаг, сказать не то слово. Всхлип… И от этого страха ошибаюсь ещё больше! Я думала… если буду тише воды, ниже травы… то не ошибусь. Всхлип! Но от бездействия я стала лишь удобной мишенью! Эта паутина сплетен… она душит меня!

Рыдания вырывались наружу, сокрушая последние остатки контроля. Я вцепилась в его камзол, сжав ткань в кулаках, и упёрлась лбом в грудь, в этот символ его власти и моей тюрьмы.

– Прошу вас… не верьте им. Не верьте их лживым языкам. Я знаю, что молода. Что неопытна. За два года я совершила столько глупостей… Я знаю! Но я хочу стать лучше. Искренне хочу! Помогите мне. Хотя бы раз. Снизойдите до моей мольбы!

Поток слёз стал иссякать, оставляя после себя пустоту и лёгкую, странную дрожь облегчения. Я подняла на него глаза. Его лицо стало непроницаемой маской, скульптурой из мрамора и льда. Но где-то в самой глубине тёмных зрачей, за этой стеной, мелькнула искра. Не сочувствия. Скорее, жёсткого, расчётливого понимания.

– Я хочу учиться. Хочу понять, как быть полезной вам. Достойной этого трона… и вас, мой повелитель. Я прошу лишь терпения. И… малой толики вашей снисходительности. Защитите это моё хрупкое стремление от их ядовитых стрел. Пожалуйста…

Я замерла. Тишина после моего голоса оглушила. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, как расплавленный свинец. Сердце колотилось в груди, отчаянно, как птица в клетке.

А он молчал.