Статус-Разведена! Требуется муж на час.

Глава 1

Желтки фермерских яиц делали тесто невероятно плотным, тугим, почти глянцевым. Я с силой налегала на тяжелую деревянную скалку, раскатывая неподатливый пласт по присыпанной мукой стальной столешнице. В экспериментальном цеху хлебозавода стоял густой, сладковатый запах ванили, пережженного сахара и поднимающейся опары. Для кого-то этот аромат показался бы удушливым, но для меня, проработавшей здесь технологом не один год, он был синонимом жизни.

Мои руки, припудренные белой пылью, двигались ритмично, доведенным до автоматизма механизмом. Короткие ногти с идеальным нюдовым покрытием мелькали над желтоватой поверхностью будущей домашней лапши. Плечи слегка ныли от напряжения, поясница напоминала о том, что мне уже пятьдесят, но тело все еще отзывалось на физическое усилие приятным мышечным жаром.

Я вымешивала тесто и ловила себя на мысли, что наш брак с Андреем похож на эту массу. Чтобы не было комков, чтобы ничего не рвалось на сгибах, нужно постоянно вкладывать силу, тепло рук и бесконечное терпение. Двадцать лет я была тем самым пекарем, который следил, чтобы наша семейная лодка не пригорела.

И мне казалось, у нас всё хорошо. Стабильно. Даже если страсть поутихла, осталось уважение и та самая родственная связь, которую не разорвать.

Мой взгляд упал на запястье левой руки, где тикали простые часики на кожаном ремешке. Вспомнилось утро. Андрей собирался на работу, застегивал манжету рубашки, и я заметила на его руке массивный хронометр. Стальной корпус, тяжелый браслет, сапфировое стекло, хищно бликующее на солнце. Вещь выглядела дорого. Неприлично дорого для прораба на стройке.

— Андрюш, это что? — спросила я тогда, помешивая овсянку. — Ты ограбил банк?

Он даже не обернулся, продолжая поправлять галстук перед зеркалом.

— А, это... — бросил он небрежно. — Мужики из бригады скинулись на юбилей фирмы, подарили копию какой-то швейцарской марки. Хорошая реплика, правда? Китайцы научились делать. Ну и Эльмира Камильевна премию выписала небольшую, сказала, чтобы прорабы выглядели презентабельно перед инвесторами. Дресс-код, Мил.

Я тогда лишь улыбнулась. Ну конечно, реплика. Откуда у нас деньги на настоящий «Breitling»? Мы только недавно закрыли ипотеку за квартиру, помогали Никите в Москве. Андрей всегда любил пустить пыль в глаза, выглядеть значимее, чем есть. Пусть носит, если ему так комфортнее руководить рабочими. Я никогда не была ревнивой или подозрительной. Зачем? Мы прошли через ад бесплодия, через безденежье девяностых, через переезд. Такие пары не распадаются из-за мелочей.

Я стряхнула муку с рук и подошла к раковине. Включила прохладную воду. Нужно позвонить ему. Узнать, во сколько он вернется, чтобы успеть сварить его любимую лапшу к приходу.

Гудки шли долго. Обычно на стройке шумно — рев бетономешалок, маты, грохот. Но когда Андрей ответил, на фоне стояла странная, ватная тишина.

— Да, Мил? — голос мужа звучал немного сдавленно, но спокойно.
— Привет, родной. Ты сегодня вовремя? Я хотела ужин особый сделать, просто так, без повода.
— Не получится, — вздохнул он, и я почти увидела, как он картинно морщится. — У нас ЧП на объекте, комиссия из главного офиса нагрянула. Эльмира Камильевна рвет и мечет, будем сидеть до ночи с документами. Сдача на носу, сама понимаешь. Не жди меня, ложись.

Внутри шевельнулось сочувствие. Бедный. Ему пятьдесят один, давление скачет, а он все еще носится по стройкам, угождает этой властной бабе-начальнице.

— Ладно, — сказала я мягко. — Держись там. Я оставлю ужин на плите. Люблю тебя.
— Угу, давай, — буркнул он и отключился.

Никаких подозрений. Только легкая грусть от того, что вечер пройдет в одиночестве перед телевизором.

Дверь цеха распахнулась, впуская сквозняк и начальника смены, Марата.

— Милана Юрьевна! — гаркнул он весело. — Сворачиваем лавочку! На подстанции авария, света не будет до утра. Директор распорядился всех отпустить. Домой!

Я посмотрела на часы. Половина пятого.
Сердце радостно подпрыгнуло. Это же знак! Я успею заехать на рынок, купить хорошего вина, зелени, сыра. Приготовлю всё, накрою стол, зажгу свечи. И когда Андрей вернется — злой и уставший после своей комиссии — дома его будет ждать рай. Может, это именно то, чего нам не хватало в последнее время? Немного романтики в серых буднях.

Я быстро нарезала тесто тонкими полосками, уложила лапшу в контейнер, пересыпав мукой, и, напевая под нос, побежала в раздевалку.

Вечерняя Казань была умыта дождем. Я поймала такси, заехала в хороший гастроном. Выбрала бутылку красного сухого, которое Андрей любил, взяла пучок фиолетового базилика, помидоры черри и кусок пармезана. Потратила лишнее, но почему-то сегодня хотелось праздника.

Поднимаясь в лифте на свой этаж, я представляла его лицо. Как он удивится. Как обнимет меня, уткнется носом в шею, скажет: «Спасибо, Мила, что ты у меня есть».

Я достала ключи. По привычке хотела позвонить в звонок, но вовремя одернула руку. Сюрприз же! Вставила ключ в замочную скважину, повернула его максимально плавно, чтобы язычок замка щелкнул почти беззвучно.

Толкнула тяжелую дверь и шагнула в прихожую.

В квартире царил полумрак, разбавленный лишь светом уличного фонаря из окна кухни. Я тихо прикрыла дверь, поставила тяжелый пакет на пол и уже начала расстегивать плащ, как мой взгляд упал на коврик.

Мир качнулся.

Рядом со стоптанными, грязными ботинками Андрея, в которых он ходил на работу, стояла пара обуви, которой здесь быть не могло.

Роскошные черные лодочки на шпильке. Дорогая кожа, хищный изгиб, узнаваемая алая подошва. Это были не туфли жены прораба. Это была обувь женщины, которая привыкла повелевать. И они стояли здесь, в моей прихожей, так по-хозяйски небрежно, одна туфля чуть опрокинута набок.

Я замерла, не в силах сделать вдох. Мозг, инерционный и доверчивый, попытался найти логичное объяснение. Может, Эльмира Камильевна заехала за документами? Может, они работают здесь, потому что в офисе ремонт?

Глава 2

Такси пахло дешевым ароматизатором «Елочка» и въевшимся в обивку табаком. Этот запах смешивался с ароматом дождя, врывавшимся в приоткрытое окно, и создавал тошнотворный коктейль, от которого кружилась голова. Я смотрела на проносящиеся мимо огни вечерней Казани, но видела не город, а искаженное яростью лицо мужа с повисшей на ухе лапшой.

Адреналин, который гнал меня вниз по лестнице и заставлял чувствовать себя героиней боевика, начал стремительно отступать. Его место занимала липкая, холодная дрожь. Руки, еще десять минут назад твердо державшие сотейник, теперь тряслись так, что я с трудом попадала пальцем по экрану смартфона.

Телефон вибрировал без остановки. Я ожидала увидеть поток проклятий от Андрея или, может быть, жалкие попытки извиниться. Но реальность оказалась куда прозаичнее и страшнее.

Экран вспыхнул холодным синим светом банковского приложения.

*«Уведомление: Доступ к дополнительной карте 4589 ограничен владельцем основного счета».

Следом, с интервалом в секунду, прилетело второе сообщение:

*«Кредитный лимит по карте 1200 изменен на 0.00 RUB».

Я усмехнулась, чувствуя, как к горлу подкатывает истерический смешок. Андрей действовал быстро. Он не стал тратить время на звонки и выяснение отношений. Он ударил туда, где, по его мнению, находилась моя «кнопка выключения» — по кошельку. Он знал, что моя зарплата технолога на заводе — это слезы по сравнению с его доходами, и что все семейные накопления, которые мы откладывали на «подушку безопасности» и помощь Никите, лежали на его счетах. Потому что «так надежнее, Мил, я же мужчина, я контролирую бюджет».

Вот он и проконтролировал.

Я открыла кошелек. Две тысячи рублей наличными и моя зарплатная карта, на которой оставалось тысяч пять до аванса. Я ехала в такси, счетчик которого тикал, пожирая мои последние крохи независимости, и понимала: меня только что не просто выгнали, меня попытались уничтожить. Обнулить. Сделать никем.

— Конечная, девушка! — буркнул таксист, паркуясь у знакомой сталинки с облупившейся штукатуркой.

Я расплатилась, оставив водителю сдачу — привычка быть вежливой умирала последней, — и вышла под моросящий дождь.

Квартира Любы была полной противоположностью моему стерильному, выверенному до миллиметра дому. Здесь всегда пахло сандаловыми палочками, сушеными травами и кошачьим кормом. В прихожей, куда я ввалилась мокрая и злая, меня встретил Любин кот — огромный, черный, с разорванным ухом и кличкой Люцифер. Он посмотрел на меня с тем же выражением, с каким смотрела Эльмира Камильевна: «Чего приперлась?».

— Господи, Милка! — Люба выскочила из кухни в безразмерной футболке с надписью «Ведьмы не стареют». Ее рыжие волосы торчали во все стороны, а на лице была зеленая глиняная маска, которая начала трескаться от ее удивленной гримасы.

Она не стала задавать глупых вопросов. Один взгляд на мои трясущиеся руки, на бутылку вина, которую я прижимала к груди как младенца, и на абсолютно пустые глаза сказал ей всё.

— К черту чай, — скомандовала она, затаскивая меня внутрь и пинком отодвигая с прохода чьи-то кроссовки. — Тут нужна тяжелая артиллерия.

Через пять минут мы сидели на ее крошечной кухне. На столе, заваленном картами Таро, глянцевыми журналами и немытыми чашками, стояла початая бутылка армянского коньяка. Люба разлила янтарную жидкость по пузатым бокалам.

— Пей, — приказала она. — Залпом.

Я послушно опрокинула содержимое в себя. Жидкость обожгла горло, но тепло, разлившееся в желудке, немного уняло дрожь.

— Рассказывай, — Люба села напротив, подперев щеку кулаком. — Только не говори, что ты снова нашла у него переписку с «Одноклассниками» и решила уйти к маме.

— Я нашла у него в постели Эльмиру, — выдохнула я. Слова давались с трудом, словно я выплевывала битое стекло. — И сварила их.

Любины глаза расширились, глина на лбу пошла трещинами.

— В смысле... сварила?

— Лапшой. Домашней. Прямо с плиты.

Я рассказала всё. Про сапфиры, которые оказались не мне. Про «комиссию» в спальне. Про то, как Андрей назвал меня «мебелью» и «старой привычкой». Я говорила сухо, без слез, словно зачитывала технологическую карту бракованной партии хлеба.

Когда я закончила, Люба молчала целую минуту. Только Люцифер громко хрустел кормом в углу.

— Знаешь, — наконец произнесла подруга, наливая нам по второй, — я всегда говорила, что ты святая. Но лапша... Мила, это гениально! Это лучший перформанс года! Я бы отдала полжизни, чтобы видеть рожу этой фифы Эльмиры, когда на нее прилетел горячий "Макфу".

— Не "Макфу", — машинально поправила я. — Крафтовая, на желтках.

Люба расхохоталась. Громко, заразительно, до слез. И, глядя на нее, я вдруг почувствовала, как внутри лопается тугая пружина. Я тоже засмеялась. Это был странный, лающий смех, переходящий в всхлипы.

— Он заблокировал карты, Люб, — сказала я, когда истерика отступила. — Я голая. У меня ничего нет. В пятьдесят лет я бомж.

— Ты не бомж, ты свободная женщина, — отрезала Люба, стукнув бокалом по столу. — И ты не потеряла мужа, Мила. Ты избавилась от раковой опухоли. Да, операция прошла кроваво, но пациент будет жить. А деньги... заработаем. Ты лучший технолог в городе. Тебя любой завод с руками оторвет. Перекантуешься у меня, пока не встанешь на ноги.

Я кивнула, благодарно сжав ее руку. Потом встала и подошла к зеркалу, висевшему у входа. Из стекла на меня смотрела незнакомка. Тушь размазалась черными кругами, волосы растрепались от влажности, в уголках губ залегли горькие складки. «Кому она нужна с таким багажом?» — прозвучал в голове голос Андрея.

Мне нужно было что-то сделать. Срочно. Прямо сейчас. Руки чесались от бездействия. Я не могла просто сидеть и пить коньяк, пока моя жизнь летела под откос. Мне нужно было вернуть хоть какой-то контроль над реальностью. Хоть над чем-то.

Я вернулась на кухню. Мой взгляд, наметанный на поиск неполадок на производстве, зацепился за раковину.