Стекло

Стекло

– Этому стало лучше, – равнодушно заметил Менно, проходя мимо бледного, испуганного от неопределённости больного, – жар спал, он идёт на поправку, на будущей неделе можно и выписать.

Лайош торопливо записал на ходу, быстро кивнул больному, который слегка ободрился от слов целителя и даже робко подал голос:

– Господин, неужто выдержу?

Менно не ответил. Но это было привычно – его не интересовали выздоравливающие. Отозвался Лайош, который, прекрасно зная натуру своего наставника, уже привык сглаживать эти бесконечные острые углу той самой натуры.

– А как же! – улыбнулся Лайош, – проживете ещё долгую жизнь, никуда не денетесь.

Менно не ответил. Он стоял уже у другого больного и по его заинтересованному взгляду и вниманию, которое длилось больше обыденных равнодушных пары минут, можно было судить, что у бедолаги дела совсем плохи.

Иначе Менно не тратил бы времени и внимания бы не уделял. Благо, больные не догадывались или не успевали догадаться о натуре своего целителя. Тот, кто шёл на поправку, всего лишь оправдывал в уме своём суровое равнодушие Менно или же вовсе не замечал его, обрадованный сверх меры своим собственным выздоровлением – своё-то ближе! А целитель, так что целитель? Устал он! Вон их сколько – три этажа да всех возрастов и болезней, поди, разбегись между всеми, за каждым уследи! Тут никакого сердца не хватит!

Нет, Менно, конечно, не один работает, но работает получше многих. Да и образование он получал не здесь, а в самой столице. Сюда вернулся, чудак-человек, мало бы кто вернулся, но и своего целителя беречь надо, пощадил их, горожан своих, а то куда бы они городком-то? А тут целители! Часть, конечно, не так плоха, с пустяками справится, но если чего серьёзнее? Столичный целитель искуснее местного, а то что суров, так то и к лучшему – не за утешением ведь хотят, а за здоровьем, чтоб ещё поскрипеть на свете!

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Менно у больного так ласково, что Лайош понял – больному жить недолго. Оттуда и ласка. Менно не интересуют те, кто выздоравливает. Лечить-лечит, прописывает, помогает, осматривает, но равнодушно. По-настоящему же он оживает только тогда, когда к нему попадает совсем безнадёжный больной.

– Хорошо, – сдержанно улыбнулся больной. Он был молод, бледен и худ, но отвечал довольно чётко и даже ясно. впрочем, Лайош не удивлялся. Он уже заметил, что больной может даже внезапно проголодаться и потребовать себе вторую миску похлёбки, а то и вовсе забыться тяжёлым и здоровым сном, но это не скажет иногда о том, что болезнь отступила. Приближение смерти тоже нередко ослабляет симптомы, и пусть лучше иной раз бьёт страдальца жар и прохватывает ознобом, чем вдруг успокаивает…

Тогда тревожно. Или на поправку, или туда, откуда возврата нет.

– А аппетит? – продолжал спрашивать Менно и улыбался так, что Лайош всё отчётливее понимал – пополнение будет в мертвецкой.

Нет, Лайош уже не удивлялся и даже не осуждал. Он привык, ведь ко всему привыкает подлая людская натура? Вот и он привык. Просто принял как неизбежность то, что Менно не интересуется жизнью, его привлекает смерть. В жизни этот целитель уже всё понял, а вот смерть и её приближение его манили и если выпадало такое, что можно понаблюдать, так он и проявлял всю свою заинтересованность и любопытство. Лайош махнул рукой – перестал видеть в этом что-то неправильное и жить оказалось проще.

– Не тошнит, но есть ещё не хочется, – вежливо ответил больной. Он держался почтительно с целителем, ведь только Менно мог ему помочь. Больной, в отличие от Лайоша, не знал, что помочь уже нельзя и можно лишь наблюдать. Зачем? Может быть, чтобы лучше понять суть жизни, а может быть, чтобы найти в ней какой-то ускользающий смысл? А может быть и для того, чтобы научиться беречь её хрупкость – Лайош не спрашивал, не имело это для него значения.

Менно кивнул, принимая ответ и ничего не сказал, пошёл дальше. Лайош понял – в коридоре надобно уточнить насколько всё плохо и к какому дню готовить мертвецкую – в этих знамениях Менно никогда не ошибался. С выпиской мог промахнуться на день-другой, и как бы сам удивлялся от того, что температура спала раньше или что прекратился озноб, но в вопросах прихода смерти он был безукоризненно точен.

– А как у вас дела? – Менно продолжал свой обход, делал сам для себя пометки, в собственном, страшном и всё-таки прозорливом уме, который не так-то и просто было принять другим. По пути попалась Энра, взглянула на Лайоша с осуждением, чуть ли не отшатнулась от Менно…

Энра была ловка на руку, никто не делал пускание крови и не укладывал повязки так быстро и легко как она, но Энра была милосердна и жалела всех страждущих, и от того никак не могла принять ни сердцем своим, ни сутью всей Менно и его равнодушие к живым, к выздоравливающим. И даже то, что Менно сам изобретал микстуры, сам ездил за ингредиентами раз в полгода до столицы и даже выбивал какое-то пополнение жалким их запасам, которых не хватало на маленький, но весьма подвижный городок, не успокаивало её. Энра верила – у целителя должно быть щедрое сердце, а в Менно она не видела человеколюбия и от того боялась его и старалась никогда не оказываться рядом.

Лайош привык к её шараханиям и не замечал. Ещё меньше замечал её Менно – да и к чему ему это было? Она не умирала и не болела, она просто жила, а он был равнодушен к тем, кому предстояло ещё жить и жить.

Все живущие скользили мимо его мира. Стоило кому-то пойти на поправку, и Менно мог даже лишнего вопроса не задать и не взглянуть иной раз.

Лайош привык и не терзался никакими сомнениями на этот счёт. В его картине мира все люди были разными и он сам был, наверняка, для кого-то странным. Но делало ли это его плохим человеком? Он считал что нет. Делало ли это его плохим учеником-целителем? Лайош так не считал, он усердно и вдумчиво учился, спрашивал Менно, благодарил и тот оценил его трудолюбие и отношение к целительскому делу.

День понёсся стремительно. Как и всегда, когда руки и мысли заняты делом, а не пустым размышлением над чужими причудами. Лайош делал перевязки и готовил операционную – у одной больной воспалялся гнойник, да так, что она даже лежать могла только на животе, не смея перевернуться на ноющую искалеченную спину. Но Лайош видел – Менно не интересуется ею, значит, будет жить.