Стеклянные

Предисловие

Эта книга о любви мужчины к женщине и женщине к мужчине. О том, как травмы меняют нас. О прощении, которое кажется невозможным. О надежде, которая никогда не умирает. О том, что любовь - это не только счасть, но и боль, страх, готовность на все ради другого человека. О том, как не сломаться, когда мир рушится.

И даже если мы умрем, наши сердца воскреснут.

1. Бездна

Яна Раевская

Я точно знала — день будет ужасным. Возвращаться сюда, спустя год после всего, что случилось, было ошибкой. Я почти смогла забыть тот крах, а теперь сама лезу в эту ловушку.

Сердце бешено стучало, когда я села в отцовскую черную машину. Мы поехали по знакомому маршруту через центр города. Каждый дом, каждый мост больно и чётко напоминал о прошлом. Я чувствовала, что еду прямиком в ад.

Единственное, что меня хоть как-то поддерживало — мысль о встрече со старыми друзьями. Но тут же всплывало и его лицо. Первая любовь. Та самая, что обернулась первой раной. От одной мысли о нем становилось не по себе. Вдруг он меня не узнает? Или, что хуже, узнает и сделает вид, что не заметил?

Меня охватил настоящий, до тошноты знакомый страх. Я боялась увидеть, как все изменилось. Как изменились они. Бывшие подруги, с которыми мы были неразлучны. Может, они теперь и смотреть на меня не захотят? Или будут перешептываться за моей спиной тем особым, шипящим шёпотом, который слышен за версту?

Раньше мне было плевать на чужие разговоры. Потому что тогда я была королевой, так сказать, элитой колледжа. Всем было важно мое мнение, все мечтали попасть в мою компанию, быть ко мне ближе.

А теперь я просто ехала в этой машине, сжимая ледяные руки, и не знала, что меня ждет за этими уже знакомыми дверями.

Мы ехали около пятнадцати минут, и вот он — тот самый фасад колледжа, не изменившийся за год ни на миллиметр. У его подножия, как всегда в первый день, бурлила жизнь: сотни студентов, смех, возгласы, объятия. В глазах рябило от ярких образов, и я, всё ещё сидя в машине, жадно вглядывалась в толпу, пытаясь выхватить знакомые лица. Сердце замирало от нервного ожидания.

Когда Руслан открыл для меня дверь, я невольно посмотрела на него. В его обычной сдержанности вдруг прочиталось что-то вроде поддержки, будто он понимал, куда и зачем я приехала. Может, мне это только показалось.

— Хорошего дня, Яна, — сказал он своим спокойным, низким голосом.

Я медленно вышла, поправляя ремень сумки на плече, будто этот простой жест мог придать мне уверенности.

— Спасибо… и тебе, — едва слышно выдавила я из себя, чувствуя, как голос звучит неестественно тихо.

Я сделала несколько шагов в сторону шумной толпы, и вдруг мой взгляд зацепился за бледное розовое пятно. Это же… Сердце ёкнуло от внезапной надежды. Рядом с розововолосой фигуркой стояла стройная девушка с блестящим медным водопадом волос. Да, это они! Снежана и Даша. Та самая пара, с которой, мы, когда-то были не разлей вода. Волна тёплой, почти забытой радости накрыла меня, оттесняя на секунду весь страх.

План созрел мгновенно. Я осторожно, крадучись, стараясь не привлекать внимания, обошла подруг сзади. Вдохнула поглубже, собрала остатки былой дерзости и с притворной строгостью крикнула им в спины:

— Это что, мои две любимые подружки, Снежка и Дашка?

Они обернулись практически синхронно. Сначала на их лицах было просто удивление, которое длилось доли секунды. А потом будто кто-то щёлкнул выключателем - оно сменилось на такое ослепительно сияющее, неподдельно радостное удивление, что у меня комом подкатило к горлу.

— Наша Янка! — пронзительно взвизгнула Даша, и через мгновение её руки уже обвили мою шею в тугом, душащем от счастья объятии. От неё пахло карамелью и тем же парфюмом, что и год назад.

— Ты вернулась! — искренне воскликнула Снежана, её серые глаза сияли. Она тут же присоединилась к объятиям, создав наш маленький, тёплый и шумный островок посреди бушующего людского моря.

И в этот миг, зажатая между ними, слушая их перебивающие друг друга вопросы и восклицания, я почувствовала первое за сегодня хрупкое облегчение. Может быть, не всё здесь стало для меня чужим. Может быть, что-то важное и настоящее всё же уцелело.

Они совсем не изменились. У Снежаны все также волнистые розовые волосы, которые струятся по её плечам, словно нежные лепестки цветка. Её кожа светлая с россыпью веснушек, а серые глаза сияют, как два драгоценных камня. Она одета в розовую блузку с бантом и белые брюки, что создает контраст между нежным цветом блузки и строгим белым низом. На шее у нее виден тонкий золотой кулон, который добавляет изысканности ее образу. У Даши длинные русые волосы, завязанные в аккуратный хвостик, такая же светлая кожа и чистые голубые глаза, которые выделяются на фоне её лица. На ней светло-сиреневое платье, которое подчеркивает ее фигуру и создает ощущение легкости и свежести. На плече висит серебристая сумка, которая добавляет блеска ее образу.

— Ты не говорила, что вернешься, — возразила Даша, и в её голосе читался мягкий укор.

— Я и не была уверена в том, что смогу вернуться, — я тяжело вздохнула, позволяя волне воспоминаний накрыть меня с головой. Стало горько и тяжело. – Мама заставила меня. Не оставила выбора.

— Не грусти, зато мы снова будем рядом, — ласково ответила Снежана, и её улыбка была похожа на лучик солнца в пасмурный день. — Всё наладится, вот увидишь.

Мы обнялись, как раньше, крепко-крепко, образовав своё маленькое, неразрушимое кольцо. Я вдыхала знакомые запахи их духов и чувствовала, как безумно скучала по этим объятиям. Но в самой глубине души, вопреки всей этой теплой радости, шевелилось холодное, неоспоримое знание: мне было безопаснее, когда я находилась далеко отсюда. Там, где прошлое не дышало мне в затылок на каждом шагу.

2. Лед, который не растаял

Егор Стахов

Моя нежная Яна. Она вернулась.

Я так не хотел этого, но больше всего на свете ждал. Весь этот год я жил в раздвоении: одной частью души пытаясь стереть её, как ошибку, другой — тщетно выискивая в толпе похожий силуэт, прислушиваясь к похожему смеху.

Я ждал, что она вновь встанет передо мной и посмотрит теми же зелёными, бездонными, полными любви и дерзости глазами. Глазами, в которых я когда-то тонул и терял голову. Мечтал о её прекрасных волосах, о тех шелковистых прядях, которые обвивали мои пальцы, когда она засыпала у меня на груди. Я повсюду, в парках, в кафе, в духоте метро, ощущал призрачный аромат её духов — свежий, как утро, с горьковатой ноткой зелёного чая и сладковатой, как соблазн, — яблока. Этот запах преследовал меня, как наваждение.

И вот она здесь. Неужели мечты и вправду сбываются? Даже самые опасные? Даже те, что несут не радость, а новое опустошение?

«Всё такая же избалованная, эгоистичная и жестокая» — вот что я наплел ей в порыве ярости, страха и той чудовищной боли, что вспыхнула в груди при её виде, будто кто-то сорвал только-только затянувшуюся рану. Но я клянусь, это неправда. Она ни капли не изменилась. В ней всё тот же огонь, который она сейчас пытается скрыть под слоем льда. Она была и остаётся той же Яной — сильной, яркой, невыносимой. Больше не моей.

Хотя её волнистые волосы, раннее спадавшие, словно тёмный водопад по спине, теперь не светятся на солнце золотыми прожилками — она отрезала их, жестоко укоротив ту самую роскошь, за которую я бесконечно цеплялся пальцами, словно за якорь спасения. А я безумно любил их ослепительный блеск, их запах шампуня, смешанный с её собственным. Это было её оружие и её дар. Теперь она остригла его, будто отрезала часть нашего общего прошлого, выжгла его из своей биографии.

Когда я прижал к себе Киру, защищая её от Яниной ярости, на миг показалось, будто это снова она. Будто это её пальцы впиваются в мою спину, будто я чувствую под ладонью её знакомый изгиб талии.

Я и теперь обнимал её, эту чужую девушку, и на секунду закрыл глаза, позволив памяти сыграть со мной злую шутку. Мне представилось, как она, Яна, обвивает мою шею руками, и я вдыхаю её пленительный, сводящий с ума, аромат.

Но я открыл глаза. И увидел рыжие волосы. Резкий, химический запах дешёвого парфюма вместо чая и яблока. Натянутую улыбку вместо той, что когда-то озаряла всё вокруг.

Она была мне чужой. Совершенно чужой. Но я держал её возле себя, потому что она была моим щитом. Моим анестезией. Благодаря ней я мог ничего не чувствовать. Она была удобной, податливой пустотой. Ни боли, ни страха, ни той разрывающей душу любви, ни привязанности, которые жгли меня изнутри весь этот год. Она была льдом — грубым, искусственным, но эффективным. В этой ледяной глыбе можно было переждать, спрятаться от этой острой, животной боли, что снова вонзилась в меня при виде Яны. Она была живым подтверждением того, что я могу жить без неё. Самым наглядным и самым горьким обманом.

И теперь этот лёд треснул. С одним лишь её появлением.

— Милый, ты какой-то грустный, — завопила она своим приторным, нарочито-сладким голосом, без спроса запуская пальцы в мои волосы. — Только не говори, что ты снова вспомнил о том, что было между вами.

— Кира, — стиснув зубы, произнёс я, отводя её руку. Звук её голоса сейчас резал слух, казался фальшивым и навязчивым.

— Ладно, ладно, молчу, — вздохнула она, но в её глазах промелькнула знакомая вспышка раздражения. — Это уже всё в прошлом, пыль. Сейчас есть только мы.

Кира придвинулась ко мне вплотную, пытаясь поймать мой взгляд, а потом потянулась к моим губам, уверенная в своём праве. Но я машинально, почти рефлекторно, отстранился. Такое было всегда. Особенно в первое время после… после всего. Если вдруг девушки подходили на близкое расстояние, пытались прикоснуться, я тут же отшатывался, будто от огня. Мозг и тело отказывались принимать чужие прикосновения, потому что помнили одно-единственное. Потому что не хотели чувствовать ничьих губ, запаха ничьего дыхания, кроме её. Кроме Яны.

И сейчас, спустя год, этот рефлекс вернулся с новой силой. Кажется, всё, что было подавлено, снова стало реальностью. Живой, дышащей и невыносимо болезненной.

— Давай уже выходить, мы опоздаем, — резко сказал я, чтобы перебить ход этих мыслей, и развернулся к двери.

— Идём, а то Екатерина Дмитриевна разозлится и будет на нас опять шипеть, как змея, — Кира фыркнула, изобразив гримасу, и схватила мою руку, вцепившись в неё.

Мы вышли на прохладный, продуваемый ветром с Невы питерский воздух. У дома стояла моя машина — Rox 01, серебристого, почти стального цвета.

Дорога до колледжа была привычным маршрутом сквозь утренний город, но сегодня каждый метр давил на виски. Мы выехали с Васильевского острова, проскочили под аркой Биржи, и перед нами открылась широкая гладь Невы, серая и тяжёлая. Вода казалась свинцовой, точно так же, как и что-то внутри меня. Мы промчались по Дворцовому мосту, и на секунду в боковое окно мелькнул золочёный шпиль Петропавловки — как ироничный памятник всему, что было высоко и безвозвратно утрачено.

Машина почти бесшумно скользила по набережной. По правую сторону тянулись величественные, слепые фасады бывших дворцов, по левую — та самая набережная, где мы с Яной когда-то гуляли до рассвета, смеясь и делясь самыми нелепыми мечтами. Я помнил каждую скамейку, каждый фонарь. Помнил, как её волосы развевал ветер с реки, и как она, смеясь, прижималась ко мне, спасаясь от холода. Сейчас эти воспоминания врезались в сознание с такой чёткостью, что пальцы сами сжались на руле.

3. Ирония

Яна Раевская

Меня вызвали к директору. Это было лишь вопросом времени. Кира, не теряя ни минуты, пожаловалась на меня всем, кому только могла: завучу, классному руководителю, своей мамаше, которая, судя по всему, тут же начала звонить в администрацию. Кажется, её рот теперь никогда не закроется. Она будет делать всё, чтобы меня наказывали, ставили на учёт, а в идеале — вообще выпроводили из этих стен навсегда.

Но я не доставлю ей такого удовольствия. Ни за что.

Я шла по длинному, выхолощенному до блеска коридору административного крыла. Воздух здесь пахнет строгостью, старыми папками и страхом. Снежана и Даша ждали меня поодаль, у самой лестницы, бросая в мою сторону тревожные взгляды. Все студенты боялись заходить сюда, боялись этого дубового кабинета с табличкой «Директор». Но моя уверенность в себе, та самая, что помогала раньше, а теперь просто маскировала дрожь внутри, не поддавалась никаким внешним страхам. Вернее, я не позволяла ей поддаваться.

Постучав, я вошла.

— Здравствуйте, Николай Владимирович, — четко поздоровалась я, останавливаясь перед его массивным столом.

— Здравствуй, здравствуй, Яна, — тихо, почти устало ответил он, откладывая в сторону очки. Его взгляд, обычно добродушный, сейчас был полон разочарования. — Садись. А где… второй нарушитель спокойствия и порядка?

— В смысле? — не поняла я.

В этот момент дверь за моей спиной так же уверенно открылась, без стука. Я обернулась и застыла. В кабинет вошёл Егор. Сердце на мгновение ёкнуло от странной надежды. Надеюсь, его вызвали, потому что он продолжил мои начинания. Надеюсь, он тоже не смог стерпеть её выходок и поставил ту рыжую на место.

— А, вот и наш борец за справедливость, — сухо заметил директор, жестом указывая Егору на свободный стул рядом со мной. Мы сели, и между нами возникло то самое напряжённое поле, которое было в классе. Близость к нему в этой казённой обстановке казалась особенно невыносимой и… волнующей.

Директор взял в руки дорогую перьевую ручку и начал медленно крутить её между пальцев, изучая нас.

— Ну что ж, — начал он. — Вы будете что-то говорить в своё оправдание? Или признаёте вину?

Егор заговорил первым. Его голос был низким и спокойным, но в нём чувствовалась стальная опора.

— Передайте Олегу и Илье, — он сделал небольшую паузу, и в этот момент его взгляд на долю секунды скользнул по мне, — знакомый, тяжёлый взгляд, полный того немого понимания, которое было только между нами, — что девушки… это не товар на рынке. И обсуждать их в таком ключе — последнее дело.

— Да, я уже в курсе твоих мотивов, Егор, — кивнул директор, с лёгким раздражением постукивая ручкой по столу. — Ты защищал честь девушки. Благородно, в каком-то примитивном смысле. Но нельзя каждому, кто неосторожно высказался, разбивать лицо. Особенно в стенах учебного заведения. Тебе что, больше всех надо? Не поддавайся на провокации и подстрекательства.

— Я понимаю. И я готов к любому наказанию, — без тени сомнения ответил Егор, глядя прямо перед собой.

— О, будь уверен, оно последует, — директор перевёл взгляд на меня. Его выражение стало ещё более строгим. — А теперь твоя очередь, Яна. Объясни, что за средневековые нравы? Зачем ты набросилась на Киру Воронцову и устроила драку на глазах у половины колледжа? Её родители уже весь мозг нам вынесли, угрожают жалобами в вышестоящие инстанции. Ты понимаешь уровень проблемы?

Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Не от страха перед ним, а от ярости при одном упоминании её имени и её наглых родителей.

— Она… говорила о вещах, которых не знает и не понимает, — выпалила я, с трудом подбирая слова, которые не были бы откровенным хамством. — Она перешла личную границу. Я… тоже готова понести наказание. Но если она снова откроет свой рот, говоря то, чего говорить не должна, — я подняла голову и посмотрела Егору прямо в глаза, — я вырву ей клок волос побольше. Гарантирую.

Из бокового зрения я увидела, как уголок губ Егора дёрнулся. Он едва заметно, но ухмыльнулся. Тихая, почти неуловимая усмешка, в которой читалось не осуждение, а скорее… одобрение? Или просто узнавание? Конечно, ему это знакомо. Эта бескомпромиссная, саморазрушительная дерзость, готовность идти до конца, даже если это тупик. Когда-то это в нём сводило меня с ума. Теперь это сводило с ума, кажется, всех вокруг.

Директор тяжело вздохнул, откинулся в кресле и закрыл глаза, будто собираясь с мыслями. В кабинете повисла тяжёлая пауза, в которой было слышно лишь тиканье настенных часов и наше с Егором почти синхронное дыхание — два острова непокорности в море бюрократии.

— В библиотеке уже давно нужно провести ревизию книг, — задумчиво, почти мечтательно произнёс директор, глядя куда-то поверх наших голов, как будто сиюминутно придумав эту гениальную идею. — Фонды не проверялись с позапрошлого года.

— Ну нет уж, — почти тут же, с откровенным ужасом в голосе, буркнул Егор. — Она же огромная. Я лучше полы помою.

Николай Владимирович медленно перевёл на него взгляд. В его обычно добродушных глазах вспыхнула холодная, удовлетворённая злость. Он попал в точку.

— Отлично, что вы понимаете масштаб задачи, — с лёгкой, язвительной улыбкой ответил он. — Значит, осознаёте всю серьёзность наказания. Сегодня, сразу после последней пары, направляйтесь прямиком туда. Наш библиотекарь, Людмила Петровна, всё вам объяснит и выдаст инвентаризационные описи. Работайте до закрытия. Пока не закончите. Это будет вашим способом… отработать свою неуёмную энергию с пользой для колледжа.

Егор издал глухой, подавленный звук, нечто среднее между стоном и вздохом — «уфф» — и, не глядя ни на кого, резко встал. Он быстрее всех вывернулся из-за стула и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью. Его плечи были напряжены, а походка выдавала готовность разнести что-нибудь вдребезги.

Я осталась сидеть, пряча улыбку. Он не любит читать. Он презирает эти полки, забитые пыльными томами. Я знаю это как никто другой. Тем более, если рядом буду я.

4. Хрупкое освобождение

Сегодня у меня долгожданный выходной. Первая учебная неделя в колледже тянулась бесконечно, будто каждый день был длиною в месяц. А после вчерашнего… после того, как Егор на секунду снова стал моим в тишине библиотеки, а потом я убежала, время и вовсе потеряло всякий смысл. Особенно тяжким было осознание: он не просто вернулся в мою жизнь как призрак прошлого. Он вернулся во второй раз. Сперва — как враг, как угроза. А вчера — как тот самый парень, который признался, что скучал. И от этого было ещё больнее и запутаннее.

Мама сидела на диване в гостиной, укутавшись в кашемировый розовый плед, и читала книгу. Судя по обложке, что-то между психологией успеха и глобальной экономикой — её обычный коктейль для саморазвития. Я сидела напротив, на кресле, и смотрела не на неё, мысленно возвращаясь к тому моменту в библиотеке.

Он правда хотел этого? Его взгляд был таким ясным, таким… жаждущим. Значит, всё это с Кирой — просто спектакль? Способ отомстить мне за тот год, за ту страшную ночь? Но как он мог мстить, если я даже не знала о существовании их пары? Я была далеко, я пыталась выжить, а он здесь строил эту странную, показную пару с девчонкой, которую когда-то презирал. В голове крутились тысячи вопросов без ответов, создавая невыносимый гул.

Анна Раевская — моя мама — почувствовала на себе пристальный взгляд. Она медленно опустила книгу, и её глаза устремились на меня с холодной, аналитической чёткостью. Она никогда просто не смотрела — она сканировала.

— Что-то случилось, милая? — спросила она своим ровным, мелодичным голосом, в котором не было ни капли суетливой материнской тревоги, только деловое любопытство. — Ты пялишься на эту книгу уже пять минут. Тебя внезапно заинтересовали принципы управления капиталом?

— Нет, я просто… задумалась, — смущённо ответила я, отводя взгляд к окну. — Отвлеклась.

Она не поверила. Она никогда не верила сходу. Её тонкие брови чуть приподнялись.

— Ты сделала все задания на понедельник? — сменила она тему, но это был не вопрос, а проверка. Часть её системы.

— Да, — автоматически соврала я. Уроки были последним, о чём я могла думать.

Она кивнула, удовлетворённая, и вернулась к чтению. Она обожала контролировать всё вокруг. Каждую деталь. От графика уборки в доме до моего учебного плана и карьерных перспектив. Она была брюнеткой с безупречной стрижкой, подчёркивающей её острые скулы, и с такими же, как у меня, зелёными глазами. Но если в моих глазах сейчас бушевал хаос из боли, надежды и страха, то в её — была лишь ясная, холодная вода глубокого озера. Наш внутренний мир отличался кардинально.

С кухни донёсся громкий, раздражённый голос отца. Он о чём-то спорил по телефону, вероятно, с подрядчиком по своему новому проекту. Мама, не отрываясь от книги, свела брови к переносице, образовав две тонкие, недовольные морщинки. Это она тоже терпеть не могла — неподконтрольный шум, нарушающий установленный ею порядок и тишину.

Папа, видимо опомнившись, почти сразу понизил тон, бормоча что-то извиняющееся. Он всегда её слушался. Безоговорочно. Никогда не говорил слово поперек, не спорил с её решениями. Иногда мне казалось, что она могла бы управлять не просто семьёй или компанией, а целой армией — и та бы маршировала в идеальном строю, боясь нарушить ритм. Но пока что её империя ограничивалась успешной компанией по производству одежды, где каждый шов, каждая поставка и каждая маркетинговая кампания были выверены до миллиметра. И наша семья была таким же её проектом. А я, с моими неподконтрольными эмоциями и вчерашним побегом из библиотеки, была досадным сбоем в безупречно отлаженном механизме.

Мой телефон, лежавший рядом, тихо завибрировал, нарушая гнетущую тишину. Я потянулась к нему.

В нашем общем чате с девочками горело новое сообщение.

Снежка: Девчонки, вы уже в курсе насчёт сегодняшней афиши в «Изумруде»? Там просто огонь.

Дашка: Нет, ещё не смотрела. Что за тема?

Через секунду прилетело фото. Я увеличила его. На афише было название модного диджея, которого мы все любили. И правда, огонь.

Снежка: Всё, вопросов нет. Мы обязательно должны сорваться туда сегодня. Отказы не принимаются, это приказ.

Это был именно тот побег, который мне был нужен. Не физический даже, а ментальный. Уйти от этих стен, от этого воздуха, насыщенного маминым невысказанным неодобрением и моими собственными тяжёлыми мыслями.

Яна: Я за. Мне как раз нужно срочно эвакуироваться из зоны бушующего маминого спокойствия. Идеальный план.

Дашка: Ладно, уговорили. Я тоже в деле. Только давайте пораньше, чтобы застолбить хорошее место.

Снежка: Отлично! Значит, встречаемся в 20:00 у входа. Не опаздывать!

Договорившись, я почувствовала лёгкое, почти забытое ощущение — предвкушение. Оно было хрупким, но оно было.

Время, подгоняемое этим ожиданием, потекло быстрее. Я даже умудрилась сделать все уроки, устроившись за столом и упрямо вникая в параграфы, под аккомпанемент приглушённых, но чётких ноток маминого голоса из гостиной. Она снова о чём-то говорила с отцом. Не спорила — она констатировала и давала указания. Её ровный, холодноватый тон был хуже любого крика. Папа что-то тихо отвечал, его голос звучал устало.

Через некоторое время дверь в мою комнату приоткрылась, и на пороге возникла его фигура.