Стеклянный замок

«Новая история моей жизни»

«Даша»

Старая квартира пахла пылью, сыростью и дешевым моющим средством. Этот запах я знала наизусть — он пропитал мои вещи, мои волосы и, казалось, саму мою кожу. Я сидела на полу в своей пустой комнате, глядя на выцветшие обои, где когда-то висели постеры, содранные теперь с мясом.

Напротив меня стоял открытый чемодан. Один-единственный. Моя мать, Елена Волкова, уже вынесла свои многочисленные пакеты в коридор. Она собиралась в новую жизнь так, будто убегала с тонущего корабля, не оглядываясь назад.

— Даша, ты скоро? Машина уже ждет внизу! — её голос доносился из прихожей, звонкий и неестественно бодрый.

Я не ответила. Мои пальцы медленно коснулись старой боксерской груши, которая всё еще висела в углу. Мой единственный способ справляться с миром. Я содрала бинт с левой руки, обнажая разбитые костяшки. Кожа была красной и воспаленной, но эта боль была мне понятна. В отличие от той, что ждала меня в особняке Громовых.

Я бросила в чемодан растянутое черное худи — мой панцирь. Следом полетели старые кеды Converse с порванными шнурками. Мать хотела, чтобы я всё это выбросила.
— Виктор купит тебе новое, брендовое, — говорила она, сверкая своим новым кольцом. Но мне не нужно было «новое». Мне нужно было моё.

Я взяла в руки наушники. Провод был перебит в двух местах и замотан изолентой, но они всё еще работали. Это был мой щит. Моя граница между реальностью и безопасным вакуумом музыки.

— Даша! — мать зашла в комнату. Она уже была одета в дорогое кашемировое пальто, которое смотрелось на фоне наших обшарпанных стен как инородное тело. — Оставь этот хлам. Мы начинаем всё с чистого листа.

— Это мой лист, мам, — тихо сказала я, застегивая чемодан. — И я не просила его перелистывать.

— Перестань быть жертвой! — она резко развернулась. — Ты хоть понимаешь, сколько девочек мечтают оказаться на твоем месте? Громов — один из богатейших людей. У него особняк, прислуга, его сын Артём — завидный жених...

— Его сын — придурок, судя по тому, что ты рассказывала, — отрезала я, поднимаясь с пола. — И я не мечтаю о прислуге. Я мечтаю, чтобы ты не продавала нас за возможность спать на шелковых простынях.

Мать промолчала, но в её глазах я увидела холодную решимость. Она уже сделала выбор.

Мы спустились вниз. У подъезда стоял черный матовый внедорожник. Водитель в строгом костюме молча забрал наш багаж. Я в последний раз обернулась на свой дом. На панельку, где я знала каждый треснувший кирпич. Там, за углом, остался спортзал, где я оставляла свою злость. Там остались люди, которые знали меня как Волкову, а не как «ту девчонку, которой повезло».

Дорога до поселка Громовых заняла около часа. Чем дальше мы отъезжали от города, тем чище становился воздух и тем тяжелее — моё дыхание.
Огромные кованые ворота открылись перед нами, как пасть зверя. Особняк Громовых вырос из тумана — холодный, величественный, из белого камня и стекла. «Стеклянный замок», — подумала я. Красиво, но одно неосторожное движение — и ты истекаешь кровью от осколков.

Виктор Громов встретил нас на пороге. Он выглядел идеально. Каждая складка на его рубашке, каждая прядь волос — всё было под контролем. Он приобнял маму, и я увидела, как она послушно прильнула к нему.

— Добро пожаловать, Даша, — сказал он, глядя на меня сверху вниз. — Мой дом — теперь твой дом.

Я ничего не ответила, лишь крепче сжала лямку рюкзака.

— Где Карина? — спросил Виктор, обращаясь к горничной.

— Она в гостиной, ждет гостей, — ответил тихий голос.

Внутри дом казался еще более стерильным. Мрамор под ногами был таким скользким, что мне приходилось идти осторожно, чтобы не упасть. В воздухе стоял запах лилий и дорогого полироля.

— Приве-е-ет! — Карина выскочила из гостиной, как яркая вспышка.

Она была идеальной. Белоснежное платье, безупречный блонд, стакан кофе в руке. Настоящая принцесса этого замка. Она подлетела ко мне и схватила за руки.

— Даша! Я так рада! Наконец-то я не буду одна среди этих суровых мужчин, — она засмеялась, и её смех был таким легким, будто в её жизни никогда не было ничего тяжелее выбора помады. — Я уже подготовила твою комнату. Там столько пакетов от Chanel и Dior, ты просто сойдешь с ума!

— Я не ношу Chanel, — глухо сказала я, пытаясь высвободить руки. Мои разбитые костяшки горели под её мягкими пальцами.

— Ой, глупости! Все носят Chanel, если могут себе это позволить, — Карина игриво подмигнула. — Пойдем, я покажу тебе твое крыло. Артёма пока нет, он на ночных заездах. Ты же знаешь этих парней и их тачки... Весь в отца, только еще более неуправляемый.

Она вела меня по длинным коридорам, мимо картин и статуй. Я чувствовала себя микробом в этой роскоши. Карина щебетала о предстоящем благотворительном бале, о своей свадьбе, о том, какой Артём «ревнивый придурок», но она говорила это с такой нежностью, что становилось ясно — она от него без ума.

— Вот твоя комната, — Карина открыла массивную дверь.

Панорамное окно, кровать, которая казалась облаком, и гора пакетов, о которых она говорила. Это была комната не для меня. Это была комната для «новой Даши», которой я не хотела становиться.

— Располагайся, сестренка! — Карина обняла меня, и на этот раз я не успела отстраниться. — Вечером будет ужин, надень что-нибудь из того, что я купила. Артём не любит, когда за столом сидят «небрежно».

Когда она ушла, я закрыла дверь на замок. Тишина особняка начала давить на уши. Я подошла к окну и задернула шторы, погружая комнату в полумрак.

Достала из рюкзака наушники, надела их и включила музыку на полную громкость. Тяжелый бит заполнил голову, вытесняя запах лилий и голос Карины. Я села на пол у кровати, привалившись спиной к дорогому дереву, и посмотрела на свои руки.

Бинт лежал рядом — грязный, с пятнами засохшей крови. Я была здесь всего полчаса, а мне уже хотелось содрать этот мрамор со стен.
Около полуночи я услышала его.

«Грубость Артема перешла границы»

Всю ночь я не могла спать, ведь фаланги пальце, кисти рук, ладони и тыльная сторона руки жгло, я думала, что вот вот умру от такой боли. А так же в голове звучали те самые слова Громова младшего. Было страшно, было некомфортно. Каждая мурашка на моем теле напоминало мне, что лучшая защита — это нападение. Поэтому для себя я решила, что с сегодняшнего дня, я буду держаться от своего милого «братца» подальше, а если начнет цеплять, то ответить я тоже смогу не слабо, что ему это даже не понравиться.

От того что руки ныли на столько сильно, что терпеть боль было не выносимо, я взяла таблетку обезбола, чтоб хоть немного поспать. Но еще часа 2 я листала тик ток, а после включила музыку в наушниках и уснула.

Под утро боль в руках сменилась тупой, пульсирующей тяжестью, но в голове наконец-то наступила пугающая ясность. Я смотрела в потолок, на котором плясали тени от ветвей деревьев, и чувствовала, как внутри меня, на месте вчерашнего страха, застывает холодный бетон.

Громов хочет войны? Он её получит. Но я не стану играть по его правилам. Если он думает, что я — очередная сломленная кукла, которую можно запугать ревом мотора и парой грязных слов, то он сильно ошибается.

Я медленно поднялась с кровати. Тело затекло, а каждый вдох отдавался жжением в груди.

Подойдя к зеркалу, я едва узнала себя: бледная, с темными кругами под глазами, но взгляд... взгляд был волчьим. Я аккуратно перебинтовала кисти чистыми эластичными бинтами, туго затягивая узлы. Эта боль была моей опорой.

В семь утра в дверь коротко постучали.

— Дашенька, ты проснулась? — голос Карины звучал так бодро, будто она уже успела выпить три чашки кофе и спасти мир. — Спускайся на завтрак! Мы все тебя ждем. Виктор настоял, чтобы мы начали первый день как настоящая семья.

«Семья». Это слово резало слух, как скрежет металла по стеклу.

Я натянула свою самую объемную толстовку, скрывая бинты, и выдохнула. Выходя из комнаты, я чувствовала себя солдатом, идущим по минному полю. Главное — не смотреть им в глаза. Главное — не давать повода.

Когда я спустилась в столовую, там уже было людно. Мать о чем-то тихо ворковала с Виктором, а Карина, сияющая в своем светлом наряде, разливала чай. Но всё моё внимание занял человек, сидевший во главе стола по правую руку от отца.

Артём.

Он не был в костюме. На нем была простая серая футболка, но даже в ней он выглядел массивным и опасным. Он не ел. Он просто крутил в руках тяжелый стакан с каким-то темным соком и смотрел в окно. Но стоило мне переступить порог, как его взгляд мгновенно переместился на меня.

Ледяной, оценивающий, ищущий слабость.

— Доброе утро, Даша! — Виктор улыбнулся, указывая на свободное место прямо напротив Артёма. — Надеюсь, ты хорошо выспалась на новом месте?

Я почувствовала, как Артём усмехнулся. Едва заметно, одним уголком губ, но я это увидела.

— Она выглядит так, будто всю ночь сражалась с призраками, пап, — голос Артёма прозвучал низко, с той самой хрипотцой, от которой вчера у меня пошли мурашки. — Или, может, совесть мучила?

Я медленно отодвинула стул и села, стараясь, чтобы мои руки не дрожали.

— Скорее, меня мучил шум твоего корыта под окнами, — я подняла на него глаза, стараясь вложить в голос максимум безразличия. — В моем старом районе даже мусоровозы ездили тише.

Мать поперхнулась чаем, а Карина испуганно округлила глаза. Виктор нахмурился, но Артём вдруг замер. Его взгляд стал еще острее, он подался вперед, опираясь локтями на стол.

— Корыта? — переспросил он, и в его голосе проскользнула опасная нотка. — Кажется, «сестренка» не только невоспитанная, но еще и ничего не смыслит в технике.

— Я смыслю в том, что достойные люди не привлекают к себе внимание дешевыми спецэффектами, — я взяла вилку, чувствуя, как пульсирует боль в ладонях. — А ты, кажется, очень хочешь, чтобы тебя заметили. Тебе не хватает внимания, Громов?

За столом повисла мертвая тишина. Я видела, как побелели костяшки Артёма на стакане. Карина быстро втиснулась в разговор, пытаясь спасти ситуацию:

— Ой, ну что вы, с утра пораньше! Артём, не приставай к ней. Даш, ты просто не привыкла, он у нас гордость города на треке. Кстати, сегодня после твоей школе я хотела заехать в бутик, тебе нужно выбрать платье для приема...

— У неё есть дела поважнее платьев, — перебил её Артём, не сводя с меня глаз. — Раз она такая смелая на словах, пусть докажет это на деле. Сегодня ты едешь со мной в гараж, Волкова. Отец сказал, тебе нужно «социализироваться». Вот и начнем.

Акцент упал именно на мою фамилию, ведь моя мама скоро тоже станет Громовой. Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Ехать с ним? В его логово?

— Я никуда с тобой не поеду, — отрезала я.

— Это был не вопрос, — Артём встал, с грохотом отодвинув стул. Он был похож на грозовую тучу, нависшую над столом. — В 15:00 на парковке. Опоздаешь хоть на минуту — пойдешь пешком. И поверь, этот район тебе не понравится.

Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Я смотрела ему в спину, чувствуя, как ярость переплетается с паникой.

— Дашенька, он просто хочет подружиться! — Карина преданно заглянула мне в глаза, коснувшись моей руки.

Я вздрогнула и отдернула кисть. Если это — его способ дружить, то я предпочитаю иметь дело с открытыми врагами.

«Держаться подальше», — напомнила я себе. Но план уже трещал по швам. Артём Громов не собирался оставлять меня в покое. Он собирался затащить меня в свой мир, чтобы там, на своей территории, окончательно сломать.

Я продолжила дальше кушать. Вокруг все общались, смеялись, шутили, а я летала в своих мыслях. Его слова меня зацепили, он обращался со мной как с собакой с улицы. Хотя почему как? Так и есть, я ведь и правда ему не родная. Это и объясняет его такое хамское поведение. Но если он так решил, то я буду играть по его правилам, только давать себя обижать и переходить черту я не позволю не ему, не его отцу, который так и пытался впиться в мое доверие. Мне это не нравилось, как и не нравилось находиться тут, но приходиться терпеть ради своей матери, которая так устала от старой жизни с отцом.

«Слишком болезненное воспоминание»

Я продолжала механически жевать остывший омлет, не чувствуя вкуса. Голоса матери, Виктора и Карины сливались в невнятный гул, похожий на шум помех в старом радиоприемнике. Взгляд застыл на пустом стуле, который только что покинул Артём. Его угроза поехать в гараж висела в воздухе тяжелым свинцовым облаком, но настоящий холод шел не от него. Он шел изнутри, из того самого подвала памяти, который я так отчаянно пыталась заколотить досками.

Пульсация в ладонях усилилась. Боль под бинтами стала ритмичной, напоминая о том, что некоторые раны не заживают никогда — они просто прячутся под кожей, дожидаясь своего часа.

Та самая ночь.

Она всегда начиналась в моих мыслях одинаково: с запаха дешевого виски и звука разбитого стекла.

В тот вечер дома было непривычно тихо. Мама уехала к сестре в пригород, и я надеялась провести вечер за уроками. Отец вернулся поздно. Я услышала, как ключ долго скрежещет в замочной скважине, а потом — тяжелый, нетвердый шаг в прихожей. Мое сердце тогда еще не сжималось от страха, оно лишь слегка ускорило темп. Ведь он был «нормальным отцом» для меня. Он покупал мне кукол, водил в парк, проверял дневник. Его гнев всегда был направлен на маму. Я была его «маленькой принцессой», его тихой гаванью, которую он оберегал от штормов своего собственного безумия.

— Даша, ты спишь? — его голос из коридора звучал хрипло, надломленно.

Я вышла из комнаты. Он сидел на полу в кухне, прислонившись спиной к холодильнику. В руке зажата бутылка. Его глаза, обычно теплые, когда он смотрел на меня, сейчас были мутными, налитыми кровью.

— Пап, тебе плохо? Давай я помогу...

— Поможешь? — он вдруг горько усмехнулся. — Ты вся в неё, Даш. Такие же глаза. Такие же лживые, сучьи глаза.

Я замерла. Это был первый раз, когда он перевел вектор своей ярости на меня.

— О чем ты? Мама не лжет, она...

— Заткнись! — он вскочил с неожиданной для пьяного человека прытью. Бутылка с грохотом опустилась на стол. — Она ушла к нему, да? К этому своему... индюку при деньгах? Она думает, я не знаю? А ты? Ты знала и молчала? Вы обе меня за идиота держите?!

Он начал крушить всё вокруг. Полетели тарелки, со звоном разбилась любимая мамина ваза. Я стояла в углу, вжавшись в стену, и не могла пошевелиться. Страх сковал мышцы, превратив кровь в ледяную крошку. Это был не мой папа. Это был зверь, который годами дремал под маской добропорядочного семьянина.

— Папочка, пожалуйста, успокойся...

— Не называй меня так! — он схватил меня за плечи и встряхнул так сильно, что зубы клацнули. — Ты — часть её предательства. Ты — её продолжение!

То, что произошло дальше, стерлось из памяти фрагментами, как поврежденная кинопленка. Я помню только вспышки. Помню, как он толкнул меня, и я упала на осколки той самой вазы.

Помню, как острые края керамики впились в ладони, когда я пыталась закрыть лицо. Боль была мгновенной, обжигающей, как клеймо.

Но самым страшным был не физический удар. Самым страшным было его лицо, когда он увидел мою кровь. На мгновение в его глазах промелькнуло осознание, ужас от содеянного, но он тут же подавил его новой порцией агрессии.

— Сама виновата, — прошипел он, глядя на мои окровавленные руки. — Не надо было под руку лезть. Все вы одинаковые.

Он ушел в спальню и заперся, оставив меня одну в луже крови и битого стекла. Я сидела на полу, глядя на свои кисти. Кровь была густой, темной, она капала на линолеум, и каждый удар сердца отдавался новой вспышкой боли. Именно тогда случилась моя первая паническая атака. Воздух вдруг стал густым, как кисель. Легкие отказывались раздуваться, стены начали медленно сходиться, пытаясь раздавить меня. Я хватала ртом воздух, но в груди было пусто. В голове пульсировала только одна мысль: «Он меня убьет. Не сегодня, так завтра. Тот, кого я любила, умер, и на его месте теперь это чудовище».

Я ползла в ванную, оставляя за собой мазки крови на стенах. Холодная вода смывала грязь и осколки, но она не могла смыть осознание того, что мой мир рухнул.

Той ночью я не вызвала скорую. Я сама, дрожащими руками, вытаскивала самые крупные осколки пинцетом, кусая губы до крови, чтобы не закричать и не разбудить его. Я бинтовала руки старыми полотенцами, захлебываясь слезами. Каждый шорох за дверью заставлял меня вздрагивать, вызывая новый приступ удушья.

С тех пор шрамы на ладонях стали моим секретом. Психосоматика или поврежденные нервные окончания — врачи так и не дали точного ответа, почему боль возвращается каждый раз, когда я испытываю сильный стресс.
И вот теперь я здесь. В доме человека, который называет себя моим «новым отцом», напротив парня, который видит во мне лишь добычу.

— Даша? — голос матери вырвал меня из оцепенения. — Ты побледнела. Тебе плохо? Руки опять болят?

Она потянулась к моей руке, скрытой рукавом толстовки. Я резко отпрянула, едва не опрокинув чашку.

— Всё нормально, — голос прозвучал сухо, чуждо. — Просто не выспалась.

Виктор внимательно посмотрел на меня. В его взгляде было что-то... сочувственное? Или это просто профессиональная маска успешного бизнесмена, который привык манипулировать людьми?

— Если ты не хочешь ехать с Артёмом, я могу сказать ему, чтобы он тебя не трогал, — мягко произнес Виктор. — Я не хочу, чтобы ты чувствовала давление.

«Ложь», — подумала я. — «Ты сам это подстроил. Ты хочешь, чтобы твой цепной пес приручил меня».

— Нет, — я поднялась, чувствуя, как бетон внутри меня становится тверже. — Я поеду. Громов прав, мне нужно «социализироваться».

Я видела, как мама с облегчением улыбнулась. Она так хотела верить в эту иллюзию счастливой семьи, что готова была закрыть глаза на мои бинты и на ту темную ауру, что исходила от Артёма. Она прошла через ад с моим отцом, и теперь цеплялась за этот стеклянный замок Виктора, как за спасательный круг. Я не могла отобрать у неё эту надежду. Даже если ценой будет моя собственная безопасность.

«Первая ссора и терапия»

Машина летела по шоссе, а я смотрела в боковое стекло, видя в отражении лишь напряженную челюсть Артёма. Он вел агрессивно, резко перестраиваясь и заставляя других водителей нервно сигналить. В салоне царило такое напряжение, что, казалось, чиркни спичкой — и всё взлетит на воздух.

— Ты всё время прячешь руки, — вдруг бросил он, не поворачивая головы. — Что там? Следы от неудачных попыток привлечь внимание?

— Тебя это не касается, — отрезала я, сильнее вжимаясь в сиденье.

— В этом доме всё, что касается моей семьи, касается и меня. А ты теперь — часть семьи.

Гараж оказался не просто местом для ремонта, а огромным индустриальным ангаром на окраине города, пропахшим мазутом, жженой резиной и тестостероном. Внутри было несколько парней, которые при виде Артёма сразу затихли, провожая меня липкими, оценивающими взглядами.

— всем привет, ребят, знакомьтесь, это Даша, моя..... — он на секунду замолчал и продолжил — родственница. Ребят, дайте ей тряпку, пусть вымоет мою машину.

— Громов, ты ахренел? Ты меня для этого сюда привез? — я сложила руки на груди

— а ты как думала? Я взял тебя сюда, чтоб ты развлекалась? Вовсе нет, чтоб ты поработала немного перед гонками. — тот усмехнулся и увалился на угловой диван, цвета какао.

— да пошел ты — в этот момент мне протянули тряпку, а я взяла ее и швырнула ему в лицо — сделай ебало попроще, умник! Я не буду нихуя делать

Артем взял тряпку со своего лица и подошел ко мне близко. Его рука с тряпкой поднялась и он впихнул мне эту тряпку в рот, затолкал слишком сильно, что мне было очень больно

— это чтоб ты в следующий раз фильтровала свой базар, Волкова — мой братец развернулся и начал ржать на всю со своими гребанными друзьями-кретинами.

Я высунула со рта тряпку и швырнула ему в спину. Он повернулся и я сразу втащила ему пощечину.

— еще раз и я тебе поломаю твои лапы, понял, сука? — меня накрыла ярость из-за того что я сразу вспомнила абьюз отца — ты и твои дружки гребанные абьюзеры, мне жаль Карину, но очень надеюсь, что она не выйдет за тебя, она достойна большего!

Он подошел ко мне впритык и наклонился к моему уху, ведь на голову или даже полторы он был выше меня.

— хочешь быть на ее месте, грязная шлюшка? — он усмехнулся — никогда не будешь, не мечтай. Ты родилась только, чтоб сосать каждому подряд и трахаться. Ты думаешь из-за чего твои родители развелись? Потому что твоя мать прыгнула к моему отцу в постель и явно хорошенько поработала ртом. И ты пойдешь по ее стопам, твое место в проституции или эскорте! Ты шлюха, с большой буквой Ш.

Артем говорил с насмешкой и на полном серьезе. По моим щекам потекла слеза, его слова задели меня, ведь подобное мне говорил отец в тот вечер, когда я решила, что он для меня умер. Я влепила ему пощечину еще раз

— да пошел ты, все вы одинаковые, не успев пообщаться и узнать, то сразу делаете выводы и разбрасываетесь словами. Обещаю, Громов, ты задохнешся в своих словах и захоебнешся своей личной кровью.

Я развернулась и вышла с того гаража. Мой телефон сразу позвонил. Номер был неизвестен, но трубку я взяла

— ало, Даш, ну как вы? — это была Карина. Она звучала радостно

— никак, отвалите от меня и ты, и твой гребаный жених. Вы полные придурки!!!— я плакала навзрыд и сразу скинула телефонный звонок.

Выйдя на главную трассу, я поймала такси и поехала домой к Громовым. Слезы текли рекой, а в голове были слова Артема и моего отца. Слова были почти идентичны, будто они писали эти слова под диктовку.

«Неужели я попала в тот же ад, что и жила до этого, только там был мой отец, а тут брат-придурок, со своей невестой и отцом. Я не хочу тут жить, но ради мамы я останусь, ведь видеть ее счастливой было приятнее всего» — подумала я про себя и не заметила как доехала до дома.

Моя рука потянулась отдать таксисту деньги, но он задержал мою руку

— девушка, что бы у вас там не было, поверьте, за черной полосой, всегда идет белая и вас она не обойдет стороной. — тот мне кивнул и отпустил руку — вы главное не опускайте руки.

Я улыбнулась и вышла с машины, бросив мягкое «спасибо». Перед входом в дом, вытертая слезы, посмотрела на дверь и выдохнув я вошла в дом.

Дома мамы и Виктора не было, скорее всего были на той самой встрече, о которой они говорили еще утром. Я зашла на кухню, открыв холодильник, я взяла свой любимы сок и пошла к себе в комнату, там уже сидела Карина на моей кровати

— Даша, что случилось? Ты почему с такой агрессией говорила тогда? Артем что-то сделал? — спросила она обеспокоено, вскочив с кровати

— ничего не случилось, я просто не хочу с ним ничего иметь, даже дружеских, родственных отношений. Это первое, а второе, что ты делаешь в моей комнате?

— я боялась, что ты не захочешь говорить со мной внизу. Я решила прийти в твою комнату, чтоб мы с тобой нормально спокойно поговорили — в ее голосе было слышно сочувствие.

— понятно, мы с тобой поговорили, можешь идти — я была через чур резка с ней, хотя она ни в чем не была виновата

— ладно — та расстроенно пошла на выход с комнаты, но остановилась, после того как положила руки на ручку двери, повернувшись головой ко мне — Даш, может мы с тобой посмотрим какой-нибудь фильм?

Я выдохнула и в голове решила что это будет хороший способ разгрузить себя и свои мысли

— да, давай, прости что я так к тебе обращаюсь, просто мне страшно подпускать к себе людей после прошлой жизни и ситуаций в которых я побывала. — я немного помягче стала говорить с девушкой

— расскажешь?

— возможно когда нибудь потом, но не сейчас, прости, это личное, а личным я делюсь только с тем людьми, которые входят в мое поле доверия. — я положила телефон на свой стол возле ноутбука и взяла айкос, вставила стик и стала ждать пока завибрирует устройство

— хорошо, можно с тобой постоять покурить?

— ты тоже куришь? — мое лицо было очень удивленным

— да — та усмехнулась и подошла ко мне, закурив свой айкос.

«Танцы - это повод для скандала?»

— Даш, ты в порядке? — обеспокоенно спросила меня Карина

— да, все хорошо — я схватилась за лодыжку. — старая травма

— может помочь? — она взяла мою ногу в руку

— нет, Карин, все хорошо

— а ты много направлений знаешь? — с интересом спросила новая знакомая

— смотря что ты имеешь ввиду — перевязывая ногу, я посмотрела на Карину

— ну много разных стилей знаешь?

— очень много. — я посмеялась от того как в голове сложилось много хореографий

— какие например? — мне был заметен ее интерес, будто она сама бы хотела чем-то таким заниматься

— contemporary, high heels, choreography, что интересует? — мой взгляд упал на ее восторг

— high heels мне нравится — та аж захлопала в ладошки

— ох, а ты уверена? Это реально сложно, каблуки, прыжки, ритм. — мое серьезное лицо придало ей сомнения

— давай попробуем? — ее предложение придало мне сил и энергии

— ну давай

Мы стали к зеркалу вместе и начали разучивать хореографию, которую я импровизировали прям около зеркала с ней. У нее начало получаться после 10-15 раз прогона.

— давай еще раз попробуем? — сказала я ей и она вроде была согласна — 1, 2, 3 и.....

Мы продолжили танцевать, мне было интересно наблюдать с зеркала как она старается и потеет вместе со мной. В ней была видна уверенность, страх и страсть в одном флаконе. Ее дух перехватывали мне дыхание. На секунду я задумалась о группах, которые я бы вела, но быстро откинула эту мысль, ведь негде было тренироваться, не было людей та и вообще было страшно перебороть себя, ведь я не работала никогда тренером.

Мы оттанцевали еще пол часа и пошли переодеваться и в душ. После душа горячая вода казалась спасением. Она смывала не только пот, но и ту липкую тревогу, которая преследовала меня с самого момента переезда. Глядя на то, как капли стекают по кафелю, я впервые за долгое время поймала себя на мысли, что мои пальцы больше не дрожат так сильно. Танцы всегда были моим лечением, моим единственным легальным наркотиком. В зале, под бит, я не была «приблудой» или «бедной родственницей». Я была ритмом.

Я вышла из душевой кабины, кутаясь в пушистое полотенце, которое пахло чем-то дорогим и цветочным — типичный аромат этого дома. Карина уже стояла у зеркала, расчесывая свои идеально светлые волосы. Её щеки всё еще горели нездоровым, но счастливым румянцем.

— Даш, это было... это было безумно! — она обернулась ко мне, и её глаза сияли так ярко, что мне стало почти неловко. — Я никогда не думала, что моё тело способно так двигаться. Знаешь, я ведь всегда была «правильной». Балет в детстве, фортепиано, этикет... Всё такое застывшее, мертвое. А тут я будто ожила.

Я выдавила слабую улыбку, натягивая свои привычные черные джоггеры.

— У тебя есть данные, Карин. Хорошая координация. Просто тебе не хватало... — я замялась, подбирая слово.

— Огня? — подсказала она, смеясь. — Или дерзости? Артём всегда говорит, что я слишком «пресная».

При упоминании его имени в животе снова завязался тугой узел. Я вспомнила его вчерашний взгляд — холодный, лишающий воли. Интересно, видел ли он когда-нибудь Карину такой? Мокрой от пота, со сбившимся дыханием, настоящей? Или для него она тоже была частью интерьера, красивой вазой, которая идеально вписывается в интерьер Громовых?

— Он просто ничего не понимает в людях, — бросила я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

Мы вышли из спортивного блока особняка и направились в сторону жилых комнат. Коридоры казались бесконечными, а портреты предков Громовых на стенах, казалось, провожали меня осуждающими взглядами. Карина шла рядом, то и дело пританцовывая на ходу, повторяя те движения руками, которые я ей показала.

— Послушай, Даш, — она вдруг остановилась, преграждая мне путь. — У меня есть идея. В подвальном этаже, рядом с винным погребом, есть старый зал. Раньше там была бильярдная, но папа Витя давно туда не заходит. Там огромные зеркала и паркет. Мы можем сделать там твою студию!

Моё сердце пропустило удар.

— Что? Студию? Карин, ты шутишь? Виктор никогда не разрешит...

— Он разрешит всё, если я попрошу, — она заговорщицки подмигнула. — А Артём... Артём там вообще не бывает. Это будет наше место. Тайное. Ты сможешь тренироваться сколько влезет, а я буду твоей первой ученицей. Пожалуйста!

Предложение было заманчивым и пугающим одновременно. Иметь свое место в этом стеклянном склепе — это значило обрести глоток воздуха. Но это также значило еще сильнее привязаться к Карине, к этой семье, к этому дому. А я всё еще планировала сбежать, как только фаланги моих пальцев перестанут гореть от воспоминаний прошлого.

— Я подумаю, — ответила я, хотя внутри уже знала, что соглашусь.

Мы дошли до развилки. Карине нужно было идти к себе, чтобы подготовиться к какому-то очередному благотворительному обеду, а я мечтала только об одном — запереться в своей комнате.

— Встретимся через час? — Карина послала мне воздушный поцелуй. — Артём обещал заехать за мной, может, пообедаем все вместе?

— Нет, спасибо. У меня много дел, — соврала я, ускоряя шаг.

Оказавшись в своей комнате, я первым делом щелкнула замком. Тишина обрушилась на меня, как бетонная плита. Я подошла к окну и увидела, как во двор въезжает тот самый черный внедорожник.

Артём.

Он вышел из машины, резким движением захлопнув дверь. Даже с высоты второго этажа я чувствовала исходящую от него энергию разрушения. Он огляделся, и на мгновение мне показалось, что его взгляд метнулся к моему окну. Я отшатнулась, прячась за тяжелую портьеру. Сердце колотилось в горле. Почему он вызывает у меня такую реакцию? Это был не просто страх перед хулиганом. Это было что-то более первобытное. Предчувствие катастрофы.
Я опустилась на пол, прижавшись спиной к двери. Фаланги пальцев снова начали ныть. Я посмотрела на свои ладони — они всё еще хранили ту легкость, которую я чувствовала во время танца с Кариной. Танцы и драки. Два способа выжить. Один учил меня созидать красоту из боли, другой — защищать то, что от меня осталось.

«Я нашла для нее свободу»

Я спустилась по лестнице, чувствуя, как шелк платья скользит по коже, словно чужая шкура. Каждый шаг отзывался эхом в огромном холле, и я невольно подумала, что это звучит как барабанная дробь перед казнью. Музыка из гостиной — что-то классическое, Вивальди, наверное — плыла по воздуху, смешиваясь с ароматом жареного мяса и свежих цветов. Этот дом был мастером иллюзий: всё красиво, всё идеально, но под поверхностью — сплошные трещины.

Когда я вошла в столовую, разговоры затихли. Виктор сидел во главе стола, как король на троне, с бокалом вина в руке. Мама рядом с ним — в элегантном красном платье, которое делало её похожей на актрису из старого фильма. Она улыбнулась мне, но в её глазах мелькнула тревога. Карина сидела напротив, в чем-то пастельно-розовом, с идеальной укладкой. А Артём... Он лениво развалился на стуле, крутя нож в пальцах, как будто это был стилет. Его взгляд мгновенно приковался ко мне, скользнув от лица вниз, по платью, и обратно. Я увидела, как его челюсть напряглась.

— Даша! Ты выглядишь потрясающе! — Карина вскочила, подбегая ко мне и обнимая, как старую подругу. Её парфюм — сладкий, как конфета — на миг заглушил мои мысли. — Это платье сидит на тебе идеально. Я знала, что синий — твой цвет!

Я кивнула, позволяя ей усадить меня напротив Артёма. Идеально напротив. Виктор, конечно, не случайно выбрал места. Он хотел, чтобы мы «сблизились». Ха.

— Рад, что ты присоединилась, Даша, — Виктор поднял бокал. — За нашу семью. За новые начала.

Все подняли бокалы. Я взяла свой — с водой, потому что вино в этом доме казалось мне отравленным — и чокнулась с Кариной. Артём не шелохнулся. Он просто смотрел на меня, и в его глазах было что-то новое. Не просто злость. Любопытство? Или расчет?

Ужин начался. Горничная подала салаты — что-то с авокадо и креветками, на вид как произведение искусства. Я ковыряла вилкой, не чувствуя голода. Разговоры крутились вокруг банальностей: погода, предстоящий бал, бизнес Виктора. Мама щебетала, как птичка в клетке, рассказывая, как она рада «новой жизни». Карина пыталась втянуть меня в беседу.

— Даш, расскажи о своих танцах! Ты же занимаешься? — она улыбнулась так искренне, что мне стало стыдно за свою подозрительность.

Артём фыркнул.

— Танцы? — он откинулся на спинку стула, скрестив руки. — Это те, где ты прыгаешь в облегающих штанах? Должно быть, зрелищно. Может, устроишь нам шоу после ужина?
Его тон был насмешливым, но подтекст — ядовитым. Я почувствовала, как кровь прилила к щекам.

— Артём, не груби, — Виктор нахмурился, но в его голосе не было настоящей строгости. Скорее, снисхождение, как к щенку, который грызет тапки.

— А что? — Артём повернулся ко мне. — Ты же не стесняешься? Карина рассказывала, как вы сегодня резвились в зале. Она в восторге. Может, ты её чему-то научишь... полезному.

Карина покраснела, но засмеялась.

— Ой, Арти, прекрати! Даша — талант. Ты бы видел, как она двигается. Это не просто танцы, это... искусство!

Артём не отрывал от меня глаз.

— Искусство, говоришь? — он усмехнулся. — В нашем мире искусство — это деньги и власть. А танцы... Это для тех, кто не может себе позволить ничего лучше.

Я сжала вилку так сильно, что костяшки побелели. Боль в ладонях вернулась, острая, как нож. Но я не опустила взгляд.

— Лучше танцевать, чем гонять на машине, чтобы компенсировать свои комплексы, — ответила я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — По крайней мере, мои движения имеют смысл. А твои — просто шум.

За столом повисла тишина. Мама замерла с бокалом у губ. Виктор откашлялся.

— Дети, давайте не будем ссориться. Даша, Артём просто шутит. Он...

— Я не шучу, — перебил Артём, подаваясь вперед. — И она знает. Волкова думает, что может прийти сюда и устанавливать свои правила. Но это мой дом. Мои правила.

— Твой дом? — я усмехнулась. — Это дом твоего отца. Ты здесь просто... аксессуар. Красивый, но бесполезный.

Артём встал так резко, что стул опрокинулся. Его лицо исказилось от ярости.

— Ты...

— Довольно! — Виктор хлопнул ладонью по столу. — Артём, сядь. Даша, извинись.

Я посмотрела на Виктора. В его глазах была сталь. Но я не собиралась извиняться.

— За правду не извиняются, — сказала я тихо.

Артём развернулся и вышел, хлопнув дверью. Карина вскочила.

— Я пойду за ним. Он просто... устал после гонок.

Она убежала, оставив нас в неловкой тишине.

— Даша, милая, — мама потянулась ко мне. — Зачем ты его провоцируешь? Он не плохой парень. Просто...

— Просто что? — я повернулась к ней. — Просто привык, что все ему подчиняются? Мам, ты же знаешь, как это заканчивается. Ты прошла через это с папой.

Её лицо побледнело. Виктор нахмурился.

— Твой отец — это прошлое, Даша. Здесь всё иначе. Я не позволю, чтобы в моём доме кто-то чувствовал себя неуютно.

— Тогда скажите это своему сыну, — ответила я, вставая. — Спасибо за ужин. Я сыта.

Я вышла из столовой, чувствуя на спине их взгляды. Поднимаясь по лестнице, я услышала, как мама шепчет Виктору: «Она переживёт. Ей просто нужно время».

В комнате я сорвала платье и швырнула его в угол. Надела своё старое худи — мой панцирь. Руки горели. Я села на пол и начала бинтовать ладони заново. Слёзы жгли глаза, но я не позволила им упасть. Артём хотел меня сломать? Пусть попробует.

Через полчаса в дверь постучали мягко. Карина.

— Даш? Можно войти?

Я открыла. Она стояла с подносом — чай и пирожные.

— Мир? — она улыбнулась виновато. — Артём... Он иногда как ураган. Но он не злой. Просто боится перемен.

— Боится? — я фыркнула. — Он меня ненавидит.
Карина села на кровать.

— Не тебя. То, что ты представляешь. Перемены в семье. Его мама умерла, когда ему было десять. С тех пор он... закрытый. А ты — как напоминание, что жизнь идёт дальше.

Я села рядом. Её слова задели что-то внутри.

— А ты? Ты не боишься?

«Сводный против танцев»

Шелковое платье неприятно холодило кожу, облекая тело как вторая чешуя. Синий цвет — глубокий, почти черный — делал мою кожу мертвенно-бледной, а взгляд — еще более колючим. Я спустилась в столовую, стараясь ступать бесшумно, но каблуки, которые Карина заботливо подложила к наряду, предательски цокали по мрамору.

В столовой уже сидели все. Виктор во главе стола, по правую руку — сияющая Карина, по левую — моя мать. Артём сидел напротив пустующего места, предназначенного мне.
Когда я вошла, разговор на мгновение стих. Мать удовлетворенно кивнула, глядя на мой «цивилизованный» вид. Виктор вежливо улыбнулся. Карина же просто просияла:

— Даша! Ты выглядишь просто сногсшибательно! Я же говорила, что этот цвет тебе пойдет.

Я села на свое место, чувствуя на себе взгляд Артёма. Он не улыбался. Он медленно, почти вызывающе, осмотрел меня с ног до головы, задержавшись на вырезе платья, а затем снова вернулся к моим глазам. В его зрачках плясали искры издевки.

— Надо же, — подал голос Артём, отпивая из бокала. — Из приблуды в леди за один вечер. Платье отличное, Волкова. Почти скрывает твою суть.

— Артём, будь вежлив, — мягко, но твердо осадил его Виктор. — Даша, мы как раз обсуждали твою учебу. Карина сказала, ты интересуешься танцами?

Я почувствовала, как под столом Карина легонько сжала мое колено, призывая к союзу.

— Да, — ответила я, глядя прямо на Виктора, игнорируя Артёма. — Это то, что помогает мне оставаться в форме.

— Это не просто танцы, Виктор! — вмешалась Карина, её голос дрожал от восторга. — Она настоящий профи. Она сегодня мне такое показала... Мы хотим обустроить зал внизу, около гаража. Ты ведь не против?

Виктор приподнял бровь, переводя взгляд с Карины на меня.

— Танцевальный зал в моем доме? Хм. Если это сделает вас обеих счастливыми — почему нет? Артём, ты не против лишиться той комнаты, там много зеркал?

Артём поставил бокал так резко, что вино плеснулось на скатерть.

— Мне плевать на комнату. Но делать из дома бордель с танцами на каблуках? — он усмехнулся, глядя на меня. — Ты ведь этому её учила, Даша? High heels? Название говорит само за себя.

— Это спорт, Артём, — отрезала я. — Но тебе, привыкшему только давить на педаль, вряд ли знакомо понятие дисциплины и владения собственным телом.

— О, я отлично владею своим телом, — он подался вперед, понизив голос до опасного шепота, игнорируя присутствие родителей. — И чужими тоже неплохо манипулирую. Ты уверена, что хочешь вовлекать в это Карину? Она слишком хрупкая для твоих грязных игр.

— Довольно, — голос Виктора прозвучал как удар хлыста. — Мы здесь ужинаем, а не выясняем отношения. Елена, дорогая, передай мне салат.

Ужин превратился в пытку. Мать и Виктор обсуждали какие-то скучные контракты, Карина пыталась разрядить обстановку, рассказывая о платьях, а я чувствовала, как между мной и Артёмом натягивается невидимая струна, готовая лопнуть в любую секунду.

Когда с десертом было покончено, Артём резко встал.

— Я ухожу. У меня заезд через полчаса. Карина, ты со мной?

Карина виновато посмотрела на меня, а потом на своего жениха.

— Да, Тём, конечно... Даш, мы завтра продолжим?

— Конечно, — ответила я, стараясь скрыть облегчение.

Они вышли вместе. Я видела в окно, как Артём грубо притянул её к себе за талию, что-то шепча на ухо, отчего она залилась краской. Он вел себя так, будто метил территорию.

Я вернулась в свою комнату, сорвала с себя платье и снова надела старое доброе худи. Руки ныли. Боль под бинтами пульсировала в такт моему гневу.

«Стеклянный замок», — снова пронеслось в голове.

Я подошла к окну. Рев мотора Артёма уже затих вдали. Но я знала — он вернется. И этот зал внизу станет нашим полем боя. Он думает, что Карина — его собственность. Но я видела, как горели её глаза, когда она танцевала. Я дам ей свободу, которую он так боится.

Внезапно мой телефон завибрировал. Сообщение от Карины? Нет.

Номер был скрыт.

«Не думай, что танцы тебя спасут. В подвале зеркала очень хрупкие. Как и твои костяшки. Спокойной ночи, сестренка».

Я сжала телефон в руке. Мои пальцы больше не дрожали.

— Посмотрим, Громов, — прошептала я в пустоту. — Посмотрим, кто из нас разобьется первым.

Я не собиралась сидеть в своей комнате и ждать, пока он пришлет мне очередную порцию угроз.

Сообщение в телефоне жгло мне ладонь ярче, чем шрамы. «В подвале зеркала очень хрупкие». Ты думаешь, ты напугал меня, Громов? Ты просто разбудил во мне ту Волкову, которую мой отец годами пытался забить в угол.»

Я натянула свои старые Converse, завязав шнурки так туго, что пальцы онемели. Сверху — кожанка, глубокий капюшон на голову. В этом доме все считали меня декорацией, но я собиралась стать их главным кошмаром.
Выйти из особняка незамеченной было несложно. Охрана привыкла к заездам Артёма и его друзей, а на «бедную родственницу» в черном никто не обратил внимания. Я вызвала такси до старого аэродрома — места, о котором сегодня за столом обмолвился Артём.

Заброшенная взлетная полоса встретила меня ревом моторов и запахом паленой резины. Здесь было светло как днем от мощных прожекторов. Толпа золотой молодежи, дорогие тачки, полуголые девицы и море адреналина.

Я стояла в тени грузовика, наблюдая за тем, как в центре круга, образованного машинами, стоит его матовый «Mercedes». Артём сидел на капоте, лениво переговариваясь с каким-то парнем. Карина стояла рядом, прижимаясь к нему, и выглядела здесь совершенно инородно — как породистая кошка на собачьих боях.

— Сегодня ставки двойные! — прокричал кто-то в рупор. — Громов против «Зверя»!

Я увидела, как Артём хищно оскалился. Он любил это. Любил власть, которую давала ему скорость. Он сел за руль, и Карина послушно отошла в сторону, прикрывая уши руками от оглушительного рева.

Они рванули с места. Две стальные тени, слившиеся в одну. Я смотрела, как Артём проходит повороты на грани фола. Он не просто ехал — он доминировал над дорогой. Но на последнем круге, когда он должен был уйти в отрыв, я вышла из тени прямо к финишной черте, туда, где стояли зрители.

«Критика делает меня сильнее»

Вернувшись домой от такого напряга, мне нужно было разгрузиться, я решила сходить в гараж, чтоб хоть немного убраться

Подвальный этаж особняка встретил меня запахом сырости и холодным светом люминесцентных ламп. Вчерашний триумф на треке быстро сменился утренней разбитостью — руки ныли так сильно, что пришлось наложить свежие, максимально тугие бинты.

Зал был готов. Карина постаралась на славу: зеркала во всю стену, колонки и даже пара лавочек. Она уже была там — в обтягивающем розовом костюме, вся такая воздушная и напуганная.

— Даш, Артём сказал, что тоже придет... Он был в ярости всю дорогу домой, — шепнула она, потирая локти. — Может, отменим?

— Никаких отмен, Карина. Если мы сейчас отступим, он будет вытирать об нас ноги вечно. Вставай к зеркалу.

Я включила музыку — тяжелый, агрессивный бит с мощными басами, который буквально вгрызался в тишину особняка. Мы начали разминку, но не успели дойти до первого связки, как массивная дверь в подвал с грохотом распахнулась.

Артём зашел не один. С ним были двое тех самых парней из гаража — рыжий и еще один, с заплывшими глазами. В руках у Артёма был поднос с кофе, но взгляд обещал что угодно, только не бодрость.

— Ну что, приблуда, устроим шоу? — он бесцеремонно уселся на одну из лавочек, закинув ноги на вторую. — Ребят, смотрите внимательнее. Говорят, это «искусство».

Его дружки заржали, усаживаясь рядом.

— Игнорируй их, — бросила я Карине, чьи руки начали заметно подрагивать. — На счет «три». Раз, два...

Мы начали. Я намеренно выбрала самую сложную часть хореографии — резкие выпады, работа бедрами, агрессивные прыжки на каблуках. Но Артём не собирался просто смотреть.

— Эй, Карина, — выкрикнул он через пару минут. — У тебя бедро заваливается. Ты выглядишь как парализованный фламинго. Может, твоя наставница покажет, как это делают профессионалы... ну, те, что работают на трассах?

— Закрой рот, Громов! — я резко остановилась, выключая музыку. В зале повисла звенящая тишина.

— О, зубки прорезались? — он встал и медленно подошел к колонкам. — Музыка — дерьмо. Слишком много шума. Давай попробуем что-то более... соответствующее твоему уровню.

Он выдернул мой шнур и подключил свой телефон. Из динамиков повалил жесткий, грязный рэп, под который невозможно было танцевать что-то техничное.

— Тёма, прекрати! — Карина почти плакала. — Нам нужно репетировать!

— Ты репетируй, радость моя, — он мазнул взглядом по её лицу и тут же перевел его на меня. — А Волкова сейчас покажет нам мастер-класс по выносливости. Будешь танцевать под мой ритм. Пока мне не надоест. Если остановишься — Карина больше не переступит порог этого зала. Виктор доверил мне «присмотр» за досугом сестренки, забыла?

Это был шантаж. Чистый и незамутненный. Он знал, что я не подставлю Карину.

— Танцуй, — прошипел он, подходя ко мне вплотную. — Или убирайся из этого дома прямо сейчас. В своих рваных кедах.

Я посмотрела на Карину. Она стояла бледная, прижав руки к груди. Потом я посмотрела на Артёма. В его глазах была победа. Он думал, что сломал меня.

Я медленно сняла толстовку, оставаясь в коротком спортивном топе. Мои забинтованные руки теперь были на виду у всех. Парни в углу присвистнули, увидев шрамы, проглядывающие из-под ткани. Артём на секунду нахмурился, его взгляд зацепился за мои кисти, но он тут же взял себя в руки.

— Музыку громче, — сказала я, глядя ему прямо в зрачки.

Я начала импровизировать. Это не был танец — это была конвульсия ярости. Я использовала каждое оскорбление, каждую пощечину, которую он мне дал, и превращала это в движение.

Каблуки вбивались в паркет с такой силой, что казалось, он вот-вот треснет. Я видела, как ухмылка сползает с лиц его дружков. Это было слишком дико, слишком по-настоящему.
Через десять минут мои легкие горели, а под бинтами снова запульсировала та самая жгучая боль. Пот заливал глаза.

— Еще, — лениво бросил Артём, хотя я видела, как напряглась его челюсть.

Я продолжала. Колено ударилось об пол при резком переходе — я даже не поморщилась. Нога соскользнула — я выровнялась в шпагате. Я танцевала, пока перед глазами не поплыли круги.

— Хватит! — Карина подбежала к колонке и выдернула шнур. — Ты животное, Артём! Убирайтесь отсюда! Все!

Она загородила меня собой, маленькая и отчаянная. Артём медленно поднялся. Он выглядел... странно. В его взгляде больше не было насмешки. Там было что-то похожее на замешательство, смешанное с яростью.

— На сегодня хватит, — тихо сказал он, махнув парням на выход. — Но не думай, что ты победила, Волкова. Ты просто хорошо дрессированная.

Когда дверь за ними закрылась, я просто рухнула на пол. Руки горели так, будто их опустили в кислоту.

— Даша, боже, твои руки... — Карина опустилась рядом и осторожно коснулась моих бинтов.

Ткань начала пропитываться чем-то темным. Швы после вчерашнего или просто старые раны открылись от нагрузки.

— Они в крови...

Я тяжело дышала, глядя в потолок.

— Это не кровь, Карина. Это цена за то, чтобы он видел: я не сломаюсь.

— Я ненавижу его, — прошептала Карина, и в её голосе впервые не было нежности. — Я поговорю с Виктором. Это переходит все границы.

— Нет, — я перехватила её руку. — Не вздумай. Он только этого и ждет. Что я побегу жаловаться. Мы сделаем по-другому.

Я поднялась, превозмогая тошноту.

— Завтра мы занимаемся в 11. И на этот раз мы подготовим для него сюрприз, от которого его «корешей» вывернет.

«Цена моего характера»

Я чувствовала, как под бинтами хлюпает — не то пот, не то сукровица от вскрывшихся старых трещин. Боль была ослепительной, она ослепляла почище прожекторов на треке, но я заставляла себя стоять ровно. Артём не должен был увидеть, что я на грани.

На следующий день я пришла в зал раньше. Ноги после вчерашнего марафона были как чугунные, а спина ныла. Но я надела самые высокие каблуки — те, что Карина называла «убийцами щиколоток».

— Ты сумасшедшая, Даша, — прошептала Карина, заходя в зал. — Твои руки... ты их хоть обработала?

— Перекисью залила, — соврала я, затягивая свежий бинт зубами. — Сегодня работаем над прыжками. Мне нужно, чтобы ты была на высоте.

Мы начали. Музыка била по ушам, я намеренно выкрутила звук так, чтобы не слышать собственных мыслей. Артём появился через двадцать минут. В этот раз он был один, без свиты, но его присутствие всё равно заполнило весь подвал. Он молча прислонился к косяку, скрестив руки на груди.

Я видела его отражение в зеркале. Его взгляд был тяжелым, он буквально прожигал дыру в моей лопатке.

— Карина, выше колено! — крикнула я, задыхаясь. — Прыжок, поворот, выход!

Я хотела показать ему, что его вчерашняя «дрессировка» меня не убила. Я хотела прыгнуть выше, чем позволяли мои связки. Музыка нарастала. Я пошла на сложный акробатический элемент — переворот с приземлением на одно колено и резким выходом в стойку.

— Даша, не надо! — крикнула Карина, заметив, как я покачнулась.

Но было поздно. Центр тяжести сместился. Из-за боли в руках я не смогла вовремя опереться на ладонь так, как нужно. Щиколотка предательски подвернулась, раздался сухой, противный хруст, и я со всего размаха влетела плечом в то самое огромное зеркало, о котором он предупреждал.
Звон битого стекла оглушил. Огромный пласт зеркала треснул, рассыпаясь на тысячи острых осколков, которые дождем посыпались на меня.

— ДАША! — истошный крик Карины.

Я лежала на полу, окруженная сверкающим крошевом. Боль в ноге была такой острой, что я на секунду потеряла зрение. Но хуже всего было плечо — я чувствовала, как одежда намокает от чего-то горячего.

— Черт! — это был голос Артёма.

Он не шел — он летел ко мне. Через секунду он уже был на коленях в этой куче стекла, плевать на свои дорогие джинсы.

— Не двигайся, дура! — его руки, те самые, что вчера толкали меня, теперь осторожно, почти судорожно подхватили меня под затылок. — Карина, аптечку, быстро! К отцу не беги, он нас обоих прибьет, тащи всё из моей машины, там профессиональная сумка!

Я попыталась оттолкнуть его, но рука безвольно соскользнула, оставляя кровавый след на его серой футболке.

— Уйди... — прохрипела я. — Сам же... хотел... чтобы я разбилась.

— Я не этого хотел, — рявкнул он, и я впервые увидела в его глазах настоящий, неприкрытый страх. Его зрачки расширились, а руки заметно дрожали, когда он пытался убрать крупные осколки с моих волос. — Я хотел, чтобы ты уехала, а не чтобы ты сдохла в моем подвале!

Он резко сорвал с себя футболку, оставаясь с голым торсом, и прижал ткань к моему плечу, пытаясь остановить кровь. Его лицо было совсем близко — я видела капельки пота на его лбу и то, как он закусил губу до белизны.

— Смотри на меня, Волкова! Не закрывай глаза, слышишь? — он почти кричал мне в лицо. — Только попробуй сейчас отключиться.

— Ты... ты же меня ненавидишь... — я попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

— Ненавижу, — подтвердил он, и в его голосе проскользнула странная, надломленная нежность, которую он тут же попытался скрыть за злостью. — Но я не позволю тебе так легко отделаться. Ты мне еще за машину должна.

Карина вбежала с сумкой. Артём действовал быстро, как человек, который привык к травмам на треке. Он промывал мои раны антисептиком, и каждый раз, когда я вскрикивала, его лицо искажалось так, будто резали его самого.

— Нужно в больницу, — всхлипнула Карина. — Артём, у неё рука... и нога...

— Я сам отвезу, — он подхватил меня на руки. Легко, будто я ничего не весила. — Карина, убери здесь всё. Чтобы ни одной капли крови, ни одного осколка. Отец не должен знать. Если он спросит — Даша упала с лестницы в городе. Поняла?

Он вынес меня из подвала через черный ход. Ночной воздух обжег легкие. Он усадил меня на заднее сиденье своего «Мерседеса» — того самого «корыта» — и рванул с места так, что я потеряла сознание от рывка боли.

Последнее, что я помнила перед тем, как провалиться в темноту — его напряженные плечи и то, как он постоянно смотрел в зеркало заднего вида, проверяя, дышу ли я.

Я пришла в себя в незнакомой комнате. Белые стены, запах лекарств. Но это была не обычная больница. Слишком дорого, слишком тихо.

Рядом с кроватью на стуле сидел Артём. Его голова была опущена, руки сцепив в замок. Он был в какой-то чужой куртке, наброшенной на плечи. На его руках — мелкие порезы от стекла.
Заметив, что я пошевелилась, он поднял голову. Взгляд был изможденным.

— Живая, — констатировал он. Его голос был севшим. — Врач сказал, связки на ноге целы, просто сильное растяжение. А вот плечо пришлось шить.

— Почему ты здесь? — мой голос был едва слышен.

Он молчал долго, глядя куда-то мимо меня.

— Потому что если бы ты умерла, я бы никогда не узнал, за что именно я тебя так сильно ненавижу.

Он встал, подошел к окну и задернул шторы.

— Спи. Завтра вернемся в особняк. И запомни: это ничего не меняет. Ты всё еще приблуда. А я всё еще тот, кто хочет, чтобы тебя здесь не было.

Но он не ушел. Он сел обратно в кресло в углу, погружаясь в тень.

«Прием был веселый»

После возвращения из больницы Артём будто стер ту ночь из памяти. В особняке он вел себя так, словно я — назойливое насекомое, которое он случайно не раздавил и теперь об этом жалеет.

Швы на плече тянули кожу, а нога при каждом шаге отзывалась тупой болью, но я отказывалась показывать слабость. Я ходила сама, вцепившись пальцами в перила, когда никто не видел.
Утром я зашла в ванную и замерла. Моя косметичка была вывернута в раковину.

Любимые духи — единственный подарок отца до того, как он сошел с ума — были разбиты. Стеклянное месиво вперемешку с разлитой тоналкой пахло так сладко и удушающе, что меня замутило. На зеркале помадой было выведено одно слово: «УБИРАЙСЯ».

Я вытерла зеркало рукавом, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

В столовой Артём сидел один, лениво листая ленту в телефоне. Перед ним стоял кофе, от которого шел пар. Он даже не поднял головы, когда я вошла, прихрамывая сильнее, чем обычно.

— Тебе идет этот запах, Волкова, — бросил он, не глядя на меня. — Запах дешевой шлюхи и разбитых надежд. Совпадает с твоим внутренним миром.

— Это были духи моего отца, Громов, — я подошла к столу, опираясь руками на край. — Ты не просто подонок, ты — мелкий воришка, который воюет с женскими вещами. Это всё, на что у тебя хватает смелости?

Он медленно отложил телефон и поднял на меня взгляд. В нем не было ни капли раскаяния — только ледяное превосходство.

— Твой отец — никчемный алкаш, который избивал тебя до крови. Я сделал тебе одолжение, избавив от этого запаха. Скажи «спасибо», что я не выбросил вместе с духами и тебя.

Я не выдержала. Схватила его чашку с кофе и выплеснула прямо ему на светлую рубашку.
Артём вскочил, стряхивая капли, его лицо мгновенно исказилось от ярости. Он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до опасного минимума, и перехватил мою руку, сжимая запястье прямо поверх свежего бинта.

— Ты совсем страх потеряла? — прошипел он. — Думаешь, раз ты вся в швах, я тебя не трону? Ты здесь никто. Приживалка. И если я захочу, ты будешь вылизывать эту рубашку языком.

— Попробуй, — я смотрела ему прямо в глаза, хотя от боли в запястье темнело в глазах. — Тресни меня. Покажи всем, какой ты «герой». Виктор как раз за дверью.

Он дернул меня на себя, так что я уткнулась носом в его мокрую от кофе грудь.

— Отец видит то, что я хочу, чтобы он видел. Для него ты — проблемный подросток с суицидальными наклонностями, который портит жизнь его новой жене. А я — любящий сын, который пытается тебе помочь.

Он оттолкнул меня так резко, что я едва не упала, ударившись больным бедром об угол стола.

— Завтра у нас прием. Приедут партнеры отца. Если ты появишься там в своих драных кедах или откроешь рот — я сделаю так, что твоя мать узнает, откуда на самом деле взялись шрамы на твоих руках. Я скажу ей, что ты сама это делаешь, чтобы привлечь внимание. Как думаешь, кому она поверит? Мне или «нестабильной» дочери?

Я стояла в пустой столовой, слушая, как его шаги затихают в коридоре. Он бил под дых. Он знал, что мама — моё единственное слабое место.
Вечером ко мне заглянула Карина. Она выглядела растерянной.

— Даш... Артём сказал, что ты разбила свои вещи в приступе гнева. Он очень просил меня присмотреть за тобой. Сказал, что ты... опасна для самой себя.

— И ты, конечно, веришь ему, — я отвернулась к окну.

— Я не знаю, кому верить! — воскликнула она. — Он выглядит искренне обеспокоенным. Даша, может, тебе правда нужно поговорить с врачом? Просто чтобы успокоиться...

Я поняла: он методично изолирует меня. Он превращает мою жизнь в особняке в одиночную камеру, где стены пропитаны ложью.

Вечер приема превратил особняк в декорацию к дорогому фильму. Всюду были цветы, официанты с шампанским и люди, чьи улыбки стоили дороже, чем весь мой прежний район.

Мать сияла в бриллиантах от Виктора, а Карина, как всегда безупречная, кружила среди гостей. Артём стоял у бара в идеально сидящем черном костюме. Он выглядел как принц, но я знала, что под этим дорогим пиджаком бьется сердце хищника. Он изредка бросал на лестницу короткие взгляды, ожидая моего появления. Он был уверен, что запугал меня.

Но я не собиралась прятаться.

Я выбрала самое открытое платье из тех, что купила Карина — жемчужно-серое, на тонких бретелях, с глубоким вырезом на спине. И самое главное — я не надела к нему ни пиджака, ни накидки. Я сняла все бинты.

Мои руки, исчерченные старыми шрамами и еще свежими следами от порезов зеркалом, были выставлены напоказ. Я лишь слегка припудрила самые яркие гематомы, чтобы они не выглядели как свежие раны, но фактура кожи, эти рваные полосы — свидетельства моей личной войны — были видны каждому.

Я начала спускаться по лестнице медленно, чеканя каждый шаг, несмотря на ноющую боль в ноге.

Шум в зале начал затихать, как только первые гости заметили меня. Шепотки поползли по рядам, как змеи в траве.

— О боже, что это у неё на руках?

— Это та самая дочь Елены? Кашмар...

Я видела, как побледнела мать. Видела, как Виктор нахмурился, пытаясь сохранить лицо перед партнерами. Но больше всего меня интересовала реакция Артёма.

Он застыл с бокалом виски в руке. Его глаза расширились, а челюсть напряглась так, что стали видны желваки. Он понял: я выставила его «заботу» и его угрозы на всеобщее обозрение.
Я подошла к нему первой.

— Чудесный вечер, не правда ли, «братец»? — я улыбнулась самой ядовитой из своих улыбок. — Ты так беспокоился о моем состоянии, что я решила: скрывать правду от твоих друзей было бы нечестно.

К нам тут же подошла одна из светских дам, не скрывая любопытства.

— Милочка, что с вашими ручками? Это... это авария?

Я перевела взгляд на Артёма. Он смотрел на меня так, будто хотел испепелить на месте. В его глазах читалось: «Я убью тебя за это».

— Можно и так сказать, — ответила я, поглаживая шрам на левом запястье. — В этом доме иногда бывает слишком много «острого» стекла и... неожиданных падений. Артём как раз был рядом, когда это случилось. Он так сильно «помогал» мне, что я до сих пор чувствую его поддержку.

«Большая ошибка»

Пять часов. Этого хватит, чтобы стереть мою мать в порошок, если верить Артёму. Я стояла на террасе, обдумывая его слова, и холод пробирал до костей. Ярость и ненависть затуманивали разум, но в глубине души я знала: Артём не блефует. Он способен на это.

Но уйти? Просто так сбежать, оставив его победителем? Забыть о Карине, которую он только что втоптал в грязь? Позволить ему и дальше издеваться над всеми? Это было бы предательством себя, предательством той Даши, которая выжила в ту ночь на кухонном полу.

Я посмотрела на свои шрамы. Это была не просто карта страданий. Это был мой боевой устав.
Я вернулась в дом. Музыка все еще играла, но теперь она казалась мне насмешкой. Мать и Виктор смеялись в гостиной. Карина, наверное, плакала у себя в комнате. А Артём... он сейчас, должно быть, чувствовал себя на вершине мира.

«Ненависть», — прошептала я. — «Ты не сломаешь меня, Громов. Ты только сделаешь меня сильнее».

Я решила действовать. Не напрямую, не сбегать. А использовать его же оружие. Ложь, подставы, скрытые удары.

Я поднялась по лестнице, игнорируя боль в ноге и плече. Мои шаги были твердыми. Цель — кабинет Виктора. Не для того, чтобы найти компромат на Артёма. Нет, его грязное белье, скорее всего, хранилось под семью замками. Но я знала одно: Артём был одержим контролем, одержим своим «идеальным» образом в глазах отца. А еще он был импульсивен. И часто оставлял следы.

Я проскользнула в кабинет, который располагался в глубине коридора, подальше от гостиной. Дверь была приоткрыта. Внутри царил идеальный порядок, на огромном рабочем столе лежал ноутбук, рядом — стопка документов, которые Виктор, очевидно, оставил на утро.

Мой взгляд упал на ключницу, висевшую на стене. На ней висел один-единственный ключ с брелком в виде маленькой гоночной машины. Ключ от гаража. Артём не был бы собой, если бы не держал какую-то личную «реликвию» прямо под носом у отца.

Мои пальцы задрожали, когда я сняла ключ. Что именно я собиралась делать? Я не знала. Но у меня было пять часов, и я не собиралась сдаваться.

Я тихонько вышла из кабинета, заперев за собой дверь. Адреналин бурлил в крови, вытесняя боль. Я прокралась по коридору, мимо двери спальни Виктора и матери, и спустилась на первый этаж.
Черный ход. Гараж. Его святилище.

Когда я открыла дверь гаража, внутри было темно и пахло бензином. Я нащупала выключатель. В свете ламп передо мной предстал автопарк, который стоил целое состояние. Но моё внимание привлек только один автомобиль — тот самый матовый «Мерседес» Артёма, который был для него больше, чем просто машина. Это было его эго, его гордость, его статус.

«Ты угрожаешь моей матери? Ты ломаешь Карину? Ты думаешь, я опущу руки?» — пронеслось в моей голове.

Мои глаза шарили по полкам. Инструменты, тряпки, канистры... Я увидела емкость с каким-то густым, маслянистым составом. Тормозная жидкость.

Я вспомнила, как Артём постоянно возился с тормозами, настраивая их на «максимально агрессивную езду».

Медленно, дрожащими руками, я взяла эту емкость. Я не собиралась выводить его машину из строя навсегда. Я не хотела, чтобы он разбился. Но я хотела, чтобы он проиграл. Проиграл так, чтобы его репутация была уничтожена, чтобы его отец увидел, какой он на самом деле безответственный и самовлюбленный.

Мои пальцы разжали крышку. Густая, темная жидкость пахла едко.

Я нежно опустилась к колесам. Мои руки с трудом удерживали емкость.

Я сделала это. Я открыла крышку бачка с тормозной жидкостью и... просто добавила туда небольшое количество той самой жидкости, что была у меня в руках. Я не знала, что именно произойдет, но знала одно: даже небольшая примесь неправильной жидкости в тормозной системе могла привести к непредсказуемым последствиям на высоких скоростях. Тормоза либо начнут клинить, либо станут ватными, либо вообще откажут. На заезде это обернется катастрофой. И не для Артёма, а для его статуса «непобедимого».

Когда я вышла из гаража, моё сердце колотилось как сумасшедшее. Руки дрожали так сильно, что я едва смогла повесить ключ обратно на ключницу.

Я вернулась в свою комнату. До рассвета оставалось два часа. Я легла на кровать, не смывая макияжа, и уставилась в потолок. В голове крутилась только одна мысль: «Я не уехала. Я не сломалась. Я дала ему бой».
Теперь оставалось ждать. И смотреть, как этот карточный домик, построенный на его высокомерии, рухнет. А потом... потом будет новый день.

Рассвет забрезжил за окном серой, холодной полосой. Я не сомкнула глаз ни на минуту. Пять часов истекли. Артём ждал, что я исчезну, как побитая собака, но вместо этого я спустилась на кухню.

Я налила себе ледяной воды, когда услышала шаги. Тяжелые, уверенные. Артём вошел в кухню уже полностью одетый — в гоночной куртке, с ключами от «Мерседеса» в руках. Он замер, увидев меня. Его взгляд прошелся по моему лицу, по платью, которое я так и не сняла, и остановился на моих руках.

— Ты еще здесь, — его голос был тихим, но в нем вибрировала ярость. — Я ясно выразился ночью, Волкова. Ты выбрала уничтожение своей матери?

— Я выбрала остаться, — я сделала глоток, глядя на него поверх стакана. — И я не думаю, что ты сегодня в том положении, чтобы кому-то угрожать. У тебя ведь сегодня важный заезд, да? Реванш?

Артём прищурился. Что-то в моем тоне заставило его напрячься.

— Откуда ты...

— Слухами земля полнится. Просто будь осторожен на поворотах, Громов. Говорят, на рассвете дорога бывает слишком скользкой. Даже для таких «профи», как ты.

Он подошел ко мне вплотную, вырывая стакан из моих рук и с грохотом ставя его на стол.

— Ты что-то задумала, приблуда? Думаешь, пара твоих жалких фокусов меня остановит?

— Я ничего не задумывала. Я просто предупреждаю: самоуверенность часто приводит к отказу системы.

Он зло усмехнулся, толкнув меня плечом, и вышел из дома. Я услышала, как взревел мотор его «Мерседеса». Звук был тяжелым, агрессивным. Он поехал на трек.

«Наказание за ошибку»

Через два часа в особняке раздался телефонный звонок. Виктор, который как раз спускался к завтраку, поднял трубку. Я стояла в тени коридора, затаив дыхание.

— Что?! Как это случилось? — голос Виктора сорвался на крик. — Он цел? Где он?!

Мать выбежала из спальни, Карина замерла на лестнице.

— Виктор, что случилось? — прошептала мама.

— Артём... — Виктор выглядел постаревшим на десять лет. — На заезде у него отказали тормоза. Он влетел в ограждение на огромной скорости. Машина в хлам. Его везут в ту же клинику, где была Даша.

Карина вскрикнула и осела на ступеньки. Мать бросилась к Виктору. А я... я чувствовала, как внутри меня что-то обрывается. Я не хотела, чтобы он разбился. Я хотела, чтобы он проиграл. Но реальность оказалась жестче.

Мы поехали в больницу. В коридоре стояла гнетущая тишина. Виктор метался из угла в угол. Через час вышел врач.

— Жизни ничего не угрожает. Сломаны ребра, сильное сотрясение и вывих плеча. Ему повезло — системы безопасности сработали, но тормозная система... она просто перестала слушаться в самый ответственный момент.
Когда Виктора пустили в палату, я осталась в коридоре. Но через десять минут он вышел, выглядя крайне озадаченным.

— Даша, он просит зайти тебя. Только тебя.

Я вошла в палату. Артём лежал на высокой подушке, обмотанный бинтами. Его лицо было в ссадинах, правый глаз заплыл, но левый... левый горел тем самым адским огнем.

Как только дверь закрылась, он прохрипел:

— Подойди сюда.

Я подошла к кровати. Он схватил меня за край худи здоровой рукой, притягивая к себе.

— Ты... — его дыхание было тяжелым, пахло лекарствами. — Это была ты. Жидкость в бачке. Я почувствовал это на третьем круге. Тормоза стали как вата.

— У тебя нет доказательств, Громов, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза. — Ты сам механик. Плохо проверил машину перед стартом. Халатность. Твой отец очень разочарован. Он думал, ты профессионал, а ты чуть не убил себя и не опозорил его фамилию из-за собственной невнимательности.

Он сжал ткань еще сильнее, костяшки его пальцев побелели.

— Ты чуть не убила меня, сумасшедшая дрянь.

— Я дала тебе то, чем ты пугал меня. Реальность. Ты хотел, чтобы я исчезла? Теперь ты прикован к постели, а я буду ходить по этому дому. И каждый раз, когда ты будешь чувствовать боль в ребрах, ты будешь вспоминать, что «приблуда» умеет кусаться.

Артём вдруг отпустил мою одежду и хрипло рассмеялся, закашлявшись от боли.

— Знаешь, что самое смешное, Волкова? Отец приказал, чтобы за мной кто-то присматривал дома, пока я не встану на ноги. Карина в истерике, она не может на меня смотреть. Мачеха занята салонами.

Он посмотрел на меня с такой ненавистью, которая граничила с диким восторгом:

— Угадай, на кого он возложил эту почетную обязанность? Ты будешь моей сиделкой ближайшие три недели. Мы будем заперты в одной комнате, Даша. И я обещаю... эти три недели станут для тебя персональным адом. Ты сама подашь мне тот ключ на девятнадцать, чтобы я закончил начатое.

Моё сердце пропустило удар. Это была не победа. Это была ловушка, в которую мы попали оба.
Дом превратился в клетку, где прутья были сделаны из его приказов и моей вины. Виктор был непреклонен: «Даша, ты единственная, кто достаточно дисциплинирован и не падает в обморок от вида крови, в отличие от Карины. Помоги ему, это поможет вам сблизиться как брату и сестре».

Сблизиться? Это было всё равно что запереть в одной комнате спичку и бочку с порохом.

Артёма перевезли в его крыло — огромное пространство, обставленное темным деревом и кожей, которое теперь пахло антисептиками. Он лежал на кровати, бледный, с тугой повязкой на ребрах, но его язык оставался таким же острым, как осколки зеркала.

— Воды, Волкова, — бросил он, не открывая глаз.
Я подала ему стакан. Он отпил глоток и тут же выплеснул его мне под ноги.

— Слишком теплая. Принеси изо льда. И поживее, моя нога сама себя не вылечит.

Я стиснула зубы. Моя собственная лодыжка всё еще ныла, а плечо горело под пластырем, но я развернулась и пошла за льдом.

Весь день прошел в режиме «подай-принеси».

— Подушку поправь.

Я поправила

— Нет, выше.

Я подняла еще выше

— Еще выше.

Я подняла еще выше

— Ты что, специально пихаешь её мне под сломанные ребра?

— та твою мать, хватит уже как ребенок — возмущенно возразила я

— делай что говорю — произносит он и я выравниваюсь

— Свет слишком яркий, задерни шторы.

Я завернула шторы как он сказал
— Теперь темно, открой одну.

Я открыла одну и пошла к выходу

— Книгу принеси. — кинул он мне в след

— а книга тебе зачем? — повернулась я к нему

— читать буду

Я закатила глаза и подала с полки ему книгу

— Не эту, из кабинета отца.

— да чтоб тебя.... — я пошла в кабинет его отца и принесла ему книжку

— Принеси телефон.

— Он? — я кивнула на тумбочку.

— Я сказал принеси, — медленно повторил он.

Я молча подошла и подала.

— Разблокируй.

— Зачем?

— Затем, что мне скучно, — его взгляд был холоден. — А тебе полезно.

— Листай.

— Слушай, у тебя руки целы, можешь сам полистать.

— Я сказал — листай, — резко перебил он. Я присела на кровать рядом с ним и начала перелистывать ленту.

— Зайди в чат с Кариной.

Я даже спрашивать не стала. Зачем?

— Пиши.

— Что?

— Дорогая, скоро я поправлюсь, и мы продолжим эту страстную ночь.

Я облизнула губы и не удержалась:

— Ты придурок.

— Нет, — кивнул он и спокойно добавил: — А ты именно это напишешь.

Я резко отложила телефон.

— Я не буду этого делать!

— Будешь, — холодно сказал он. — Иначе ты просто не поймешь, что такое мое терпение.

Я молча вздохнула. Его глаза блестели от удовольствия, что он меня контролирует.

— Принеси чай. И быстро, — добавил он после паузы.

«Потеря контроля»

Тишина особняка Громовых никогда не была мирной. Она не убаюкивала — она давила на барабанные перепонки, словно толща воды на глубине. В этом доме у каждого вздоха было двойное дно, а за безупречными фасадами стен прятались тени, которые оживали только после полуночи.

Прошло пять дней с тех пор, как Артёма привезли из больницы. Пять дней моего персонального ада, где я была одновременно сиделкой, надзирателем и мишенью. Моё тело сдавало позиции: лодыжка пульсировала тупой болью, плечо, на которое он опирался при ходьбе, горело, а пальцы... пальцы жили своей жизнью, периодически вздрагивая от фантомных судорог, будто пытаясь ухватиться за ускользающий ритм танца. Но я не позволяла себе сесть. Присесть означало проявить слабость. А перед Громовым-младшим это было равносильно смерти.

В одиннадцать вечера, когда я расставляла лекарства на его тумбочке, стараясь не звенеть стеклом, дверь спальни медленно, со стоном, отворилась.

На пороге стояла Карина.

Она выглядела как призрак из прошлой жизни. Исчезла та восторженная девочка в пудровых тонах, которая еще недавно захлебывалась в восторге от моих движений в зале. На ней был шелковый халат цвета грозового неба, который делал её кожу мертвенно-бледной. Глаза опухли от долгих, тихих слез, которые она привыкла проливать в одиночестве, чтобы не портить статус «идеальной невесты».

Она замерла, и в её взгляде я прочитала приговор. Я стояла слишком близко к кровати Артёма — я поправляла край его одеяла, а он, полуобнаженный, с тугими бинтами, перетягивающими ребра, смотрел на меня. Это был тот самый взгляд, от которого у меня холодело в животе: нечитаемый, темный, жадный.

— Я не помешала... идиллии? — её голос треснул, как тонкий лед.

Артём даже не шелохнулся. Он медленно, с вызывающей ленцой, перевел взгляд на Карину. Его лицо мгновенно застыло, приняв маску ледяного безразличия.

— Ты никогда не мешаешь, Карина. Но разве принцессам не положено спать в это время? Твои синяки под глазами скоро не замажет ни один консилер.

Карина проигнорировала удар. Она вошла в комнату, и воздух между нами стал вязким, как сироп. Её взгляд упал на мои руки — исцарапанные, сухие, с пятнами антисептика под ногтями. Руки, которыми я только что касалась плеча её мужчины.

— Даша, ты можешь идти, — отчеканила она. В этом тоне не было ни капли прежней доброты. Только попытка выдворить чужака со своей территории.

Я уже сделала шаг к двери, готовая сбежать в спасительную темноту коридора, но голос Артёма пригвоздил меня к месту:

— Нет. Останься. Мне нужно сменить повязку через десять минут, а у Карины, как мы все знаем, слишком тонкая душевная организация для вида швов.

Карина вспыхнула, и этот румянец был болезненным. Она подошла вплотную, втиснувшись между мной и кроватью.

— Я справлюсь, Артём! Я твоя невеста. Это моё место, моё право — заботиться о тебе. А не этой...
— «Эта» справляется лучше, — жестоко отрезал он, даже не глядя на неё. — У неё рука не дрожит, когда нужно промывать рану. Она не охает и не отворачивается. Она знает цену боли, Карина. А ты в прошлый раз едва не рухнула в обморок от вида обычного синяка.

— Это потому что мне больно за тебя! — сорвалась она на крик, и слезы снова покатились по её щекам. — Тебе кажется, что она сильная? Она просто кусок камня! Робот, который делает то, что приказал Виктор! А я... я люблю тебя!
Артём издал короткий, сухой смешок, который был страшнее любого крика.

— Любовь — это очень удобная ширма для собственной бесполезности, Карина.

Я стояла у окна, чувствуя себя лишней, декорацией в их разрушающемся спектакле. Но слова Артёма резали меня не меньше. Он методично уничтожал её, вырывая с корнем остатки её уверенности, и в глазах Карины, направленных на меня, я увидела, как рождается нечто первобытное. Это была не обида на жениха. Это была ревность. Дикая, иррациональная ревность к той близости, которую мы делили с Артёмом в тишине этой комнаты — близости шрамов, секретов и взаимного презрения.

— Почему она всё еще в твоем крыле? — Карина повернулась ко мне, её губы дрожали. — Почему ты не позовешь горничную? Маша сделала бы всё. Но нет, тебе нужна Даша. Круглосуточно. Почему, Артём? Скажи мне!

— Потому что она пахнет не духами за тысячу долларов, Карина, — Артём наконец посмотрел на неё, и в его глазах блеснула опасная искра. — Она пахнет железом, дорожной пылью и старым залом. Мне так... привычнее. Она настоящая. А ты — всего лишь красивая обертка.

Карина посмотрела на меня так, будто увидела монстра.

— Ты его опоила, да? — прошептала она. — Своими танцами, своими вечными травмами... Ты пришла в наш дом и забрала всё. Сначала папу Витю, теперь его. Ты — паразит, Даша. Артём прав. Ты присосалась к нам и пьешь нашу жизнь.

— Карина, перестань... — я попыталась сделать шаг к ней, но она отшатнулась, вскинув руки.

— Не смей ко мне прикасаться! — взвизгнула она. — Я видела, как ты на него смотришь! Я видела, как ты замираешь, когда он касается твоего плеча. Ты хочешь стать Громовой? Ты хочешь занять моё место на этой кровати?

— Твое место — в кондитерской, выбирая торт для свадьбы, которой никогда не будет, если ты не прекратишь эту истерику, — голос Артёма ударил, как хлыст. — Уходи. Ты утомляешь меня сильнее, чем мои переломы.

Карина застыла. Время будто остановилось. Она ждала, что он рассмеется, скажет, что это злая шутка. Но Артём уже отвернулся, глядя на ночных мотыльков, бьющихся о стекло лампы. Тогда она перевела взгляд на меня. В нем была такая чистая, концентрированная ненависть, от которой волосы зашевелились на затылке.

— Ты пожалеешь об этом, — тихо, почти неразличимо сказала она. — Вы оба пожалеете.

Она вылетела из комнаты, и звук захлопнувшейся двери эхом разнесся по всему этажу.

Я осталась стоять у стены. Колени подкашивались, во рту пересохло.

— Зачем? — спросила я, глядя в его затылок. — Зачем ты так с ней? Она ведь правда отдала бы за тебя жизнь.