Стенная бабушка

Глава 1

Я просыпаюсь от того, что кто-то водит пальцем по моему позвоночнику. Медленно, лениво, как по клавишам пианино. Не открывая глаз, я накрываю чужую руку своей и чувствую знакомую шершавость ладони. Илья всегда забывает пользоваться кремом.

— Ты издеваешься, — бормочу я в подушку. — Семь утра. У меня выходной.

— У тебя никогда не бывает выходных, — его голос низкий, с хрипотцой. Он придвигается ближе, и я чувствую тепло его тела. — А у меня смена через два часа. Мы теряем время.

Я переворачиваюсь, смотрю на него. Три года брака, а я до сих пор удивляюсь, как он здесь оказался. Светлые волосы отросли, падают на глаза. Шрам на ноге — от той самой твари, от Мириной руки — давно зажил, но иногда, когда мы занимаемся любовью, я провожу по нему губами, и он вздрагивает.

— Ты невыносим, — говорю я.

— Знаю.

Он целует меня, и я забываю, что собиралась ворчать. Его пальцы скользят по моей шее, спускаются ниже, и я выгибаюсь навстречу, потому что тело помнит то, что разум пытается вытеснить. Илья — единственный человек, перед которым я позволяю себе быть слабой. Единственный, кто видел меня в ванной, среди осколков зеркала, с криком, застрявшим в горле.

Он единственный знает, что я ношу на шее.

Кулон. Маленький, серебряный, на тонкой цепочке. Я никогда не снимаю его. Даже в душе. Даже когда сплю. Внутри — осколок зеркала из квартиры 66. Тот самый, который пришел в конверте. Тот, в котором моё отражение улыбалось не моей улыбкой.

— Мира мне поможет, — сказала я тогда Илье, сжимая кулон.

Я не шутила.

Мы расписались через полгода после Журавликов. Свадьба была тихой — загс, два свидетеля, Ленка с Катькой, которые так и не узнали правду. Илья настоял на том, чтобы взять мою фамилию. «У тебя она красивее», — сказал он, но я знала настоящую причину. Илья Штерн звучит лучше, чем Илья Безымянный. А паспорта у него, официально, никогда не было. Он был «человеком без прошлого» — курьером, который вошел в квартиру 66 и перестал существовать для внешнего мира.

Я восстановила его документы. Через знакомых, через взятки, через старые связи профессора Эрдавича — точнее, через то, что от него осталось. Никто в университете его не помнил. Никто не знал, куда он исчез. Но я нашла старую фотографию в архиве — он с Мирой, еще маленькой, на фоне елки. И я поняла: Валдис Эрдавич не призрак. Он просто… стер себя. Чтобы не вести больше никого в Журавлики.

Я не простила его. Но я поняла.

Илья — сажает меня к себе на колени, обнимает за талию, утыкается носом в плечо. Я провожу пальцами по его руке, останавливаюсь на запястье, где тонкая нить — оберег, который я завязала ему в первую ночь после Журавликов. Он до сих пор его носит.

— Ты счастлива? — спрашивает он тихо.

— А ты?

— Я боюсь. — Он поднимает голову, смотрит мне в глаза. — Мне каждую ночь снится, что ты осталась там. А я выскочил один. И не могу вернуться. Дверь не открывается. А ты стоишь у окна и смотришь на меня. Не злая. Не плачешь. Просто… смотришь.

— Это сон, — говорю я, хотя знаю, что сны иногда бывают дверями. — Я здесь. Я с тобой.

— Знаю. — Он целует меня в висок. — Поэтому я и боюсь. Потому что если ты здесь — значит, там, в Журавликах, кто-то остался вместо тебя. И этот кто-то, может быть, захочет поменяться местами.

Я молчу. Потому что он прав.

Я не знаю, кто смотрит на меня из кулона по ночам. Я не знаю, моя ли улыбка отражается в осколке, когда я ложусь спать. Я не знаю, сплю ли я вообще или просто… делю тело с кем-то, кто ждал тридцать лет.

Но я знаю одно: Мира помогла мне выйти. Она могла забрать меня. Она не стала. Она прислала осколок и приглашение. И я приняла его. Не словами — делом. Я ношу её на шее. Я слушаю её шепот, когда остаюсь одна. Я вижу её сны — холодные, сырые, пахнущие торфом.

Мы заключили сделку. Я не знаю, на каких условиях. Но она до сих пор не потребовала платы.

Звонок телефона разрывает тишину. Я тянусь к тумбочке, Илья нехотя отпускает меня. На экране — «Павел Геннадьевич, редактор». Я принимаю вызов.

— Эва, — голос его звучит странно. Обычно Павел Геннадьевич — человек энергичный, даже агрессивный, его звонки всегда начинаются с «Слушай сюда!» и заканчиваются «Текст на стол через два часа!». Но сегодня он говорит тихо. Словно боится, что его услышат.

— Павел Геннадьевич, доброе утро.

— Забудь про область. Забудь про ту историю с детским домом. Есть дело в центре.

Я сажусь прямее. Илья настораживается, кладет руку мне на поясницу.

— Особняк Заозерских. Слышала?

Я киваю, хотя он не видит. Заозерские — старая фамилия, лесопромышленники еще с позапрошлого века. Их особняк в центре города — памятник архитектуры, деревянное кружево, резные наличники, башни с флюгерами. Дом, который помнит царя, революцию, войну и лихие девяностые. Сейчас он стоит пустой — наследники не могут поделить, суды длятся годами.

— Там за три года пропало четверо детей, — продолжает редактор. — Возраст от семи до десяти. Все — гости на детских праздниках. Приходят на день рождения, играют в прятки, а потом их не могут найти. Полиция обыскивает особняк сверху донизу — и ничего. Через неделю объявляется тело. В парке. В пруду. В подвале соседнего дома.

Я беру блокнот, начинаю записывать. Пальцы привычно держат ручку и пишут.

— Спишут на педофила-гастролера, — говорит Павел Геннадьевич. — Я, знаешь ли, не в восторге от этой версии. Но… — он замолкает, и я слышу, как он щелкает зажигалкой. Павел бросил курить пять лет назад. — Вчера я разговаривал с матерью последней пропавшей. Девочка, восемь лет, Алиса. Исчезла на дне рождения одноклассницы в особняке. Так вот, мать говорит, что за неделю до этого Алиса начала разговаривать со стеной у себя в комнате. Говорила, что там «бабушка». Бабушка обещала показать ей самую лучшую игрушку, если Алиса придет к ней в гости. Мать списала на воображение. Детские фантазии.

Я чувствую, как холодок бежит по позвоночнику. Стена. Разговоры со стеной. Вспоминаю дневник Аглаи: «Слышу шаги в стене». «Сосед снизу стучит по батареям».