Сто имён одной воровки. Часть I

Пролог

Пожалуй, по-настоящему война пришла в Вертвейл лишь на четвёртый месяц от того славного дня, когда великий король Огиделий III своим высочайшим указом объявил Калантийскую Республику «средоточием всей возможной мерзости», Верховный Конгресс Республики — «сборищем ублюдков, негодяев и еретиков», а правящего консула — «гнусным исчадием подземного мира, подлинным врагом веры и тираном простого народа». Не подумайте неправильно, конечно же, с самых первых дней город, впрочем как и всё королевство, захлестнула волна ликования и предвкушения скорого триумфа. Повсюду реяли флаги, горожане с невиданным усердием украшали свои дома, лавки, одежды, — да даже лошадиную упряжь — лентами голубого, оранжевого и белого цветов, женщины вышивали, на чём только не придётся, королевский герб — коронованного могучего льворла, с зажатыми в передних лапах мечом и щитом, — кружки в трактирах лопались от бесконечных здравниц за короля и его долгое правление, а уж когда по улицам торжественным маршем прошёл Третий Гвардейский конный корпус, прозванный в народе Крылатым отрядом… Можно было подумать, что весь город высыпал на улицы! Люди, силясь хоть краем глаза увидеть бравых гвардейцев с их позолоченными крыльями на шлемах, забирались на плечи друг друга, на хлипкие балконы и черепичные крыши, а стоявший на главной площади памятник королю Оромундусу II зеваки облепили столь плотно, что нельзя было рассмотреть ни парадный мундир бравого короля-генерала, ни богатое убранство его боевого коня, и даже на острой зубчатой короне, водружённой на его голову, умудрилось устроиться несколько самых смелых мальчишек.

Но время шло, и война шла, и её смердящее железом и пеплом дыхание всё сильнее опаляло Вертвейл. Тот одухотворённый порыв, соединивший сердца горожан в самом её начале, постепенно угасал и уступал место тревожно-нетерпеливому ожиданию победы, а то и плохо скрываемому недовольству и возмущению.

Стоявший ранее в городе пехотный полк отбыл на поля сражений почти в полном составе, но опустевшие казармы вскоре стали занимать свежие рекруты, по большей части мужики из глухих далёких деревень, да всякий сброд из Портамера и Вонтшура, не успевший укрыться от королевских рекрутёров, либо не имевший денег, связей и ума для того, чтобы справить необходимые документы, освобождавшие от армейской службы. Публика эта — по большей части невежественная и жестокая — не особо жаловала своих командиров, молоденьких офицеров, недавних выпускников столичной Военной Академии. Те, конечно, старались держать рекрутов в узде, да вот только эти юнцы, не знавшие ничего, кроме сытой жизни в поместьях своих родителей да светских раутов в Виллакорне, мало что могли сделать против суровых мужиков, всякого в жизни повидавших.

Не проходило ни дня, чтобы какой-нибудь рекрут на тренировке не покалечил, а то и насмерть не зарубил бы себя или товарища алебардой или саблей. Получившие арбалеты новоиспеченные солдаты вовсю упражнялись в стрельбе по живым мишеням — крысам, голубям и кошкам, а однажды пара незадачливых стрелков, раздобывших где-то бурдюк огненной воды и упившихся до совсем скотского состояния, сбежала в город и несколько дней пряталась там от разыскивавших их офицеров, убив за это время несколько человек. В назидание остальным рекрутам злодеев после поимки повесили прямо перед казармами — да только что с того вдове получившего арбалетный болт в живот ремесленника или убитым горем родителям шестилетней девочки, расстрелянной с какой-то особой, почти звериной жестокостью? Хорошо хоть, что чарострельного оружия рекрутам не выдавали — аркебуз-то может и хватало, да и круглых свинцовых пуль было в избытке, а вот магических зарядов не доставало даже воюющей армии, что уж говорить о резервных частях. И чем больше времени проходило, тем больше в Вертвейле говорили о всяческих зверствах, творимых рекрутами — мол, они избивали местных мужиков, грабили зазевавшихся горожан и насиловали едва ли не всех девиц от мала до велика, попадавшихся им на пути. Торговцы вешали на двери своих лавок тяжёлые засовы, особо зажиточные купцы и ремесленники нанимали личную стражу, простые мужики носили на поясах мясницкие ножи и плотницкие молотки. Многие же из местных благородных господ отбыли ещё в самом начале войны: кто в свои загородные поместья, а кто и куда подальше от Вертвейла.

Сам Вертвейл почти не пострадал от рекрутской повинности, но среди горожан ходили жуткие слухи о том, что из многих деревень в округе в армию забирали едва ли не всех мужчин, способных удержать в руках оружие. Так ли это было или нет никто точно не знал, да вот только некоторые из возделанных полей по осени так и не убрали, и на них под моросящими осенними дождями тоскливо гнила пшеница, рожь и ячмень. День ото дня всё больше пустел городской рынок, ранее шумный и оживлённый, со множеством деревянных лотков, заваленных свежими овощами и травами, с висящими на крюках под полотняными навесами свиными и телячьими тушами, от которых мясники отрубали нужные куски угрожающего вида тесаками, и с телегами, с которых фермеры продавали яйца, сыры и тушки поутру забитых цыплят и кроликов. Хлеба в пекарнях готовили всё меньше, а в некоторых в тесто добавляли жмых, древесную кору и даже опилки. Выбор продуктов на рынке с каждым днем становился все скуднее, а цены — выше, и теперь за синюю, жилистую тушку курицы, снёсшую за свою долгую жизнь не одну сотню яиц, просили столько же, сколько раньше брали за жирного, откормленного молодого цыпленка. Тут и там всё чаще слышалось страшное слово «голод», и горожане с ужасом думали о том, как им пережить предстоящую зиму. Местные мужики мастерили снасти и надеялись прожить охотой да рыбалкой, вот только упорно ходили слухи о том, что ближайшие леса полны дезертиров, ушедших с полей сражения с чарострельным оружием, так что, кто на кого будет охотиться было большим вопросом.

Ко всему прочему, поскольку Вертвейл был ближайшим к границе королевства крупным городом, именно сюда свозили солдат, получивших ранения в боях. Больница святого Фиделия переполнилась ранеными и умирающими ещё в первый месяц, и градоначальник — благородный господин Маверий — повелел отдать под нужды армейских лекарей здание торгового представительства Калантийской республики, по понятным причинам ныне пустовавшее. К четвёртому месяцу войны под лечебницы отдали и здание городской школы, и полусгнивший двухэтажный дом на Стекольной улице, где обычно жили работники стеклодувной мануфактуры, и помещение единственного городского театра. Директор театра, пожилой согбенный мужчина с козлиной бородкой и глазами навыкате, вяло пытался протестовать, но градоначальник быстро, буквально парой слов осадил его, и господин директор сдал ему ключи от театра и отбыл в свой небольшой домик рядом с Рыночной площадью. Кто-то говорил, что ему пригрозили позорным столбом и лишением имущества, а кто-то припоминал, что господин директор, ставивший когда-то спектакли при дворе короля в Виллакорне, не по собственной воле приехал в Вертвейл, а был сюда сослан за то, что позволил себе некие вольности при постановке исторической пьесы, и по той причине любое его противодействие городским властям могло быть истолковано как самое настоящее предательство и измена. Что бы там ни было, да только здание театра в один день превратилось в лазарет, а актёрам, желавшим получать хоть какое-то жалование, предложили остаться в его стенах и помогать лекарям выхаживать солдат.

Глава I. Актёры и представления. Часть I

На площади у церкви святого страстотерпца Петреллия, что в портовом районе нижней части славного города Портамера, собралась толпа. Были здесь в основном тучные торговки в замаранных передниках поверх тёмных юбок, мужики из порта — грузчики да вязальщики снастей, подозрительного вида юнцы, наверняка прятавшие кинжалы в замусоленных рукавах рубах, нищенствующие старики да десяток оборванных пацанят, сновавших в толпе и то и дело отхватывавших пинки да подзатыльники. Люди шумели и гомонили, бабы толкались локтями, мужики жевали вонючий табак, плевались и сыпали отборными ругательствами. За всем этим шумом голос городского глашатая, стоявшего рядом с новеньким, только поставленным позорным столбом, был едва различим.

— Во славу нашего доброго короля Огиделия III и от имени градоначальника благородного господина Викантия объявляется указ…

Заслышав имя короля, толпа одобрительно зашумела, старик с искривленной спиной затряс клюкой, какая-то тощая девица даже сдернула с головы чепчик и замахала им, но как только прозвучало имя градоначальника, бабы недовольно заворчали, а старик сплюнул себе под ноги. В этот момент с одной из примыкавших к площади улиц завернул кортеж мибийского купца Дал Аг Абура — деревянный портшез, отделанный тонкой резьбой и закрытый парчовыми занавесями, несли четверо мускулистых, по пояс обнаженных мужчин. По сторонам портшеза шли несколько наёмников в коже и с саблями на поясах, а позади — носильщики, тащившие окованные железом сундуки. Кортеж остановился, и из-за занавеси высунулось заинтересованное лицо купца — смуглого носатого мужчины в широкополой шляпе, украшенной разноцветными перьями и сетчатой вуалью, спадавшей к шее купца и призванной защищать его от вездесущей надоедливой мибийской мошкары, правда, в Портамере та вуаль была ему без надобности и выглядела скорее забавно, особенно для местных жителей.

— …считает своим высочайшим долгом выжечь сей гнойник и вырезать зловонную опухоль с тела славного города Портамера…

Резная дверь портшеза открылась, рука одного из носильщиков откинула плотную занавесь, и господин Дал Аг Абур, пыхтя и бормоча что-то себе под нос, вылез из портшеза. Сложив руки с толстыми пальцами, унизанными перстнями, на объемном животе, обтянутом белым одеянием, больше похожим на ночное женское платье, он со всем возможным вниманием стал слушать глашатая. Стайка мальчишек-оборванцев отделилась от толпы и побежала к купцу, видимо, в надежде выпросить у того пару медяков милостыни.

— … каждый член этой распоясавшейся шайки бандитов и еретиков объявляется преступником и заочно приговаривается к смерти…

Толпа загудела и заулюлюкала, бабы радостно завизжали, а трое молодчиков наоборот, с недовольными лицами принялись что-то обсуждать, склонившись головами друг к другу. Мибийский купец расплылся в улыбке и похлопал себя по животу. Из открытых дверей церкви на высокие ступени вышли два небесных брата в лазурных рясах, которых шум на площади, вероятно, отвлёк от творения молитвы или же от других дланеугодных дел. Сложив руки на груди, они с хмурыми лицами оглядели толпу, но почти сразу же вернулись обратно в церковь — возможно, от того, что переменившийся ветер принёс на площадь смрад забитого мусором Восточного канала. Канал этот выкопали давно, пожалуй, во времена ещё до Небесного Единения. Тогда он снабжал Портамер питьевой водой из реки Тант. Но город рос быстро, ширился и разрастался, взбираясь все выше и выше по Сигнальному утесу, на котором раньше стоял один лишь маяк, а нынче во всём своём великолепии раскинулся Верхний Город, отделённый от Нижнего высокой каменной стеной. Вокруг канала построили мануфактуры для нужд Портамерских верфей, и их сточные воды превратили канал в зловонную, заполненную нечистотами канаву. Для нужд города теперь работала сеть водонапорных башен, связанных подземными трубами, воду в которые накачивали из реки хитроумные колдовские устройства, работу которых поддерживали местные чародеи.

— …будут допрошены под пыткой…

Крики толпы стали ещё громче, стража купца начала было отгонять от своего господина мальчишек-попрошаек, недвусмысленно показывая им сабли и крепкие кулаки, обтянутые плотными кожаными перчатками с железными пластинами на костяшках пальцев, но купец Дал Аг Абур, видимо, чем-то весьма обрадованный, махнул страже рукой, полез в портшез, достал оттуда увесистый кошель и бросил толпе мальчишек горсть медных монет.

— …выставлен на два дня на поругание толпе, а затем четвертован…

Толпа, радуясь обещанным кровавым развлечениям, взревела, мужики затрясли кулаками, кривой старик стал размахивать клюкой, словно саблей. Какой-то юнец в подбитом бархатом плаще и забавной клетчатой шапочке, которые обычно носят студенты Мидделейского университета, взял под локоток свою хорошенькую спутницу и начал увлечённо ей рассказывать о бесчеловечности и бессмысленности практики публичной смертной казни и о том, как жизненно необходимо для королевства поскорее отказаться от этого пережитка тёмных времен. Спутница улыбалась ему и кивала головой, тряся золотисто-рыжими кудрями, но вряд ли понимала и половину того, что говорил ей юноша. Окружавшие мибийского купца мальчишки бросились подбирать покатившиеся по булыжной мостовой монетки, двое из них, носившие палки на поясе наподобие сабель, выхватили их и стали отгонять других пацанят от своей добычи, ещё один мальчик, в натянутом чуть ли не на самый нос колпаке и зажатым в ладони увесистым камнем, ползал прямо под ногами господина купца и выковыривал монеты из грязи.

— …таким образом, благородный господин Викантий совсем скоро избавит наш славный город от этой чумы, называющей себя «Гильдией Воров»!

Закончив речь, глашатай откланялся, забрался в седло своего коня и спешно покинул площадь, толпа потихоньку стала расходиться, господин Дал Аг Абур довольно рассмеялся и вернулся в портшез. Мальчишка в колпаке, камень которого теперь оттягивал карман его грязных широких штанов, подобрал ещё одну монетку, застрявшую ребром между булыжниками мостовой, поднялся, отряхнулся и проводил взглядом удалявшийся кортеж купца.

Глава I. Актёры и представления. Часть II

Строительство Портамерского театра, что стоял на площади недалеко от ведущих в Верхний город Восточных ворот, началось более пятидесяти лет назад, а закончилось совсем недавно, уже на памяти Мии. Громадное помпезное здание из светло-серого камня возвышалось над площадью, словно грозясь задавить другие дома, на фоне театра выглядевшие жалкими и крошечными. Центральным входом служил портик с гранитными ступенями и высокими малахитовыми колоннами, обвитыми золочёными лианами и увенчанными такими же капителями, выполненными в виде огромных древесных листьев. По сторонам от портика расходились южное и северное крылья с высокими окнами и лепниной над ними, а по периметру огромного купола Главного зала стояли мраморные статуи юных дев в весьма фривольных одеяниях.

Поговаривали, что театр проклят. При рытье котлована для фундамента, мол, была разорена гробница некого древнего могущественного чародея, и его призрак сначала расправился со строителями, потом свёл в могилу двух архитекторов, а теперь поселился в театре и, якобы, на каждом представлении занимал одну из лож и оттуда, из-под самого купола театра, иногда на чём свет стоит костерил нерадивых актеров и пугал изнеженную публику. Возможно, что и была в той легенде доля правды — несколько архитекторов действительно умерло за время строительства, но не столько от проклятья или злодеяний беспокойного призрака, сколько от старости, а уж погибшим на тяжёлых и опасных работах строителям и подавно не было числа. Ещё ходили слухи, что во времена до Единения на этом месте стояло святилище кого-то из старых Богов и что строительство театра финансировали некие высокопоставленные еретики, организовавшие в катакомбах под ним капище Ие и Яю, Капулии, а может, и самому владыке подземного мира Хаммарану. А теперь эти самые еретики, мол, проводят в тех капищах разнузданные оргии, приносят кровавые жертвы и едва ли не едят живьем младенцев. Правды в тех слухах было едва ли больше, чем в легенде о призраке, ей-Длани, вряд ли актеры могли бы поклоняться Хаммарану, а вот маленьких деревянных статуй Фааленты и Миоргона, богини музыки и бога притворства, в потайных комнатках и в альковах гримерок, скорее всего, было в достатке. Служители Длани Небесной без устали обличали актёров, а в особенности — актрис, зовя их служительницами порока и обвиняя в развращении невинности благородных господ Портамера, да вот только местного магистра регулярно видели в одной из лож, а настоятеля церкви святой подвижницы Алексии даже подозревали в связи с одной хорошенькой певичкой.

Постояв пару минут на противоположном конце площади и вспомнив все слухи, сплетни, байки и легенды, которые она слышала о театре, Мия поправила лямки фартука и пошла вперед. В это время дня площадь была не слишком оживлена. Изредка, в одну или другую сторону, неторопливо проезжали экипажи да пробегали суетливые служащие Морской торговой компании или главного управления Королевской таможни Портамера, находившейся аккурат напротив здания театра. Мия уже было подумала, что её образ благонравной служанки там был не слишком-то уместен, но идти домой, переодеваться и вновь возвращаться сюда было выше её сил. Что ж, она — просто молоденькая глупенькая служаночка благородного господина Как-его-там, которая в свободный час решила полюбоваться на золочёные статуи и малахитовые колонны и, может быть, помечтать о своем блистающем триумфе на сцене. Пройдя мимо неработавшего фонтана в виде стоявших на дыбках двух единорогов, из рогов которых должны были бить струи воды, и едва разминувшись с торопливо идущим куда-то служащим, несшим в руках объемистые амбарные книги, она подошла к портику, окинула его этаким восхищённым взглядом провинциальной девицы, впервые попавшей на бал в Виллакорне, и направилась вдоль северного крыла. Тоже придумал, покрутись у театра! И что она может здесь выведать? Подслушать чью-нибудь болтовню? Но вокруг не было ни души. Завернув за угол, она подобрала юбку и пересекла большую лужу, оставшуюся ещё, видимо, после ночного дождя. Осмотревшись, Мия тяжело вздохнула. Нет, она решительно не понимала, чего хотел от неё мастер. Вокруг театра никого. Большая площадка, отведённая, как она понимала, для экипажей благородных господ, посещавших спектакли, пустовала, и только пара чаек, крикливо переругиваясь, делила на ней какую-то добычу.

Позади театр выглядел не так помпезно, без всей этой позолоты, лепнины и прочих излишеств. Пройдя мимо пары пристроек, Мия свернула в невысокую арку и прошла по узкому, тёмному проходу, который вывел её в маленький внутренний дворик. Пожалуй, она не должна была здесь находиться. Но, если бы её кто-то увидел, она бы сказала, что заблудилась. Она просто хотела посмотреть на… На…

Мия не успела придумать, на что она хотела посмотреть, когда одна из деревянных дверей с протяжным скрипом открылась и во дворик вышла женщина с плотно напудренным лицом и в ярко-красном платье с крупными, аляпистыми розами на лифе. Её тёмные волосы с проседью, аккуратно забранные в пучок на затылке, стягивала сетчатая шапочка, а в руках женщина сжимала высокий парик, украшенный цветами и крупными жемчужинами. Часто и коротко дыша, она опёрлась рукой о стену, раскрыла зажатый в руке веер и начала им обмахиваться.

— Душенька, что ты здесь делаешь? Заблудилась? — голос женщины оказался приятным и глубоким, похожим на густой тягучий мёд.

— Простите, любезная госпожа, — Мия сцепила пальцы перед собой и опустила взгляд, словно высматривая что-то на земле под ногами. — Я… я просто…

— Я не твоя госпожа, душенька. Да и вовсе не госпожа. Ты, верно, хотела полюбоваться театром?

Мия нервно поджала губы, стиснула пальцами оборку фартука и затараторила быстро, глотая слова и запинаясь. Говоря путано и постоянно перескакивая с одного на другое, она принялась рассказывать актрисе, и как сильно она была влюблена в театр, и как она восхищалась актёрами, и как полгода, отказывая себе во всем, копила серебро со своего скромного жалования, чтобы купить билет на галёрке и хоть одним глазком увидеть представление. Говоря о том, как, лёжа на узкой кровати в своей каморке под лестницей, она ночами грезит сценой, Мия внутренне усмехнулась — пусть, и не на сцене, но играть такие вот роли ей было не впервой.

Глава I. Актёры и представления. Часть III

С наступлением темноты Мия приоткрыла оконную ставню в своей мансарде и вылезла на крышу. Кудри она спрятала под колпак, а на шею намотала тонкий шарф, которым при необходимости могла закрыть лицо, оставив лишь тонкую щёлочку для глаз. В серой рубахе и бриджах, с покрытой головой и спрятанным под тонкую вуаль шарфа лицом, она больше походила на тень или на призрака, чем на живого человека.

До особняка господина начальника королевской таможни она добиралась в основном по крышам, лишь кое-где ненадолго спускаясь на мостовую. В тёмное время суток городская стража хоть и патрулировала Нижний город без особого усердия, но всё-таки не стоило попадаться ей на глаза, особенно в таком виде. Но Мие это никаких неудобство не доставило: Портамер она знала прекрасно и могла легко пересечь город с одного конца до другого хоть по крышам, хоть через канализацию, да даже с закрытыми глазами и вниз головой. На месте она расположилась на крыше дома, рядом с большим баком для сбора дождевой воды, откуда открывался прекрасный обзор на особняк.

— Стрелу Алетины тебе в бок, Ваган, вся стража на месте! — разочарованно пробубнила она.

Охранники господина Баррала, преимущественно угрюмые мужики в кожаных бригантинах, с арбалетами в руках и саблями у пояса, неспешно прогуливались по освещенному масляными фонарями саду, окружавшему двухэтажный особняк, выстроенный по последнему слову архитектуры. На их одеждах не было ни гербов, ни цветных кокард, ни каких-либо других отличительных знаков — Баррал был хоть и весьма состоятельным, но не благородным господином и своего нынешнего поста достиг, скорее, вопреки собственному происхождению. Ещё двое стражников стояли, прижавшись спинами к ограде рядом с широкими коваными воротами, и, похоже, дремали, только это никак не облегчало задачу — если и пробираться на территорию особняка, то точно не через парадные ворота; гораздо проще было бы залезть на выщербленную стену Верхнего города, к которой так удачно прижимался особняк, и спрыгнуть с неё. Правда, тогда стражники в саду непременно заметили бы непрошенную ночную гостью, и хоть чарострелов в их руках и не было заметно, но арбалетного болта ей так-то тоже хватит.

— Ладно Ваган, подождем твоего «представления».

Сев поудобней и прислонившись спиной к нагретому за день баку, Мия достала из-за голенища сапога маленький кинжал и серебряную монетку и стала тренироваться, чтобы скоротать время. В левой руке крутила кинжал, иногда кладя его на палец и ловя баланс, иногда подкидывая в воздух, а правой — водила монетку между пальцами, стараясь после каждого круга делать это всё быстрее и быстрее. После нескольких таких кругов одновременно подкинула кинжал и монетку, ловко поймала их, сменив руки, и продолжила. Для воровки ловкость рук и быстрота пальцев — главная ценность и богатство, и, чтобы не потерять сноровку, она старалась тренироваться как можно чаще. Несколько увлёкшись, она едва не упустила тот момент, когда к воротам прискакал какой-то человек, сполз с лошади и принялся что-то объяснять стражникам, широко размахивая руками и то и дело указывая в сторону порта. Голос его до крыши не доносился, но по поведению было ясно, что он был чем-то сильно напуган. Озадаченные стражники у ворот немного помедлили, затем открыли створки, и человек из порта побежал к особняку.

— Так, это уже интересней, — сосредоточившись на том, что происходило около особняка, Мия поймала кинжал за рукоять, а вот монетка выскользнула из её пальцев, с тихим звоном покатилась вниз по крыше и чудом не упала, в последний момент прижатая ступнёй к черепице.

За застеклёнными окнами заметались дрожащие огоньки свечей, стражники растерянно заозирались, потом чей-то зычный голос крикнул: «В порт! Все в порт!». Из особняка выскочил в компании недавнего посыльного и сам господин Баррал, рослый лысый мужчина в домашнем халате, поверх которого он спешно пытался накинуть плащ. Один из стражников подвёл ему коня и помог забраться в седло, господин Баррал с посыльным галопом устремились к порту, а за ними припустили и все охранники.

— Святые сиськи Ии, да что там происходит? — вытянув шею, Мия всматривалась в тёмный горизонт в том месте, где находился порт, и ей даже показалось, что там были видны какие-то всполохи и слышался едва различимый шум — словно грохот далёкой грозы и чьи-то приглушённые крики.

Что бы там ни происходило, ей это шло на руку: сад опустел, и даже на стену лезть не пришлось — спустившись с крыши, она спокойно прошла в оставшиеся открытыми ворота, скользнула в тень душно пахнущих акаций и, цепляясь за рельефные выступы на торце особняка, поднялась к карнизу второго этажа, где, по её прикидкам, и должна была находиться её цель — кабинет господина Баррала. Продвигаясь по карнизу, она быстро заглядывала в окна — вот по коридору бегали перепуганные слуги, вот какая-то женщина на коленях истово молилась Длани, тут какие-то пустые комнаты, а вот и оно, да ещё и как удачно — господин главный таможенник впопыхах забыл закрыть окно и даже свечи на столе не погасил. Что ж, сам виноват, пусть теперь не жалуется. Скользнув в приоткрытое окно, Мия спрыгнула на лежавший на полу кабинета ковёр и быстро осмотрелась. Золото у таможенника, скорее всего, водилось, но едва ли хранилось в кабинете, а вот серебром, может, и получится разжиться. Замерев на мгновение, она прислушалась, но ничего, кроме стука её взбудораженного сердца, не услышала — никто не спешил к кабинету, никто не кричал «Ловите вора!» — её визит пока что оставался незамеченным. Веди Демития её руку, пусть так и останется!

Потребовалось не больше пары минут, чтобы доверху наполнить перекинутую через плечо сумку. С деревянного письменного стола, ножки которого украшала причудливая резьба, а столешницу обтягивало тёмное сукно, Мия смахнула инкрустированную лиловыми камнями серебряную табакерку, пару перстней с гербом королевской таможни, несколько закрытых шкатулок, в которых что-то мелодично позвякивало, и изящную позолоченную статуэтку. Покопавшись в ящиках стола, она вытащила кипу писем, перевязанных тонкой бечёвкой, и решила, что их тоже возьмёт, — а вдруг там какая ценная информация, которая пойдёт на пользу Гильдии, ну, или которую можно выгодно продать? Напоследок, во внезапном дерзком порыве густо полив чернилами стол господина главного таможенника, она выбралась из особняка тем же путем, что и пришла, затем вернулась на крышу соседнего дома и растянулась на черепице, приводя в порядок сбившееся дыхание. Она сделала всё быстро, чётко и профессионально — ну, кроме выходки с чернилами, но почему бы не позволить себе маленькую шалость?

Глава II. Шлюхи и девицы. Часть I

— А ну стой, сука! Поймаю — ноги вырву!

Сухопарый рябой парнишка в одних подвязанных верёвкой портках мчался по скрипучему деревянному причалу, ловко перемахивая через бухты канатов и деревянные ящики. Неизменно отставая, за ним гнался грузный бритоголовый мужчина с окладистой тёмной бородой. Мужчина сжимал в руках счёты, как видно, первое, что попалось ему под руку в тот момент, когда мальчишка стащил у него кошель с монетами, и тряс ими, словно саблей. Его рубаха, много лет назад бывшая белой, выбилась из штанов и колыхалась наподобие паруса. Удиравший от него пацан заливисто свистнул и перебросил позвякивавший кошель девице, которая словно из ниоткуда появилась на соседнем причале и припустила на пристань. Избавившись от своей ноши, мальчишка сиганул на нос пришвартованного к причалу ялика и, перепрыгнув на пристань, побежал в противоположную от девицы сторону.

— Вот падла, да чтоб у тебя стручок отсох и отвалился! — тяжело дыша, бородач остановился как раз напротив Мии, потряс счётами над головой, а потом опёрся руками на колени и надсадно закашлялся. От каждого движения его рыхлое тело под тонкой тканью рубахи тряслось, словно студенистый купол медузы. — И за что только хозяин платит этим гнидам из Гильдии?

Мия в то время как раз продавала десяток брикетов жевательного табака обступившей её компании возвращавшихся с ночной гулянки каругианских гребцов. То были мускулистые, смуглые мужики, голые по пояс, с расписанными чёрными татуировками спинами и плечами, с мелодично звенящими при каждом движении цветными браслетами на запястьях и непривычными для тарсийцев прическами: длинные до пояса, смоляно-чёрные волосы были заплетены во множество тонких косичек, украшенных перьями, бусинами и мелкими бронзовыми колечками. Их галера стояла на приколе уже шестой день, и матросы, слава Яю, уже успели слить излишки своей похоти в портовых борделях, так что позволяли себе немногое — подмигивали, показывали руками характерные жесты, цокали языками и наперебой выкрикивали те несколько слов по-тарсийски, которыми привыкли объясняться с местными шлюхами. Самый наглый из них попытался ущипнуть Мию за зад, но она крутанула бедром так, что его ручища только скользнула по платью, и на ломаном каругианском шикнула:

— Э, здесь тебе не бордель на выезде!

По-каругиански она знала штук двадцать фраз, и половиной из них так или иначе могла объяснить, что она не шлюха и телом не торгует. Иногда, чтобы фраза звучала более веско, приходилось и кинжал показывать. Но в этот раз обошлось. Другие матросы заржали жеребчиками, похлопали ухажёра-неудачника по плечам, кто-то бросил на лоток, висевший на шее у Мии пару медяков сверх платы за табак, и компания направилась в сторону их галеры.

— Табачку не желаете? — Мия подошла к бородачу, всё так же стоявшему на причале и обтиравшему взмокшее от бега лицо рукавом рубахи. Он даже не взглянул в её сторону, только махнул рукой и поморщился.

— Слыхала я, — продолжила она, глядя на то, как ощетинившаяся вёслами мибийская галера, со спущенными багряными парусами и вырезанной драконьей головой на носу, неспешно подходила к одному из причалов, — что ежели какие-то воры-недоучки смеют красть у тех купцов, кто платит Гильдии пошлину, то Гильдия им возмещает утерянное в двойном размере.

— Пошла бы ты, девка, в то место, которым здесь перед матроснёй крутишь! — бородач злобно зыркнул, сплюнул на доски под ногами, развернулся и пошёл прочь.

Мия проводила глазами удалявшуюся спину мужчины и, немного покопавшись в памяти, припомнила в нём помощника вертвейлского купца Дария. Умыкнувшие кошель парень и девица тоже были ей знакомы. Валк и Дая, двое крысят из Гильдии. Кажется, с ними в группе был ещё один парень, но Мия его не видела, вполне возможно, он следил за товарищами со стороны. Крысята всегда работают вместе, вместе же и отвечают за промахи. Так что даже если тот третий парень и на дух не знал, что его дружки решили обнести Дария, сегодня и его спина познакомится с кнутом дядюшки Герина. Именно он в своё время оставил на спине Мии с десяток длинных, давно уже побелевших шрамов, и даже если с возрастом рука дядюшки ослабла, то ненамного.

Поправив лямки висящего на плечах лотка с табаком, она неторопливой походкой двинулась по пристани. Деревянные доски поскрипывали и чуть прогибались под ногами, пришвартованные шлюпки покачивались на волнах и стучались бортами о причалы. Солёный ветер с моря слегка шевелил волосы, щекотал шею и колыхал подол юбки, даря столь желанную прохладу. Портамерское лето, жаркое и засушливое, почти на полгода укутывавшее город одеялом душного марева, уже вступало в свои права, а Мие всегда казалось, что в порту жара переносится легче, пусть тут и неизменно воняет смолой, подгнившим провиантом, немытыми телами и несвежей рыбой. То и дело портовые рабочие и моряки останавливали её и меняли брикет-другой табака на несколько медяков, которые Мия складывала в висящий на поясе кошель. Иногда она сама останавливалась, чтобы полюбоваться на корабли. Каругианские, мибийские, лоранские и сотерские галеры швартовались у тянувшихся от пристани в море узких причалов, а вдалеке, на фоне плывших по небу пышных облаков, горделиво возвышались над волнами стоявшие на рейде пузатые галеоны из Серенгара, слишком большие для того, чтобы подойти ближе к берегу. С пристани они казались равными галерам, ходившим только во Внутреннем море, но Мия знала, что это лишь обман зрения, — если бы один из этих гигантов каким-то чудом смог подойти к берегу, на фоне остальных он смотрелся бы альбатросом в стае крачек. На мачтах и реях со спущенными парусами развевались серенгарские флаги — три вертикальные полосы синего, белого и зелёного цветов. Судов под лазурно-оранжево-белыми стягами Тарско-Картийского королевства здесь не было — все они швартовались восточнее, в районе верфей.

Останавливалась она не только поглазеть на корабли. Собственно, торговля табаком была лишь одним из удобных прикрытий для того, чтобы следить за порядком в порту. Не то чтобы Мия, бывшая на голову если не на полторы ниже и в два раза меньше весом большей части матросов и портовых мужиков, могла против них что-то сделать, но она могла наблюдать, видеть, слышать и запоминать. А уж если для чего требовалась грубая мужская сила — то гильдийских парней в кожаных перчатках с металлическими пластинами на костяшках пальцев и с окованными железом дубинками у поясов здесь было достаточно. И один из них как раз появился прямо перед ней.

Глава II. Шлюхи и девицы. Часть II

Наслав на голову мастера все известные ей проклятья и наскоро переодевшись, она отправилась к Рыночному району. Лучшим способом разжиться жетоном было утянуть его у какой-нибудь незадачливой служанки, а более подходящих мест, чем шумный рынок, — узкие улочки да забитые покупательницами душные лавочки — и не придумаешь, особенно в это время дня.

— Ах, стражу привечаешь? — завидев, как девица с торчавшей из-под чепца жидкой косой стреляет глазками и заливисто хохочет, слушая шутки усатого мужика в бело-оранжевом мундире, Мия сощурилась и недобро усмехнулась.

Остановившись у одного из лотков, она принялась отбирать листья салата, боковым зрением следя за этой парочкой. Для вида даже пришлось потратить на салат и пучок крепких редисок пару десятков медяков. Когда девица наконец отлипла от стражника, Мия последовала за ней. Стащить жетон, который неосмотрительная дурёха держала в своей корзинке, рядом с тушкой кролика и десятком яиц, не составило никакого труда. Вот пусть потом со стражниками и объясняется, куда жетон дела, ежели ей их компания так приятна. Уходя с рынка, Мия заодно прихватила с прилавка зазевавшегося торговца мибийскими фруктами пару апельсинов и пяток розовых плоских персиков, а из корзины заболтавшейся с товарками бабы — краюху хлеба и кусок завёрнутого в полотно сыра. Монеты может у неё и водились — да только зачем тратить их на то, что можно взять бесплатно? С полной корзиной, жетоном в кулаке и кроткой улыбкой она направилась к воротам, ведущим в Верхний город.

Сразу идти к особняку серенгарца смысла не было, да и никакого сносного плана в голове пока не появилось. Прежде нужно было собрать побольше свежих сплетен и слухов и узнать об этом ваан Вааране всё, что можно. Пройдя через Восточные ворота и не вызвав ни тени сомнений у стражников, в день видевших такое количество служанок в блёклых платьях и покрывавших волосы чепцах, что их лица наверняка сливались в единую невнятную пелену, она миновала череду широких, вымощенных камнем улиц, по которым изредка проезжали элегантные экипажи и роскошные открытые коляски. На маленькой площади она ненадолго замерла, наблюдая за тем, как дворник, ранее дремавший на приступочке в арке какого-то особняка, подскочил и с метлой наперевес помчался убирать свежую кучу, которую только-только оставила какая-то лошадь. Воистину, негоже благородным господам нюхать лошадиный навоз! С одной из улиц Мия свернула в тихий парк, где между аккуратно подстриженными газонами, цветочными клумбами и маленькими искусственными прудами вились узкие гравийные дорожки. В дальнем конце парка, за тенистой аллеей с высокими каштанами по бокам, окружённый кустами шиповника и увитый плющом, притаился Дом Цветов. За милым названием, за остеклёнными окнами с коваными оградами балкончиков, за светло-розовыми стенами с белыми фигурными пилястрами, за тяжёлой дверью из морёного дуба с бронзовыми ручками, впрочем, скрывался самый что ни на есть бордель — самый дорогой дом удовольствий в Портамере и единственный — в Верхнем городе. Если уж у кого и узнавать последние слухи, ходившие в обществе благородных господ, то именно у одной из обитательниц этого дома, в ранней юности вместе с Мией и другими крысятами промышлявшей мелким воровством, а ныне ставшей шлюхой столь роскошной и столь высокооплачиваемой, что даже и из благородных господ не все могли позволить себе её общество.

Поднимаясь на широкое крыльцо, Мия чуть было не столкнулась с каким-то закутанным в плащ юношей, лицо которого скрывалось под широким капюшоном.

— Простите, я… — юноша отшатнулся, голос его явственно дрогнул, и он дёрнулся натянуть капюшон ещё сильнее, видимо, боясь быть узнанным. — Я… я тут…

— Прошу меня простить, любезный господин, Дом сейчас не принимает посетителей. Должны же девушки хоть когда-то отдыхать.

Капюшон не смог скрыть того, как сильно у юноши покраснели щёки, которые, пожалуй, ещё не знали ни прикосновения бритвы, ни ласки женской руки. Мия опустила глаза и слегка поклонилась, надеясь только, что этот мальчишка не заметит её глумливой улыбки. Как бы ни был он забавен в своем смущении, при желании этот благородный юнец одним движением пальца сможет отправить оскорбившую его простолюдинку в тюрьму, а там-то быстро прознают о её поддельной личине.

На счастье юноша ничего не ответил и отступил в тень одной из колонн широкого крыльца, Мия пару раз стукнула дверной колотушкой, после чего дверь почти сразу приоткрылась, и в образовавшейся щели показалось носатое лицо охранника.

— Я к госпоже Магнолии. У меня письмо от благородного господина… — Мия произнесла это как можно более неразборчиво и тихо, а вместо имени пробормотала какой-то случайный набор звуков, но и в том не было особой нужды — охранник только равнодушно хмыкнул, окинул взглядом её фигуру в служаночьем облачении, открыл пошире дверь и пропустил её внутрь, после чего махнул рукой в сторону лестницы из белого мрамора, уходившей на второй этаж.

Внутри Дом Цветов отличался от любого борделя Нижнего города столь же разительно, сколько и особняк какого-нибудь благородного господина от лачуги портового грузчика. Сквозь двойные двери Мия прошла в комнату, которую можно было бы назвать прихожей, — но по размеру она превосходила все комнаты в доме Лаккии вместе взятые. Вдоль обитых узорчатым шёлком стен стояло несколько кресел и пара мягких диванов, на изящных столиках красовались букеты свежих цветов в фарфоровых вазах, а мраморный пол был отполирован столь тщательно, что в него можно было смотреться как в зеркало. Из-за одной из четырех дверей по обе стороны прихожей, которые, как припоминала Мия рассказы подруги, вели в гостиные, танцевальный и музыкальный залы, слышалось негромкое треньканье арфы и звуки вторящего ей клавесина, но в остальном здесь было удивительно тихо, так что шаги Мии отдавались звонким эхом под расписанными потолками. Широкая лестница же вела на второй этаж, где располагались личные будуары Цветов.

Поднимаясь, она с любопытством разглядывала роспись на потолках. Картины в лепных розетках изображали различные сюжеты из легенд о Богах и древних героях. Вот — богиня-прамать Мальтерия вынимает из своего чрева слившихся в любовном экстазе близнецов Ию и Яя, вот богиня-охотница Алетина натравливает своего огромного красноглазого пса Корсо на царя Таоридана, который осмелился просить её руки, а вот — Миоргон, сменяя множество личин, соблазняет невинных девиц, кротких жён, высокомерных королев и даже самих богинь. Пожалуй, это было даже забавно — благородные господа Портамера, такие праведные на словах, днём молившиеся перед алтарями в церквях Длани и обличавшие всяческие пороки, по вечерам, проводя время в объятиях едва одетых девиц, любовались здесь столь фривольными и еретическими картинами.

Глава II. Шлюхи и девицы. Часть III

— Корсово де… — падая, она успела зажмуриться и чуть сгруппироваться, чтобы при приземлении не переломать руки и ноги, и почти сразу же кусты встретили её тело своими колючими объятиями, ветки хлестнули по лицу, шипы и обломившиеся под её весом сучки больно впились в спину, ягодицы и бёдра. Перекатившись на бок, Мия сплюнула попавшие в рот листья и сморщилась от боли в ушибленном локте. — …рьмо!

Пошатываясь, она наконец поднялась на ноги. Из чуть более глубокой, чем остальные, царапины вдоль позвоночника стекали капельки крови, в уложенных Булочкой кудрях застряли сломанные веточки и пара нераспустившихся ещё бутонов, а тонкий пеньюар, и раньше не особо что-либо скрывавший, превратился в кружевные лохмотья.

— Булочка! Ты что творишь! — крикнула Мия, глядя на открытое окно, но ей никто не ответил. Прислушавшись, она уловила доносившийся из будуара басовитый мужской голос и заливистый хохот подруги, а ещё громкий звон чего-то разбившегося — вазы или хрустального графина. Гость, хоть и явился внезапно, как чаячье дерьмо на голову, нежеланным явно не был. А вот если Мия сейчас заявится к Булочке за своими вещами, её, пожалуй, с лестницы спустят, если не что похуже. Да даже охранник вряд ли разрешит ей вообще зайти в Дом в таком-то виде.

— Вещи хотя бы сбрось, сучка! — крикнула она снова, но в ответ ей только кто-то с силой захлопнул оконные створки так, что вставленные меж рейками стёкла задрожали и едва не лопнули. Мия выругалась себе под нос и принялась взглядом искать какой-нибудь камень, чтобы запустить им в окно. Куда она без платья и тем более без сапог? С голым задом да в центре Верхнего города…

— Вас… Тебя кто-то избил? — раздался позади голос, и Мия быстро обернулась, пытаясь руками прикрыть… ну хоть что-нибудь. Перед ней стоял тот самый юнец, которого она встретила на крыльце Дома Цветов. Капюшон он откинул, так что теперь ничто не скрывало его лица — гладкого и безусого, с пухлыми губами, ямочками на щеках и серо-голубыми глазами. Слегка вьющиеся светло-русые волосы спускались к плечам, а пара прядей падала на лоб. Одет он был по меркам Верхнего города скромно — белая рубашка без изысков, бледно-голубой жилет, шитый серебряными нитями, кюлоты в тон жилету и белые же чулки. Мальчишка явно нервничал и смущался, теребил край плаща, но взгляда от тела Мии не отводил.

— Ага. Вот этот куст, — она кивнула в сторону обломанных ветвей шиповника, который в этой «драке» пострадал явно сильнее. Правда, юнец на куст даже не взглянул, продолжая шарить глазами по её груди и бёдрам. Первый раз, что ли, нагую женщину увидел?

— А ты… ты не… я хотел… — он замялся, покраснел и потупил взгляд, словно ища что-то на дорожке под ногами. Мия ухмыльнулась — как белый день ясно, чего именно хотел юноша, отиравшийся рядом с борделем. Нет, с этим не к ней, пусть другую ищет, она же не шлюха…

Она хотела уже обойти мальчишку, но остановилась. Невдалеке, под тенью раскидистого каштана стояли трое мужчин в кипенно-белых гвардейских мундирах. Они посмеивались и что-то обсуждали, то и дело бросая сальные взгляды в её сторону. Заметив, что Мия тоже на них смотрит, один из офицеров ухмыльнулся и сделал весьма характерный жест, не оставлявший ни капли сомнений в том, что именно собиралась сделать с ней эта компания. В животе всё неприятно сжалось и по спине прошёлся холодок. Какой уж тут серенгарец! Живой бы да относительно целой убраться — уже хорошо. Вот только как это сделать? Пару секунд помедлив, Мия обернулась к юноше, ещё раз смерила его взглядом, а потом взяла его за руку, захлопала ресницами и, добавив в голос такое количество мёда, что ещё чуть — и губы точно бы слиплись, заворковала:

— О, малыш, я знаю, чего ты хочешь. Я могу исполнить все твои желания, мой милый. Правда, Дом пока закрыт, но мы можем отправиться к тебе в особняк. Далеко живёшь?

От её прикосновения и развязной речи мальчишка покраснел ещё сильнее, и не смог выдавить из себя ни слова, только глупо улыбался и продолжал терзать край плаща. Так что Мие пришлось всё делать самой — и снять с него плащ, чтобы хоть как-то прикрыться, и взять юношу под руку, и подтолкнуть в сторону выхода из парка. Гвардейцы, мимо которых они прошли, кажется, крикнули вслед что-то непристойное — но Мия не расслышала, что именно.

По дороге ей удалось вытянуть из парнишки только его имя — Ормунд — да и выведать, где именно он жил. Неожиданным сюрпризом оказалось то, что особняк этого Ормунда стоял всего в нескольких улицах от особняка, в котором обитал проклятущий ваан Ваарен, вот только радости это никакой не принесло: Мия даже не была уверена, что ей удастся в целости и сохранности добраться до нужного места. Казалось, что весь Верхний город смотрел на неё. Благородные господа, попадавшиеся им на улицах, разглядывали её голые лодыжки и босые ступни с такой смесью удивления, отвращения и похоти на лицах, что она никак не могла решить, что с ней сделают раньше — отымеют в ближайших кустах или повесят на ближайшем фонарном столбе. Встреченные же ими благородные дамы охали, картинно хватались за сердце и о чём-то перешёптывались, но, слава Алетине и Демитии, стражу всё-таки не звали. Мие оставалось только сильнее сжимать руку обмирающего от смущения Ормунда и надеяться, что он не грохнется в обморок. Если бы это всё-таки произошло — она, наверно, побежала бы. Как далеко ей удалось бы убежать, босиком по скользким булыжникам мостовой, и что бы её ждало там, куда бы она прибежала — Мия старалась не думать. Хорошо хоть, что широкий плащ этого мальчишки надёжно укрыл тело выше голеней, а под надвинутым почти на нос капюшоном никто не видел её лица.

Но они всё же добрались до нужного места без каких-либо неприятностей. Особняком Ормунда оказалось одно из нескольких трехэтажных зданий, стоявших на небольшой площади, в центре которой журчал фонтан. На газонах, разбитых по обе стороны от ведущих к парадным дверям особняков дорожек, росли невысокие, аккуратно подстриженные кипарисы. Открывший двери лакей встретил их со столь невозмутимым видом, словно хозяин по три раза на дню приводил в дом босых дев, прикрывавших наготу его плащом. Мия всегда догадывалась, что слуги в домах благородных господ были вышколены до уровня говорящей мебели, но всё равно их взгляды, смотревшие словно бы сквозь неё, несколько пугали. Ничто не заставляло усомниться в том, что, ежели Ормунд пожелает разделать её наподобие молодого ягнёнка и запечь с травами, лакеи, горничные и кухарки будут ему всячески помогать, если не начнут соревноваться за право вскрыть ей горло и слить кровь.

Глава II. Шлюхи и девицы. Часть IV

И тут серенгарец попался. Глаза его словно подёрнулись пеленой, он расплылся в противной улыбочке и принялся гладить Мию по плечам и волосам, успокаивающим тоном лопоча по-серенгарски. Между делом он спросил, понимает ли она его язык, но Мия только натянуто улыбалась и теребила в руках шаль, из всех сил корча из себя обмирающую от страха и смущения благородную девицу. Язык она понимала прекрасно, но ваан Ваарен об этом не догадался. Одной рукой он обнял её за плечи и подтолкнул к дверям особняка, продолжив говорить что-то о «бедном, милом дитя», которое сейчас «папочка Даарен утешит». Заходя внутрь, Мия думала только о том, чтобы её не стошнило прямо здесь и сейчас.

Встретившего их лакея серенгарец отослал парой жестов и потянул Мию за собой. Пока они шли чередой узких коридоров, обитых панелями тёмного дерева и едва освещённых редкими канделябрами на стенах, в его речи проскальзывало всё больше и больше двусмысленностей, если не откровенных непристойностей, и он чуть ли не облизывался, рассматривая её плохо зашнурованный корсаж и обнажённые плечи. Пробормотав ещё что-то о «замученной извергом-отцом бедняжке», ваан Ваарен распахнул одну из дверей и подтолкнул Мию в комнату, такую же тёмную как и коридоры, единственным источником света в которой были два окна, выходивших на пламенеющий закат.

— Я обработать твои… раны, дитя. — на ломаном тарсийском проговорил он и снова елейно улыбнулся, положил шляпу на письменный стол и потянулся к какому-то шкафчику.

Мия цепким взглядом окинула комнату, как видно, служившую серенгарцу кабинетом. На массивном письменном столе, ножки которого были вырезаны в виде когтистых лап какого-то хищника, лежала пачка документов и аккуратно расположились письменные принадлежности, поодаль стоял широкий диван, на который ваан Ваарен бросил взгляд столь недвусмысленный, что у Мии внутри все поджалось, а по спине пробежал холодный пот, а рядом со столом — кресло, с подлокотника которого свисал домашний халат. Серенгарец подошел к ней ближе, сжимая в руках пузырек с каким-то снадобьем и носовой платок.

Вообще-то драться Мию никогда не учили. Смысла тратить на это время никто из наставников не видел — кого может одолеть такая тощая и мелкая девка? Ну, разве что калеку. Нет, единственной наукой, вдалбливаемой в её голову с младых ногтей, было одно — не попадайся. Если тебя заметят, если схватят — считай, ты уже труп. Но кое-что она всё-таки умела. Например, пыл слишком назойливого ухажёра можно было охладить резким ударом коленом в пах, да и железным каблуком, ежели был такой в наличии, двинуть по ступне поближе к пальцам не повредило бы. А однажды тетушка Малка, учившая их когда-то лазать по отвесным стенам, показала свой коронный приём — как одним ударом вырубить даже рослого мужика, ненадолго, но… иногда и одна минута может всё решить. Всего-то и нужно, что со всей силы двинуть локтем ровнёхонько между ухом и челюстью. Правда, раньше Мия этого не пробовала. Что ж, всё в жизни бывает в первый раз.

Быть может, она неправильно ударила, или просто не хватило силы. Серенгарец не упал без чувств, только вздрогнул, глаза его расширились и едва не вылезли на лоб, склянка выпала из рук и покатилась по паркету, заливая его своим пахучим содержимым, он как-то судорожно заскрёб пальцами воздух, и в этот момент Мия не придумала ничего лучше, чем врезать ему по голове стоявшем на столе тяжёлым пресс-папье из тёмного камня с бронзовой ручкой. Глаза ваан Ваарена наконец закатились, и он ничком рухнул на пол.

Дальше всё оказалось даже проще, чем можно было подумать. Пока ваан Ваарен валялся без чувств, Мия связала его руки поясом от халата и привязала их к подлокотнику дивана, а ноги — его собственными стянутыми панталонами и штанами. Одну штанину она привязала к массивной ножке письменного стола так, чтобы ступни серенгарца были на весу и он не смог колотить пятками по полу. А то вдруг слуги набегут. Ещё пара штрихов — засунутый в рот рукав халата и стоявший на письменном столе графин. Правда, в последний момент, прежде чем плеснуть в лицо ваан Ваарену водой, Мия глянула на его вялый член, похожий на сморщенного червяка и недобро ухмыльнулась, а потом взяла со стола тонкий нож для вскрытия писем.

От льющейся на голову воды серенгарец весьма быстро пришёл в сознание. Сначала он замычал и задёргался, но быстро замер, встретившись глазами с взглядом Мии. Лицо его сначала побелело, а потом пошло красными пятнами. Сложно сказать, что произвело на него большее впечатление — то, что он связан по рукам и ногам, то, что недавняя несчастная избитая девочка сидит на нём и вжимает колено в его живот или то, что её пальцы с силой оттягивают его мошонку, а в другой руке поблёскивает лезвие.

— Не дёргайся, Даарен, — тихо сказала Мия.

Чтобы скрыть лёгкий акцент, она говорила медленно, немного сильнее, чем это и так присуще серенгарскому языку, растягивая гласные звуки. Правда, вряд ли ваан Ваарен обратил на это внимание — чуть покалывающее нежную кожу яичек острие кинжала должно было его отвлечь.

— Своими поступками ты пачкаешь имя и репутацию Серенгара, за что будешь наказан. Но сначала ответь, где письма?

Серенгарец замычал, засучил связанными руками, кадык его судорожно заходил под кожей шеи. Нет, так дело не пойдет. Мия прищурилась и чуть повела кинжалом, демонстрируя ваан Ваарену то, что настроена она весьма решительно. Кажется, до него наконец дошла суть предложенного ему выбора. Очень простого и очевидного для любого мужчины выбора.

— Письма, Даарен. Письма юной Аврелии, и побыстрее.

Ваан Ваарен указал глазами куда-то на столешницу письменного стола. Проследив за его взглядом, Мия остановилась на его чёрном головном уборе. Ну конечно же. Хорошее место для хранения столь ценных вещей, даже лучше, чем панталоны.

Пока она резала ткань шляпы, серенгарец забился в своих путах, пытаясь освободиться, ну или произвести побольше шума, чтобы слуги прибежали на подмогу. Чтобы утихомирить его, Мия с силой двинула носком туфли ему под рёбра, отчего ваан Ваарен заскулил и замер. Распотрошив шляпу, Мия вытащила из неё небольшую стопку писем и медальон на тонкой цепочке, в который была вложена изящная миниатюра юной красавицы Аврелии. Свою добычу она завернула в носовой платок, выпавший не так давно из рук серенгарца, а потом засунула под корсаж. Ваан Ваарен лежал молча, только дрожал, словно пойманный в капкан заяц. Вполне можно было его так и оставить — со временем он либо сам сможет ослабить узлы и освободиться, либо его в столь унизительном положении найдут слуги и развяжут. Но Мие не хотелось вот так просто уходить. Ещё раз склонившись над ваан Ваареном, она провела пальцами по его животу, удовлетворённо отмечая, как он съеживается от этих прикосновений.

Глава II. Шлюхи и девицы. Часть V

Вернуться в особняк Ормунда оказалось просто. Никто не заметил приоткрытой ставни в подсобке и не закрыл её, так что Мия легко забралась в окно, пробралась на второй этаж и принялась искать покои юноши. С этим возникли некоторые сложности, так как комнат в особняке оказалось превеликое множество, но ей помогла пожилая служанка. Мия не видела смысла скрываться — скорее всего, уже все слуги знали, что юный господин притащил в дом шлюху, да к тому же обрядил её в платье кузины. Служанка поджимала губы и едва ли не плевалась от омерзения, но проводила Мию к комнатам, которые занимал Ормунд.

— Я уже думал, что ты… ты… — он подскочил с кровати и бросился навстречу зашедшей в комнату Мие.

Как видно, он и вправду всё это время лежал и ждал, когда она придёт. Какой забавный.

— Сбежала? Ну что ты, как можно сбежать от такого хорошенького мальчика, как ты, — подойдя к Ормунду вплотную, она легко провела пальцами по его щеке, очертила линию челюсти, а потом приподнялась на мысках и впилась в губы мальчишки крепким поцелуем.

Вряд ли этот Ормунд когда-либо до неё целовался. Он явно не знал, что делать, как отвечать на поцелуй, да даже куда девать руки, и так и замер с поднятыми ладонями. Мия толкнула его к кровати и повалила на неё, и, пока Ормунд копошился на перине, незаметно сунула под кровать сверток с письмами и завернутый в шаль чарострел, после чего тоже забралась в постель, оседлала бёдра юноши и принялась его раздевать. Сама она платье не сняла, только задрала юбки и чуть больше расшнуровала корсаж — тем более, под платьем не было всего того кружевного богатства, в которое её хотел обрядить Ормунд. Ну так сейчас ему будет не до кружавчиков.

Стащив с него рубашку, она легкими движениями пальцев прошлась по телу, от шеи вниз к животу, удивляясь тому, какая у него нежная, бархатистая кожа, очень светлая, с россыпью мелких родинок на груди. Потом расстегнула кюлоты и стянула их вместе с нижними панталонами. Ормунд охнул, застонал и сильно сжал простынь в кулаки, когда пальцы Мии коснулись его уже возбуждённого члена. Нет, так дело не пойдёт. Она потянулась вперед, снова поцеловала юношу, прошлась губами по щеке к уху, чуть прикусила за мочку и, продолжая ласкать его рукой, быстро зашептала:

— Значит так. Кончишь раньше меня — откушу ухо, кончишь в меня — оба, понял? — на последнем слове она чуть сильнее сжала его плоть, чтобы слова не показалось мальчишке пустой угрозой. Тот вздрогнул всем телом и быстро закивал головой. — Вот и молодец. А теперь расслабься и думай… нет, только не о кузине, лучше уж о своей тётушке.

Мия немного потёрлась промежностью об бедро Ормунда, усиливая своё возбуждение и вызывая у него новую серию вздохов, поцеловала в шею и дразнящими касаниями языка спустилась к ключицам, а потом, помогая себе рукой, оседлала его член и начала неторопливо на нем двигаться, упираясь ладонями в напряженный живот.

Мальчишка под ней стонал, потел, кусал губы и мял руками простыни, но держался. В какой-то момент он даже осмелился схватить Мию за бёдра и немного сжать их, но больше ни до чего не додумался, так что ей пришлось самой запустить руку под платье, чтобы быстрее довести себя до разрядки. Когда наконец её лоно непроизвольно сжалось, а по телу разлилась волна чувственного тепла, Мия соскользнула с члена Ормунда и продолжила ласкать его резкими и быстрыми движениями, пока юноша не взвизгнул, и его семя не выплеснулось на смятые юбки.

В этот момент показалось, что весь безумно долгий день навалился на плечи тяжёлым свинцовым одеялом, утягивая вниз и прижимая к кровати. Из последних сил Мия стянула через голову измятое и перепачканное платье, оставшись в одной нижней сорочке, бросила его на пол и растянулась рядом с Ормундом, который словно до сих пор никак не мог осознать, что именно только что произошло. Что ж, мальчишка оказался не так уж и плох, по крайней мере, он смог продержаться достаточно долго, а то, что не знал, куда деть руки, — ну так это наживное, со временем научится.

— Завтра утром, может, повторим, — Мия провела пальцем по его губам и коротко поцеловала в плечо, чувствуя, как под её прикосновениями по коже юноши бегут мурашки. — Да, кстати. Хоть пальцем тронешь кузину — вернусь и оторву тебе член, имей это в виду.

Ормунд резко повернул голову и глянул на неё полными ужаса и удивления глазами, но не ответил, только слегка кивнул и спросил:

— А сколько я должен тебе заплатить?

— Дай-ка подумаю… А подари мне платье твоей служанки, той, что зажигала свечи в гардеробной, хорошо? Только не говори никому, — она широко зевнула, сгребла под себя пару подушек и закрыла глаза, проваливаясь в сон словно в глубокий омут.

Эту ночь она проспит как самая настоящая благородная госпожа — на широкой кровати с пуховой периной и гладкими простынями, зарывшись лицом в мягчайшие подушки и укрывшись лебяжьим одеялом, а завтра получит новое платье, завернёт к Булочке за сапогами, а потом и к Вагану за серебром. Пожалуй, она его заслужила.

Дорогиечитатели!Глубокоценюлюбуювашуактивность—библиотеки, звездочки,подпискииособенно—комментарии!Всёсамоеинтересное—ещёвпереди 😉

Глава III. Девы и единорог. Часть I

— Лаки, — спросила Мия, сосредоточенно втыкая иголку в край длинной прорехи на рукаве своей рубашки, — как думаешь, а где можно разжиться магическими зарядами для чарострела?

— В гвардии. Правда, таких недокормышей, как ты, туда не принимают.

— Я серьёзно, а ты всё шутки шутишь, — с наигранным разочарованием в голосе продолжила она, потом зыркнула на подругу, занятую раскладыванием на широком разделочном столе побегов ещё свежей, только по утру собранной молодой мяты. — Может, попробовать обчистить казармы?

— Отчего ж не попробовать, пробуй… — распределив стебли на столе, она взяла в руки большой нож и покрутила его перед собой. — Давай только осенью, а то со сбором трав мне будет не до того, чтобы твои похороны устраивать.

Мия тихонько прыснула, Лаккия широко размахнулась, рубанула ножом по столу и принялась методично измельчать мяту. С мясницким квадратным тесаком в руках она… производила впечатление. Высокая и крутобёдрая, с широкими покатыми плечами, сильными руками и крепкими ногами, ростом ничем не уступавшая большинству знакомых Мие мужчин, подруга источала мощь и уверенность в себе. На голову она всегда повязывала цветной платок так, чтобы волосы не лезли в лицо, и носила яркие, цветастые платья, рукава которых неизменно закатывала до локтей. Мать её была родом не то из Каругии, не то из Маб-Алы, так что Лаккия унаследовала её черты — тёмная кожа оттенка дубовой коры и жёсткие курчавые волосы, хотя здесь, в Портамере, среди множества торговцев и моряков едва ли не со всего света, внешность её казалось не столь уж необычной.

Мия поёрзала на стуле, усаживаясь поудобнее, почесала пятку об угол стола, на который она по привычке закинула ноги и, прищурившись, продолжила штопать рубаху. Света от двух узких вытянутых окошек под потолком да пары масляных ламп, висевших на цепях над столом, не хватало, и, как бы она ни напрягала глаза, игла то и дело колола подушечки пальцев, отчего Мия морщилась и чуть слышно ругалась.

— А если у кого из чародеев заказать? Ла-а-а-аки, ты же знаешься с чародеями, замолви за меня словечко, а? — Мия сказала это тоном капризной маленькой девочки, выпрашивавшей у мамы леденец или куклу.

— Дорогуша, это слишком громко сказано, я всего-то состою в переписке с Саффи.

— Саффи… Мэйтресс Саффантиэль, вообще-то, не унижай подругу! А то наколдует тебе… что-нибудь.

— А ты ноги со стола убери! А то ишь, разложилась тут! — Лаккия схватила один из оставшихся целым стеблей мяты и махнула им в сторону Мии, та только снова хихикнула и показала подруге язык. — А чарострел продай, тебе за него любой из гильдийских скупщиков щедро серебра отсыпет. Ты ведь прекрасно знаешь, что простолюдинам ими владеть запрещено. Себя под тюрьму, если не под виселицу подводишь, так ещё и Саффи в это втравить хочешь!

— Она же мэйтресс, ей-то что сделается?

— Не глупи, Мими, — разделавшись наконец с мятой, Лаккия принялась сгребать порубленные листья в стоявший под столом на табуретке котел, верхний ободок которого покрывал слой застарелого жира. — Сама знаешь, что с каждым новым королевским указом преференций, даруемых чародейскими титулами, остаётся всё меньше и меньше. Не далёк тот час, когда чародеев в правах приравняют к простым ремесленникам, ну, разумеется, кроме тех, кто изначально по рождению благороден.

Слова о бедственном положении тарсийских чародеев сердце Мии не тронули — право слово, ко всем этим мэтрам и мэйтресс, которых она считала не более, чем кучкой напыщенных, самовлюбленных мудаков, просиживавших штаны в своих башнях и замках, она не испытывала ни почтения, ни благоговения, и уж тем более никакой жалости они, по её мнению, не заслуживали. Было бы за что жалеть тех, кто владеет магией и купается в золоте! Пожалуй, единственное исключение она делала для этой Саффи, о которой Лаки постоянно трещала и письмами с которой обменивалась едва ли не каждую неделю. Познакомились они давно, когда эта Саффи училась в Мидделейском Университете, а Лаки, будучи тогда студенткой Алхимической Академии, посещала лекции Университета в качестве вольнослушательницы, и каким-то чудом сдружились. Именно чудом, ведь всем известно, что чародеи к алхимикам относятся с презрением и неприязнью, хотя сложно сказать, к кому чародеи относятся по-другому.

Наверху, в лаборатории, которая располагалась ровнёхонько над кухней, раздался какой-то шум, и Лаккия настороженно подняла голову, спавший в углу у печи Уголёк тоже приоткрыл один глаз, горящий ярко-жёлтым огнём, и повёл ухом. Мия прислушалась, но кроме торопливых шагов и едва различимого даже для её чутких ушей звяканья алхимических сосудов ничего больше не услышала. В заставленной хитроумными агрегатами, горелками, тиглями и стеллажами лаборатории сейчас орудовали двое студентиков, очередные стажёры из Академии, прибывшие несколько дней назад. Мальчишки уверенно заявили себя едва ли не лучшими учениками на всём потоке, но Лаккия быстро спустила их с небес на землю, задав пару вопросов с подковыркой, в ответ на которые студенты только что-то печально блеяли, мол, «они этого ещё не учили». По достоинству оценив их навыки, она подрядила мальчишек на уборку в лаборатории, поручив им перемыть все склянки, флаконы и реторты и навести порядок на полках с ингредиентами, чем они сейчас и должны были заниматься, и, не дайте Боги, они что-то разобьют или испортят. Мия прекрасно знала свою подругу, давно ставшую для неё почти что старшей сестрой. Лаки была доброй, весёлой, дружелюбной — и страшной в гневе женщиной.

Но больше из лаборатории никаких подозрительных звуков не раздавалось, так что Лаккия едва заметно облегчённо выдохнула и достала из-под стола большую плетёную корзину, полную стеблей полыни. Она уже начала раскладывать полынь на столе, когда в дверь чёрного хода кто-то тихо постучался. Лаккия бросила на Мию быстрый взгляд, словно спрашивая, не ждёт ли она кого, но та только недоумённо пожала плечами. Ворча себе под нос «И кого ещё нам ветром принесло», она нырнула в прихожую, загремела там засовами, Мия услышала, как с противным скрипом открылась дверь, и Лаки сказала кому-то:

Глава III. Девы и единорог. Часть II

Работать за городом Мия никогда не любила. Портамер-то она знала назубок, от самого вшивого закоулка у верфей до самых роскошных садов вокруг особняков благородных господ в Верхнем городе. Сколько она себя помнила — она всю жизнь здесь жила, сначала в приюте у матушки Келты, потом, уже будучи крысёнкой, — мыкалась по домам разных гильдийцев, пока наконец не перебралась в мансарду к Лаки. На узких улочках, пёстрых площадях, на черепичных крышах домов, в сырых подвалах, да даже в вонючих катакомбах канализации — везде она чувствовала себя как рыба в воде. Но возможности отказаться от заказа, тем более от заказа самого Вагана у неё не было, так что Мия надела свои бриджи, заштопанную рубаху и перчатки для верховой езды, собрала в седельные сумки провизию на несколько дней, сменную одежду да всякие воровские штучки, могущие быть ей полезными в этой вылазке, и затемно ещё отправилась в гильдийские конюшни, располагавшиеся за городской чертой. Там она выбрала себе бурого низкорослого мерина, на вид спокойного и неторопливого. Верхом она, конечно, ездить умела, но не сильно любила — да как вообще можно любить зад седлом сбивать? Задобрив мерина парой морковин, она заседлала его, подтянула стремена под свой рост, закрепила сумки, и с первыми лучами солнца отправилась в путь. Колпак она до поры до времени цеплять не стала — ограничилась тем, что завязала сзади волосы да накинула капюшон лёгкого полотняного плаща, а к поясу пристегнула саблю в ножнах — конечно, по дороге в Вонтшур с ней вряд ли что сделается, но оружие лишним не будет, да и издали её, в плаще с капюшоном и с саблей у пояса, скорее примут за какого-нибудь странствующего юношу, чем за вороватую девицу.

За первый день путешествия она, пожалуй, даже вошла во вкус. Солнце хоть и поднималось высоко, палило не слишком сильно, то и дело скрываясь за ползущими по небу облаками, на фоне ярко-голубого неба казавшимися белыми лебедями, плавающими в пруду у какого-нибудь поместья. Дорога петляла меж зелёных холмов, по которым вверх ползли виноградники, и засаженных масличными деревьями долин, а со стороны моря то и дело дул освежающий ветерок. В ветвях редких платанов заливисто пели птицы. Бурый шёл неспешно и оказался на удивление послушным, ни разу не вынудив схватиться за хлыст, да и рысил он плавно и нетряско, а на ровных участках дороги Мия переводила его в не слишком быстрый галоп, тоже весьма щадящий для её задницы. Правда, она всё равно то и дело поминала мастера недобрым словом — крови у неё ещё не кончились, а в подобном положении болтаться в седле не лучшая затея. Гильдийским девкам так-то каждый месяц полагались свои законные три дня покоя, но видно благородному господину Вагаллису такая вожжа под хвост попала с этим единорогом, что он и дня подождать не смог.

Дорога оказалась не слишком оживлённой. Да, крашеные в бело-оранжевый цвет столбы встречались ей регулярно, а вот зданий королевской почтовой службы, где курьеры могли сменить лошадей, за весь день она не увидела ни одного, впрочем, как и придорожных трактиров. То было и неудивительно — из Портамера в Вонтшур и обратно гораздо удобнее и быстрее было добираться морем, чем сушей. Изредка навстречу ей проползали фермерские обозы, да пару раз встретились экипажи благородных господ, и только-то. Несколько раз она останавливалась на привал, напоить мерина у ручья и самой набрать в бурдюк свежей воды, перекусить хлебом с твердым сыром и сыровяленой ветчиной, размять затёкшие в седле ноги да сменить набитые в штаны тряпки.

Любуясь пылающим закатным небом, она уже подыскивала себе подходящее место для ночлега, когда из-за поворота показалось несколько обветшалое, но добротное здание трактира, с коновязью и сеновалом. Подъехав поближе, Мия разглядела выцарапанную на прибитой к столбу доске плату за постой и присвистнула, удивляясь жадности владельца, — но решила всё-таки заночевать здесь. Придорожный куст, конечно, за постой серебра не просил, да вот только проснуться по утру без сумок, коня, сапог, а может, и со спущенными штанами не очень-то хотелось.

Передав бурого тощему конюшонку, она вошла в трактир, который внутри производил впечатление ещё более удручающее, чем снаружи. Подошвы сапог липли к годами немытым деревянным полам, над неоструганными столами жужжали мухи, в воздухе висел тяжёлый запах дурной еды и застарелого пота. Стараясь дышать пореже, Мия быстрыми шагами пересекла пустой зал и подошла к выщербленной стойке, за которой дремал грузный трактирщик с огромной бородавкой на носу.

— Комнату на одну ночь. — коротко звякнув, несколько серебряных монет раскатились по стойке.

Трактирщик приоткрыл один глаз, осоловелым взглядом окинул Мию, потянулся было к серебру, но его отёкшая рука бессильно упала вниз.

— Есть желаете? — еле-еле выговорил он, на что Мия только отрицательно мотнула головой.

— Ну тогда девочек. — словно из последних сил подслеповатый трактирщик махнул рукой в сторону стола, за которым сидели три трактирные шлюхи. Девочки эти, одним своим видом могущие на всю жизнь отбить желание ложиться в постель с кем угодно, заулыбались и призывно замахали ей руками, но почти сразу, в отличии от трактирщика, поняли, что перед ними не безусый юнец, а простая девка, потеряли к Мие всякий интерес и вернулись к игре в гонт да питию какой-то мерзкой жижи, лишь отдалённо смахивавшей на пиво.

Ключей от номеров, как видно, здесь не полагалось, да и постояльцев видно не было, так что Мия, пробурчав слова благодарности, поднялась по угрожавшей проломиться под ногами лестнице и наугад открыла одну из дверей. Как она и предполагала, снаружи двери не запирались, а вот изнутри на них были навешаны широкие щеколды. Заперевшись и покрепче закрыв ставни, Мия сбросила плащ с сапогами и ничком упала на набитый соломой и клопами матрац, после чего почти сразу же заснула.

По утру она покинула трактир с первыми лучами солнца, дабы не столкнуться с трактирщиком или другими постояльцами, в чьих добродетелях Мия совсем не была уверена. После целого дня в седле бёдра одеревенели, а от сна на жёсткой, неудобной кровати тянуло спину, так что, забираясь в седло и направляя бурого прочь от постоялого двора, Мия без устали поминала недобрыми словами и мастера, и господина Сибелиуса, и его единорога, и всех его копытных родичей. Мысль затаиться где-нибудь на несколько дней, а потом вернуться к Вагану и доложить, что слухи врут и никакого единорога в зверинце нет и в помине, с каждым шагом коня, болезненно отдававшемся в пояснице, казалась всё более привлекательной. Она начала даже мысленно прикидывать, во сколько ей обойдутся три-четыре ночёвки в том захудалом трактире, когда приметила впереди любопытную компанию.

Глава III. Девы и единорог. Часть III

Солнце уже клонилось к закату, когда они нашли хорошее место для ночлега, отъехав от главного тракта по узкой дороге, как видно, ведущей к одному из бесчисленных виноградников. Телегу остановили на небольшой, поросшей белым клевером полянке, невдалеке от которой журчал ручеёк, Вик, уже спрятавший свои роскошные мускулы под мешковатой рубахой, распряг и расседлал коней, стреножил их и пустил пастись, мальчишка, которого, как оказалось, звали Олли, пошёл собирать хворост, а Мие дядюшка Гейб выдал котелок с парой бурдюков и отправил к ручью за водой. Поднявшись немного выше по течению, она нашла укромное место, где смогла не только набрать воды, но и наскоро помыться. Хорошо, что хоть крови уже кончились и больше не было нужды набивать бриджи тряпками. Вернувшись на полянку, она повесила котёл на рогатину над уже разведённым костром.

— Садись-ка сюда, дочка, — дядюшка Гейб поманил её пальцем и похлопал по расстелённому одеялу рядом с собой, — поможешь мне овощи на похлебку порезать. Звать-то тебя как?

— Мель, — Мия опустилась на предложенное место, взяла в руки маленький ножик и, достав из полотняного мешка репу и несколько морковин, принялась их чистить.

— Мою бабку так звали. Хорошая она была, да ток сварливая. Всё ворчала да ворчала, да и поварёшкой двинуть могла. Ты-то, я гляжу, тоже девка боёвая, — он кивнула на лежавшую рядом с Мией саблю.

Она только рассеянно пожала плечами, но ничего не ответила. Не посвящать же случайных попутчиков в суть своих занятий.

— Так всё верно, дядюшка! Опасно путешествовать в одиночку да без оружия, тем более девице, — Вик тоже присоединился к приготовлению похлебки, сначала засыпал в котёл какой-то крупы, а затем достал из одной из сумок большой кусок солонины и принялся мелко её нарезать.

— И то правда.

— А вы чем занимаетесь?

— Мы-то? Да мы вот… Ездим от города к городу, показываем вот… Эй, Олли! — старик свистнул развалившемуся на другом одеяле мальчишке. — Ну-ка покажи Мель, что ты умеешь!

Олли, в ожидании ужина жующий сырую морковину, выплюнул огрызок, вскочил и подтянул штаны. Низко и несколько преувеличенно поклонившись, он вдруг сильно прогнулся назад, едва ли не сложившись пополам, упёрся ладонями в землю, а потом опустился ещё ниже, уже на локти, прогибаясь всё сильнее и сильнее, становясь похожим на какое-то живое колесо. Голова его проскользнула между расставленными ногами, и оказалось, что он уже лежит на траве, опираясь на неё шеей и грудью, а пятками сжимает свои уши. Олли засмеялся и помахал Мие рукой, а потом поднял ноги и широко развёл их над головой.

— Наш Олли навроде мальчика без костей, так его кой-где называют, — старик закинул нарезанные уже овощи в кипящую воду, вытер руки об рубаху и вдруг потянулся к Мие, — а у тебя, дочка, я смотрю, в ухе что-то застряло.

Не успела Мия обернуться, как мозолистые пальцы дотронулись до мочки уха, а вместе с ними её коснулось и что-то металлическое и холодное. Наверно, при других обстоятельствах она бы испугалась, а может, и за саблей или кинжалом потянулась, но не в этот раз — потому что уже в следующий миг дядюшка Гейб махнул у неё перед носом серебряной монеткой, поблёскивавшей между пальцами. Помешивавший кипящее в котле варево Вик хохотнул, Мия тоже рассмеялась. Удивить её подобными фокусами было сложно, но вида она не подала и принялась охать и округлять глаза, когда монетка исчезала то во рту, то в ухе, то просто будто испарялась из разжатого кулака старика.

Солнце уже зашло, и на полянку опустились сумерки, а над котлом поднимался пар столь ароматный, что рот не уставал наполняться слюной. Вик сбегал к телеге и принёс деревянные плошки, по которым разлил похлебку тяжёлым черпаком.

— Где вы этому научились, дядюшка Гейб? — Мия приняла свою порцию похлебки из рук Вика и отломила кусок от хлебной краюхи, которую до этого достала из своих седельных сумок и вместе с сыром предложила попутчикам.

— Фокусам-то? Да так… В армии дело было, — казалось, старик хотел ещё что-то сказать, но замер и опустил взгляд, словно всматриваясь во что-то на дней плошки.

Над костром воцарилась тишина, и было слышно лишь, как журчит ручей и иногда где-то вдалеке ухает ночная птица.

— Был у нас один парнишка, звали его… — отхлебнув немного супа, всё-таки продолжил старик, — запамятовал я, как его звали. Мы тогда в Вертвейле стояли, а там, дочка, скука смертная была. Днём-то нас всякой военной премудрости учили, алебардой там махать иль ещё что. А по вечерам вот… как могли развлекались. Так вот парень тот… Он, кажись, из Портамера был. Я так думаю, он там кражами промышлял, пока его в рекруты не загребли. Меня-то прям с дома забрали, мы с жинкой и детишками тогда южнее Вертвейла жили, на берегу Квенты. А его вот, прям с улицы. Он вот нам и показывал, а я и научился.

Старик поставил плошку на землю и показал, как будто он отрывает себе палец, а потом сложил руки таким хитрым образом, словно бы фаланга его большого пальца могла сама двигаться по ладони. Мия засмеялась, отставила плошку и попробовала сделать так же. Дядюшка Гейб чуть подправил положение её рук, и на третий-четвёртый раз у неё уже вполне сносно получилось. Сидевший напротив Вик одобрительно заулыбался и захлопал в ладоши.

— А ты, дочка, молодец, ишь хваткая какая.

— А где сейчас тот парень? — она допила оставшийся на дне плошки суп одним большим глотком и кусочком хлеба принялась подбирать остатки со стенок.

— Так убило его. Мы ж полгода в Вертвейле маялись, а потом-то нас послали эту… столицу ихнюю брать. Там-то вот… д-а-а… — старик снова замолчал, пристально рассматривая свою уже остывшую похлебку.

Мия подчистила плошку, доела хлеб и обтёрла рот рукавом рубахи. Олли, давно съевший свою порцию, растянулся на одеяле и тихонько сопел во сне.

— Поганая то война была, вот что я тебе скажу, дочка. — после долгой паузы сказал старик.

— Так какая война не поганая, дядюшка? — перебил его Вик.

— И то верно, да только что тебе, сопляку, знать-то об этом. Вы-то, ребятишки, войны не видели, да и упаси вас Мальтерия, и не будет её на вашем веку, — тут старик осёкся, поджал губы и с опаской глянул на Мию, но она в ответ чуть улыбнулась и коротко кивнула.