Столпник и летучие мыши

Часть 1

Со дна ущелья до ушей столпника долетел тревожный, как голос заблудившегося грибника, теноровый вопль.  К отшельнику взывал игумен Порфирий – настоятель мужского монастыря, что близ деревни Разумихино:

– Эй! Симеон Неправедный, окаянная твоя душа! Нут-ка спускайся вниз, кому говорено! Негоже тебе своевольничать без благословения мово! Пошто срамишь святую обитель нашу выкрутасами забубёнными!? Эк ты своим отшельничеством братство-то взбутусил!

Столпник – паренёк двадцати двух лет от роду – кинул вглубь, туда, где находился брат во Христе, взгляд полный презрения. Рядом с тонким ручьём, разделяющим, точно проделем, травянистую растительность надвое, угадывался силуэт игумена в виде пухлой чёрной козявки. Нависающие по обе стороны над ним громады скал царапали небо рваными обломками гор. Где-то в облачной выси, на каменном острие, как вошь на гребешке, сидел Симеон по прозвищу Неправедный. Так его окрестили братья монахи после того, как он заявил им, что не считает себя рабом Божьим, а что он есть никто иной, как чадо Его, и что Он – его, Симеона, настоящий Отец. От такого заявление по обители прошёл ропот. Чернецы гомонили, а трудники лишь молились, помалкивая. Вскоре мятежный послушник самовольно и неразумно по младости лет, не будучи иноком, вознамерился стать столпником. И ладно, если бы плоть усмирять. Но нет, цель у Симеона была другая.

Уже почти четыре месяца он, подобно великим святым, торчал торчком на остром каменистом огрызке, где было ни сесть, ни лечь, с великой миссией: вымолить у Бога защиту от поганого змия, ворующего в деревнях прекрасных дев и сжигающего посевы. Гад поливал поля огненной блевотиной столь обильно, что от урожая ничего не оставалось. Из года в год крестьяне страдали и слёзы лили, а погань змеиная крепчала и наливалась лютью всё больше.

От бандитских налётов не помогали ни заклинания ворожек, ни молитвы монастырских обитателей. Посты, власяницы и вериги не давали никакого результата. Бог не слышал стенаний и воплей славян. Тогда Симеон Неправедный решил, что сможет достучаться до Всевышнего, если полностью отрешится от земных благ. И вообще, на горной вершине разговаривать с Богом сподручней. Ближе как-то. Он уже представлял себя Моисеем на Синае. Вот-вот Небеса распахнутся, и на него хлынут Господние откровения – пошаговая инструкция по уничтожению врага. А может Отец самолично расправится со злодеем в знак признательности за Симеоново подвижничество и по щелчку пальцев лишит тварь зелёную огнедышащей главы. А в доказательство того, что Милостивый не оставит в нужде Своего преданного сына, послушник взлез на самую высокую скалу и там уединился. Даже тонкой верёвочки сверху не спустил, чтобы миряне не могли через неё передавать ему кринки с молоком и хлебы, как это делалось для иных столпников.

Неправедный вынул изо рта крупный камень, который он там держал, чтобы не осквернять себя пустыми разговорами с бабами, время от времени возникающими у его столпа. Разумихинские крестьянки кланялись ему в пояс, как святому, и, сложив ладони, тихо лопотали. Послушник сердито отворачивался от молитвенниц, демонстрируя им спину. Бабы вскоре удалялись, а столпник, удобно усевшись в вулканической выемке, продолжал глядеть на туманный скальный пейзаж, молиться и думать думу о том, как уничтожить гада. Так в абсолютном уединении проходили дни и ночи, никто не заговаривал с отшельником и не донимал как-то иначе. И вдруг его одиночество самым наглым образом было осквернено настоятелем, которого Симеон с некоторых пор не считал выше себя или кого-либо из братьев.

Заслышав голос Порфирия, Симеон сплюнул вниз и, с предосторожностями наклонившись над ущельем, крикнул настоятелю молодеческим зычным баритоном:

– Поди прочь! И не тревожь меня, Порфирий, до той поры, пока Всемилостивый не услышит моих молитв, да не вырвет змеиную голову с корнем! Или не даст мне откровений Своих!

Игумен потряс над лохматой головой посохом.

– Ах, ты, дурья башка! Душонка твоя неправедная! Неужто не знаешь, что взамен одной, у змия вырастает сразу три главы?! Аль ты думаешь, что по своему велению, да по собственному хотению, аки по волшебству, сумеешь гидру одной молитвой побороть?! Аль не ведомо тебе, что для ратного дела надобен меч кладенец и конь буланый? Да ещё богатырь русский. Где ж их взять?! Молчишь? То-то… Повелеваю тебе немедля спускаться на земь, да приниматься за полевые работы! Каждый выдень ой как дорог! Огурчики надобно собрать да на зиму засолить! Всем миром пойдём по ягоды-грибы! А рожь гад поганый спалил под чистую! Неурожай хлеба будить ноне!

Симеон широко, так что челюсти хрустнули, разинул рот и запихнул в него кусок доломита с рваными краями. Камень повлёк внутрь растительность лица, выдирая волосины. Столпник закрыл рот, и кристаллы горной породы жестоко впились в дёсны. Неправедный остался этим доволен. Он по-настоящему был рад, когда к нему, как разбойники с большой дороги, подступали испытания. Тогда он с ними бился, противопоставляя силу, волю и мужество. В горах часто бушевало ненастье. Дожди остервенело секли тело нагайками.  Дневной зной медленно поджаривал мозги. Ветры порою трепали так, что Неправедный, облепив руками и ногами каменный уступ, отдавал все силы, чтобы не быть оторванным от своего столпа и не улететь во мглистую даль гор, подобно осеннему листу.

Он не желал более смотреть вниз, на козявочные шевеления игумена и воззрился в высь. «Какое может быть оружие у монаха кроме Слова Божьего?! Убирайся восвояси, маловерный! Чем оправдаешься на Судном дне?! Ведь Он всё слышит!» – ругал Симеон наставника про себя. Голос на дне не унимался. Он имел отличную слышимость, устремляясь из трубы узкого ущелья прямо в уши парню:

– Сёмка!.. А, Семён!.. Идём домой! Скоро Спас, яблочки кушать будем… А то ить ококовеешь в зимку-то! Без братства пропадё-о-ошь!

«Яблочки!.. Ни стыда в тебе Порфирий, ни совести! – вскипел гневный возглас в голове Симеона. Он сильнее сжал волосатые губы и нахохлился, – Небось не ококовею по Божьей милости». Порфирий не унимался, продолжал подначивать столпника, но уже более миролюбиво:

Часть 2

***

… С утра Симеон во всём новом сиял, как свежая копейка. С неописуемой радостью он клал поклоны и пел псалмы. Его детскую улыбку увлажняли тихие слёзы. Намедни он всю ночь не сомкнул глаз, печалуясь, а под утро задремал без сновидений. Пробудился, когда солнце начало уж припекать и… О, чудо! У изголовья он обнаружил аккуратно сложенную, совершенно новую одёжку, какую носят только в Пасхальный День. Штаны из крепкого сукна были синие. Косоворотка из выбеленного льна по краям просвечивала прошвой, горловина, окантованная кумачовой вышивкой, застёгивалась на перламутровую пуговку. А какие сапоги! Ну, прямо царские: мягкие просторные, пахнущие свежей выделкой, тёмно-бардовые, с железными набойками, с золотым тиснением по голенищу. Глядя на них, Симеон восклицал праздничным голосом: «Вот как Отец меня любит! Все нужды мои восполняет. Теперь точно знаю, что сын я ему. Сын!» И снова слёзы радости невольно покатились в пропалённую солнцем бороду.

Решение у молодца возникло такое же твёрдое, как уступ, с которым он за три с лишком месяца почти сросся. За время беспрестанной борьбы с внешними обстоятельствами мышцы его затвердели, что камень. Мысли набрали скорость катящегося с горы булыжника. Даже в его лазурном взгляде появился суровый доломитовый оттенок.

Симеон Неправедный мухой слетел на землю, оправил одежду и задал было своим стопам направление в сторону соседней деревни, где жил кузнец-богатырь, гнущий подковы одним пальцем, – звать на дело ратное. Но не успев сделать и шага, вдруг обнаружил прямо перед собой трёх статных, белолицых, кареглазых красавиц. Девицы удивили столпника необычной для деревенской местности внешностью и большим сходством между собой. Он подумал, что у него в глазах троится от переживаний и рискованного спуска с горы.

Девы были одного роста, вокруг белых шей вились тёмные косы с алыми лентами. Их ладные фигуры облегали городские платья цвета грозового неба, тонкие талии стягивали красные кушаки, по широким подолам и рукавам вились лиловыми плетями замысловатые узоры. У каждой на правом указательном пальце было по яхонтовому перстню, а в волосах аметистовые, в виде бабочек, гребешки. При виде этой троицы Симеон поначалу растерялся, не зная, как себя вести. Он онемел, словно во рту снова каменный кляп вырос. Но, осознавая, что отшельнику не гоже подобострастие выказывать перед смертными, независимо от их сословия, он уважительно, но и одновременно с достоинством молча поклонился девушкам господского вида. Те ответствовала ему поклоном, и Симеона это несказанно удивило, потому что баре никогда не кланяются мужикам. Та, что стояла справа сказала негромко и мелодично:

– Здравия Вам, добрый человек. Откуда путь держите?

Бывший отшельник, взглядом припав к лицу говорившей, скованным движением паралитика поднял согнутую в локте руку и указал пальцем на небо:

– Оттуда, – сказал он тихо и не очень уверенно.

Девица, что стояла посередине, сморгнула и, как показалось Симеону, насмешливо покривила пунцовые губы.

– А куда, если не секрет, Вы держите путь? – собеседница опустила взгляд с дремучей головы послушника на его сапожки и на миг обнажила яркие острые зубы.

Не ища ни внутреннего сомнения, ни внешнего подвоха, Симеон, как на духу, излил душу первому, кто захотел его излияния услышать. Про змия, про беды, чинимые им, про своё столпничество, про Марфу. Он не догадывался, что особам, внимательно слушающим его, происходящие события известны лучше самого парня, что у них есть на него план и что им интересна его, так называемая, гражданская позиция.

– Как зовут Вас, молодой человек?

– Мать с отцом Семёном записали. А братство кличет меня Симеоном Неправедным.

А как Вас по батюшке?

– Филиппович.

– Очень приятно, Семён Филиппович. А мы – сёстры. Меня зовут Лили, я самая старшая, – девушка положила правую руку на сердце. Потом она тронула узкой ладонью ту, что была посередине, – Это Мими – сестра средняя. А вот наша младшенькая – Фру.

Лили вытянула руку на всю длину, и узорчатый рукав распахнулся во всю ширь серо-лиловым крылом. Она посмотрела на сестру, медленно повернув в её сторону голову, и снова сверкнула зубами.

– Фру такая непоседа, никогда не застанешь её на месте. То она в горах, то в лесу, то на речке, то в деревне.

Девушка зарделась и склонила голову. Монах залюбовался ею, как цветком, подумал: «Никогда не видел этой девки в нашей деревне». Невидимая личинка закопошилась в его сердце. Он поклонился случайным знакомым в пояс:

– Откуда родом будете, красавицы? В нашей округе я таких, как вы, не примечал. Видать, из городских.

–А вот и нет. Мы здешние.

– Вернее сказать, вездешние. У нас повсюду есть места обитания, – прочирикала Мими, игриво моргнув карим глазом. Лили кивнула головой. Фру глядела, не мигая. Семён подумал: «По всему видать, очень богатые эти сёстры, коли у них повсюду дома имеются. Какие у них чудные имена… И речь… Наверное, эти девушки английские миллионщицы. Или французские. Но это не важно, потому что для Бога все равны». Опасаясь выглядеть глупо, он не стал задавать вопросов, да и не пришлось, потому что Лили, положив белую руку на грудь, сказала душевно:

– Приглашаю Вас, Семён Филиппович в нашу скромную обитель.

Яхонт на пальце вдруг закипел ало, распыляя свет, заморочил Семёну голову. Лили развернулась и с подолом в руках зашагала вдоль ручья. Остальные гуськом двинулись за нею. Вскоре, подойдя к трёхсаженному валуну, подпирающему скалу, девушка тронула глыбу перстнем. Та, разделившись на четыре части, расщеперилась, как пасть гигантского паука, и выставила острия навстречу путникам. Чёрная дыра дохнула на Семёна предбанником чистилища, неизвестность пришибла, и холодная, как талый снег, струя потекла по позвоночнику в праздничные штаны.

– Прошу, – сказала Лили, нарисовав рукою в воздухе хлебосольный жест. Послушник застыл с открытым ртом, лихорадочно думая, что вот сейчас ему придётся войти в преисподнюю. Мельничьи сапожки, казалось, вросли в грунт, и ничто не могло бы сдвинуть парня с места, если бы Фру не тронула его ладонь. Столпник очнулся, и все последовали за Лили внутрь. Паучья пасть сомкнулась.

Часть 3

Помолившись, Семён принялся уминать яства так одухотворённо, что сестры, глядя на него не смогли удержаться от возгласов восхищения. Скучившись, они заговорщицки шептались.

– Крепкий мужик.

– Богатырь.

– То, что надо.

– Воин.

Семён молотил желваками и похвальбы не слышал. Насытившись, он от всего сердца возблагодарил девушек за отличный обед и за оказанную ему честь стать их гостем. Сёстры, улыбаясь, кивали головами. Сами-то они не ели, только делали вид. Мими тронула перстнем стол, и недоеденные кушанья в обратном порядке отправились в разверстый мрамор. Фру достала из рукава ажурный платочек и принялась его нервно теребить. Старшая неспешно поднялась и, по-королевски возвысившись над столом, обратилась к столпнику. Она говорила неспешно, твёрдо, делая в нужных местах ударения:

«Многоуважаемый Семён Филиппович! Мы, – на этом слове она развела руки в разные стороны, указывая на сестёр, сидящих по обе стороны стола и глядящих на Семёна неотрывно, – постоянные представители Межгалактической Общественной Организации на планете Земля, изучив обстоятельства, сложившиеся на данный момент времени на планете вообще и в подведомственном Вам Разумихине в частности, приняли решение ввести Вас в курс дела.»

Размякший после обеда Сёмка хлопал соловыми глазами, ничего не соображая. Вся кровь (казалось, что и мозги) в сей момент пребывали в области желудка. «Вздремнуть бы», – подумал он и, откинувшись на спинку прохладного стула разбросал под столом варёные ноги. Лили продолжила:

– Проведя анализ ситуации, мы пришли к единодушному мнению, что Ваша кандидатура оптимально подходит для участия в операции по ликвидации змея.

Последнее слово шилом воткнулось в расслабленный Сёмкин зад. Парня подбросило на мраморном седалище, как на ретивом коне. Вскочил, в груди занялся огонь, кровь вскипела. Какое уж тут пищеварение.

– Что вам известно про змия?! Где его логово?!

– Спокойнее… Присядьте и выслушайте. Не вдаваясь преждевременно в подробности, начну с самого главного.

Симеон присел на краешек стула, и жилы в нём натянулись, как бечева. Сглотнул, наклонил лохматую голову, упершись взглядом в стол, бросил на мрамор кулаки и напряг слух. Лили завела руки за спину, замаячила, мягко печатая шаг. Теперь слова ложились в голове парня чётко и разборчиво, точно золотые монеты на прилавок.

– Как показала разведка, змей – это, на самом деле, змея. В данный момент тысячелетнего отрезка времени самооплодотворяющаяся особь семейства драконьих поменяла пол и готовится стать матерью. Период вынашивания плода составляет двадцать один день. Сегодня произошло оплодотворение яиц, и если к окончанию внутриутробного развития змеёнышей матку не уничтожить, то…

Лили прекратила шагать и развернулась лицом к Семёну так резко, что коса, лежащая на груди, со свистом улетела за спину. Взгляды их схлестнулись. Потом она медленно протянула руки вперёд, упёрлась ими в стол, выгнула дугой спину и вытянула шею, от чего стала походить на кошку, готовую к броску на врага.

– То что? – пробормотал столпник.  Он слушал речь Лили ещё внимательней, чем воскресную проповедь и старался не пропустить ни единого слова.

– То всё… Русь постигнет воцарение династии Нагов со всеми вытекающими последствиями. Коллапс экономики. Гибель родонаселения русичей. Разорение земли русской. Поэтому…

Пока Лили говорила, она истово припадала и припадала к столу, сгибая и разгибая руки в локтях. «Совсем как молитвенница», – подумал инок и прогнал негодящую мыслишку вон. Когда девушка смолкла, он уже догадывался, к чему идёт дело. Над его темечком, как туча, нависла большая пауза. Симеон инстинктивно заёрзал, завертел головой, как бывало на столпе, когда ливень только-только начинался, и первые капли мокро щёлкали по носу и щекам. Понимая, что от ненастья никуда не деться, он стойко дожидался неминуемого полного погружения в злобно-холодный водяной шквал. Но тело уже самопроизвольно содрогалось, хотя ещё ничего не происходило.

– Не-не-не! Я – никто. Непутёвый послушник по прозвищу Неправедный. Можете у игумена Порфирия спросить. Уж он-то всю правду про меня скажет…

Между Лили и Семёном возник провал глубокого молчания. Сёстры ждали, когда парень выпустит пар. Тот разжал кулаки, растопырил пальцы и затряс ими над столом так, точно они только что угодили в кипяток. Голова, грудь, весь торс заколебался, рукава праздничной рубахи затрепыхались, что девичьи платки в хороводе. Возопил:

– Не могу я! Не умею подковы гнуть! Нету у меня ни меча кладенца, ни коня буланого!

Сёстры продолжали хранить молчание. Послушник перестал трясти руками, сложил их на груди крестом и спрятал пальцы в подмышках. Он набычился, взбугрил переносицу и, кривя душой, ловко ввернул слова Порфирия, которые ещё вчера приводили его в бешенство:

– Разве хватит мочи простому мужику по своему хотению, да по собственному изволению змия завалить?..

Симеон высвободил правую руку, поставил палец торчком, задрал бороду и безапелляционно заявил:

– Это по силам только Отцу Небесному.

 Мими вскочила, топнула ногой

– Экий Вы, Симеон Филиппович бол…

Старшая шлёпнула ладонью по столу, заглушая последнее слово. Метнула из-под бровей в сестру камень раздражения. Младшая скомкала и отшвырнула от себя платок, нахмурилась. Мими притихла и, как послушная ученица, села на место. Морща нос, она ехидно закончила фразу:

– бо-о-ольшо-о-ой Вы человек! Одним словом – сто-о-олпник.

Фру, молчавшая до сей поры, вдруг выкатила тёплое, как летнее яблочко, слово, обращаясь к Лили:

– Почитаем?

Та кивнула. Девушка вспорхнула, подлетела к стене, приложила к ней тыльную сторону ладони. И опять поверхность раздвинулась, образовалось квадратное отверстие. Выдвинулась шухляда с пухлым кованым сундучком внутри. Семён подошёл помочь, рукава столпника и девы соприкоснулись, взгляды тоже.

Часть 4

                                   ***

…Никогда Семён не мог помыслить, что совсем недалеко, в какой-то версте от монастыря в горных недрах живёт необычайная красота земли русской. Ошарашенный гулом водопада, сбитый с ног щедрым светом, столпник присел на тёплый камень и зажмурился. После пещерной тьмы он какое-то время был слеп, его ладонь инстинктивно прикрывала глаза, но слух уже погружал его во что-то фантастическое. Расплющив веки, он вдохнул и замер, пришибленный великолепием. Шатёр естественного происхождения весь просвечивал, точно рядно, прожжённое углями. Озерцо в центре пещеры манило, играя тенями, бликами и золотыми рыбками.

Столб воды, падающий прямо с неба, блестел под солнечными лучами, как дамасская сталь. Отвесно ударяя в камни, он взбивал водяную пыль, сверкающую мириадами радужных искр. В носу у Семёна защипало, в горле что-то вспухло, и всё тело изнутри распёрло, точно переполненные вином мехи. Столпник задышал искристой смесью, зажурчал невольными возгласами и… прослезился. Так ему было хорошо, что душа по-птичьи затрепыхалась и запела.

По периметру шатра росли шары тровантов с целым выводком каменных детишек. Крупные продолговатые жеоды переспели и лопнули, показывая зёрна фиолетовых кристаллов. Плющ каким-то образом укоренился в углублениях и прополз повсюду, проложив на камнях тонкие малахитовые тропки. Озёрный бережок был усыпан тихо светящимися изнутри опалами, и Семёну казалось, что вся пещера, если можно её таковой назвать, – это сердоликовый купол, беспрерывно сочащийся солнечным молозивом.

Девушки, с удовольствием наблюдая за столпником, улыбались. Им нравился этот большой ребёнок, сильный муж, простой честный человек. Они были уверены, что он справится с заданием, если, конечно, постарается. Старшая сказала, перекрикивая водопад:

– Это наша купель. Здесь, Семён Филиппович, Вы можете принимать ванну. А это Ваша спаленка.

Лили указала на небольшое отверстие, в которое можно было попасть, только став на четвереньки. Семён рыбкой нырнул внутрь и ахнул. Небольшое, круглое, как тыква, помещение с маленьким «окошком» вверху было сплошь устлано коротко вьющимися травами. Они пружинили и ласкали в полумраке сладко пахнущим, сиреневым цветом. Столпник упал в них ничком и почувствовал себя младенцем в колыбели, которому ничего, кроме мамкиной титьки, не нужно. И когда он уже почти растворился в лиловом чаду, до него донесся смех и говор сестёр:

– Отдыхайте, Семён Филиппович.

– Встретимся за ужином.

– Приятных снов.

Бывший послушник и будущий воин встрепенулся и, прогоняя марь, поспешил туда, где были шум водопада, свет и нежно-голубая, как глаза Марфы, купель. Быстро обнажившись, Симеон подпрыгнул и вонзил  гибкое тело в синеву озера. Долго плавал распугивая рыбок, плескался, а потом, покачиваясь на воде, смотрел на парящие в воздухе радужные водяные капельки и думал, что такого чудесного сна, как этот, он ещё никогда в жизни не видел. Позже, зарывшись в травянистую постель, попытался ухватить за хвост ускользающую мысль: «Ах, какие у неё глаза! За такие глаза я бы…», – и провалился в кромешную тьму…

…А в это время три летучие мыши, примостившись на скальном выступе разминали крылья. Они приготовились охотиться на скальных тараканов.

– Наконец-то поем с аппетитом, а то эта человеческая еда в горло не лезет.

– Привыкай, Мими. Скоро и не таким придётся оскверняться.

– Во имя всегалактической гармонии, дорогая Лили, к пыткам подобного рода я готова.

– Фру, ты сегодня сама не своя, точно тебя заперли изнутри.

– Хи-хи! Тут всё предельно ясно: любовь-морковь.

–Ладно тебе. Грех смеяться над чужим горем.

– Итак, атакуем с трёх флангов. Один, два, три. Йо-хо!

Часть 5

Плаксивый апрельский день, один из тех, что так характерны для средней полосы России, погрузил город в водянистый студень и абсолютное уныние. На улицах и площадях, скверах и парках не было ни души и, если бы не свет в окнах и витринах домов, то можно было бы подумать, что все умерли.

– Угораздило же тебя воткнуться в этот чёртов локдаун. Не могла ты что ли сигануть в любой другой век, только не в двадцать первый? Только я его покинул, и вот, пожалуйста, снова то же самое болото. Ведь и ты тоже родом из него. Не надоело?

– Мими, не начинай, пожалуйста. Откуда вышли, туда и пришли. По крайней мере, окружающая обстановка не вызывает у нас потрясений, как, например, у Семёна Филипповича. Я выполняю распоряжения господина куратора. Ведь ты же приняла без возражений приказ быть одной из трёх сестёр. Надеюсь, и в этот раз твоё самолюбие не пострадает. Ты же знаешь, мы люди подневольные.

– Люди… Хи-хи…

Две юные статные девы в крутом прикиде томились в сумрачной обшарпанной хрущёвке. Чёрные кожаные шорты поверх лосин, в тон им мужские, точно с чужого плеча, косухи, ботфорты на низком ходу, тёмные стрижки под ноль, шипованные браслеты придавали их пикантной красоте внятный оттенок агрессии. Любой, столкнувшийся в тёмном переулке с этими девушками бойцовского вида не смог бы усомниться в искренности их намерений. Имидж соответствовал тому непростому и, без преувеличения, опасному заданию, которое выпало на их долю в данный временной отрезок.

Столпник, которого Лили настойчиво именовала Семёном Филипповичем, никак не соглашался отправляться на поиски буланого коня и меча-кладенца в тридевятое царство, тридесятое государство. И, хотя девицам с грехом пополам удалось вырвать у него согласие на битву с гадом, он был непоколебим в уверенности, что и меч, и конь надёжно запрятаны в соседней деревне, где живёт богатырь-кузнец, гнущий подковы одним пальцем. Сёстрам пришлось, как телка на привязи, тащить парня в пункт телепортации – заброшенный колодец на окраине Разумихина. И, если бы не подбадривающие улыбки Фру, к духовному лицу пришлось бы применить волшебный пинок.

Исполнительная группа во главе с Лили удачно сиганула в передаточный пункт на пути следования к мечу кладенцу и буланому коню. Получив дальнейшие инструкции от господина куратора, они готовились к добыванию нового кода телепортации для очередного сига. Но, как это частенько бывает, что-то пошло не так. Роскошная профессорская квартира, расположенная на третьем этаже элитного дома, была обозначенная на карте местности как точка сборки. Она стала прибежищем для отважной четвёрки на сутки с небольшим и была поспешно покинута, причиной чему явилась примитивная оплошность, которая по плечу только самому отъявленному остолопу.

Семён по незнанию оставил кран в ванной не закрытым в тот злополучный час ночи, когда прекратилась подача воды. Он не догадывался, что системой заведует некая человеческая сущность, которая включает и выключает водный поток нажатием кнопки. Сёма знал, что ручьи в окрестных лесах Разумихина текут беспрерывно, сами по себе, никем не управляются, никуда и никогда не исчезают. Это незыблемое правило никто не смел нарушать своим неосторожным вмешательством. Он не понимал, что водные ресурсы в городах двадцать первого века весьма ограничены и требуют экономии. Оказавшись вдруг в новой действительности, он смотрел на всё младенческими глазами, всего дичился, был неловок и нечаянно попал в просак.

Ночью команда уснула, а на рассвете кран разразился неуправляемой струёй такой силы, что скоро входная дверь уже сотрясалась от ударов кулаков и каблуков соседей. Звонок верещал беспрерывно, на лестничной площадке раздавались истеричные вопли жильцов и ядрёный мат сантехника. Постоянное Представительство Межгалактической Общественной Организации на Земле совещалось не долго, примерно три секунды. Оно приняло решение, что Лили и Мими отправятся на новое место дислокации, которое укажет господин куратор, а незадачливый Столпник, не обладающий сверхспособностями, в сопровождении Фру отправится следом.

Наконец, дверь под напором внешней силы распахнулась, дюжина потных мужиков и баб ввалилась в профессорскую квартиру и разом смолкла при виде бородача в окружении трёх сексапильных девах. Какая-то шарообразная тётка, по виду бухгалтер на пенсии, пропищала: «Профессор, Вы дома?» Откуда было взяться в сей момент профессору в собственной квартире, если он уехал на пээмжэ в Англию ещё год назад. Пенсионерка, по-видимому не обладая логикой, пропищала снова: «Где Вы, профессор? Покажитесь». В ответ последовала тишина. Она повисла в воздухе дамокловым мечом и затем под истеричный возглас «хватай разбойников!» рухнула на головы незадачливой четвёрке, всё вокруг взвихрив. Толпа ринулась побивать симпатичных бандиток и волосатого грабителя, наскакивая на мебель и сметая всё на своём пути.

Но когда перед их носом две девушки, быстро устремившись к потолку, вдруг превратились в нечто похожее на птиц и мгновенно, так что никто ничего не понял, прошмыгнули на улицу прямо сквозь застеклённое окно, нападающие, словно наткнувшись на невидимую стену, резко остановились и онемели. Затем они бросились прочь, вопя пуще прежнего. Бегущие застряли в дверях, спрессовавшись в одну живую визгливую пробку. Молотя руками и ногами друг друга, теряя тапки, пуговицы, воротники и клочья волос, они улепётывали от «нечистой силы», точно от неё можно было в самом деле спастись в своей спальне, укрывшись с головой под одеялом. Две клуши, парализованные ужасом, повалились, как кули с картошкой, на пол и ползли к выходу, мыча и цепляясь за пушистый ворс профессорского ковра, а товарки изо всех сил тащили их за шиворот. Всего через минуту путь к отступлению был свободен. Семён и Фру, взявшись за руки, и никем не притесняемые, в полной тишине покинули явочную квартиру, аккуратно прикрыв за собою дверь...