Стой и сражайся, Анабелла

1

Часть 1. Та, которая смотрит вверх

Шотландия, Абердиншир, замок Хантли, июнь 1527

Неведомый древний мастер высек лик на своде замковой часовни — грубо, как умел, но в линиях резца Белле всегда чудилось что-то знакомое. Как если бы она смотрела в лицо матери или сестре. Ей нравилось так думать, потому что ни матери, ни родной сестры у нее не было. Богоматерь простирала вниз руки и улыбалась. Левая рука у нее была чуть короче правой, но очарования это не портило. Очень хотелось обняться с ней. Наверное, это почти как вознестись в небеса. И каждый раз, приходя сюда на молитву, она воображала тепло объятий. Надо же думать о чем-то приятном, когда вслед за отцом Робертом бездумно повторяешь скрежещущие, чуждые слуху слова латыни.

— Джин, а как ты думаешь, что она делает?

— Она смотрит вниз.

— И всё?

— Что значит — всё?! Ничего себе всё! Она хранит нас своей любовью, своей милостью! Как… как сам Иисус, как твоя мама. Мертвые смотрят вниз и видят, как мы живем тут, в ожидании того часа, когда присоединимся к ним.

Джин истово перекрестилась, поклонилась, с колен — да стукнув лбом в пол:

— Радуйся, Богородица Дева Мария, избранная Отцом небесным.…

Хороший у Джин лоб, крепкий, думала Белла с завистью, вот ни вмятинки не случилось. На ней самой синяки и ссадины оставались на раз, только пальцем тронь. Жаль, что сегодня праздника нет, и не пели Sub tuum praesidium, ему Беллу научили в монастыре. Она вздохнула, еще раз взглянула на простертые к ней объятия статуи и застрекотала по памяти:

— Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui, Iesus…

И до самого конца так и не сбилась. Всё. Можно подняться и бежать, куда ноги несут. Лично ее, Беллу, они бы с удовольствием несли в кухни, да Джин желала развлечений иного рода:

— Пойдем, Белла, пойдем, взглянем на гостей. Говорят, сам граф сегодня пожалует!

— Джин, про графа говорят это каждый праздник, да он жалует всё больше на словах. Пошли лучше в кухни!

— Да граф Джорджи точно приехал, вот те истинный крест! Ты, что ли, пиброха не слыхала? Вот только сейчас волынки орали так, что оглохнуть можно. Значит, пожаловал все-таки, а то и не один, а с гостями!

— Но в кухни все равно пойдем! Там даже понюхать — уже как будто поела! А потом уж, так быть, глянем на твоего графа…

Джин хохотала:

— Белла! Какой «твой», это ж наш общий граф!

Но Белла уже подхватила подругу за руку, поволокла по винтовой лестнице вниз, в раскаленное адово царство кухонь замка Хантли.

Если бы главному повару Хантли кстати попался сам дьявол — он бы и того изжарил отменно, начинив, как крупную дичь, голубями да жаворонками. Постный Роб Гордон прозвище свое имел не за объем талии — талия как раз состояла отнюдь не из постной ветчинки — а за выражение лица, которое делалось у него при закупке провизии и приеме провианта от арендаторов и поставщиков господина графа. Губки скобочкой, глаза горе, брови домиком, как если бы ему пакость какую привезли, а не свежайшей дичи, например — так ему куда удобней торговаться было за каждый пенни. И он торговался, не щадя своего немалого живота! Ибо известно всем, для главного повара скупость — не грех, а добродетель.

Каменные котлы кухонь Хантли не остывали никогда, но сегодня курились паром особенно вдохновенно. Леди Мэри, даром, что не хозяйка, затребовала две перемены к столу, и по шесть блюд в каждой, и с полной церемонией подать — чтоб господин граф не подумал, что в его отсутствие хозяйством пренебрегают. Всё должно на столе цвести, пахнуть, благоухать! И Постный Роб нынче распоряжался в кухне с особым рвением.

Белла, тащившая Джин за руку, прошмыгнула у него за спиной, как раз когда повар зычно орал на подсобных, что куда нести, на что ставить, чем приправлять, черти бы вас побрали совсем. От хлебных печей шел теплый дух ячменя и пшеницы. Господину графу господский хлеб и положен, не для простых, но грубая ячменная крупка в обсыпке придаст хрусткости румяной корочке. Своим же пекли хлеб не господский, домашний, на две трети ячменный. В огромном зеве очага прожаривались ягнята и полутуша оленя — поварята стали уже красны, как-то самое зарумянившееся мясо, без устали ворочая вертела, подбирая с противней ложками стекающий с мяса жир, поливая тем жиром жаркое. Белла, притаясь за корзинами с луком и морковью, завороженно следила, как, с изрядной кровожадностью взмахивая поварским ножом, Постный Роб разделывал зайцев на рагу, разрубая на порционные части их бедные, обескровленные тушки, отделяя реберную часть от спинной, с хрустом выламывая задние окорочка. Греческое масло уже дымилось на раскаленных сковородах, ожидая зайчатины, и поваренок откупоривал бутыль красного вина — плеснуть в рагу следом…

Поесть Белла любила до безумия. Еда, попадая в живот, не только согревала, но давала всему ее существу ощущение полноты бытия, настоящего, подлинного. Еда играла на языке букетом вкусов, каждый из которых был про что-то живое в ней: горькая горячность, сладостная нега, восхитительно обжигающее пламя… ах, если бы можно не только в еде было найти им утоление, тем странным смущающим ее желаниям, которые в Белле пробуждал окружающий мир!

2

Сейчас же окружающим ее миром были кухни замка Хантли — огромные, вместительные, многолюдные. Направо от основного зала с очагами и жаровнями шли кладовые, в холодном подвале ниже — винный погреб, где ряды бочек с местным виски перемежались винными бочонками с дорогим бургундским из-за Канала, налево — кладовая с полутушами и тушами скотины домашней и дикой, ободранными от шкуры, кроваво, страшно на крюках свисающими с потолка и стен. Пахло там и можжевельником, и углем, и там вялились и просушивались уже подкопченые птица и оленьи, кабаньи окорока — лорд Стретхейвен очень уважал дичь и сам был умелым охотником. По основному залу же — два огромных очага, котлы под горячее, выдолбленные в каменной плите, хлебные печи — суетилась под главенством Постного Роба дюжина прислужников и поварят.

Помимо зайцев, и говядины в верджусе, и кабана, фаршированного мелкой дичью, к нынешнему знаменательному дню мастер Роб припас также «красивость». Белле с Джинни красивости все равно не досталось бы, кабы и пустили их к общему столу. Красивостью мастер Роб называл марципановый пирог с лепными узорами и фигурками наверху, для которого его подмастерье Томми, вредная жадина, толок в каменной ступе миндальные орехи с самого утра. Занятие нудное, долгое, тошное, руки отваливаются буквально сразу же, потому характера Томми, без того противного, оно вовсе не улучшало. И как только он увидал девчонок, притаившихся за корзинами, так, скотина, и завопил:

— Мастер Роб, а мастер Роб! Опять дармоедки приперлися!

Это было обидно. Да, Белла не первый раз приходила в кухни поживиться вкусненьким, если повезет, но никогда, никогда ничего не получала даром. Джин аж присела от мерзкого вопля Томми, а Белла, напротив, выпрямилась и шагнула в свет очага. С чего это ей прятаться? Она здесь у себя дома, это раз. И два — она Гордон. А что гласит их старинный семейный девиз? Стой и сражайся! Не тактикой, но отвагой!

Постный Роб развернулся уже всей своей огроменной тушей к нарушительницам границ и навис над Беллой, набирая воздуху в грудь, но рявкнул ничего не успел. Умильно улыбнувшись, она примерно сложила руки под передник, хлопнула пушистыми ресницами и затянула:

— Мастер Роберт, будьте таким добреньким, неужели не найдется у вас для добросердечных и скромных девиц хотя бы по маленькому, по крохотному пирожку с ветчиной — вот навроде тех, что стынут на блюде — а если найдется еще и сладкий с яблоком…

Рядом стояла Джин и усердно всею собой изображала добросердечие и скромность. Джин добросердечие и скромность всегда удавались куда лучше, чем Белле. Белла была хорошенькая, Джин умная. Господь редко по милости своей дает чадам женского пола разом и то, и другое, а ежели и дает — так жить тем бедняжкам потом только хуже. Белла была даже слишком хорошенькая, как считала тетка Эйлин, мать Джин, сироте следовало родиться с куда более скромной физиономией, но куда ж ее теперь, физиономию, такую девать, обратно не сотрешь: ни яркие темные глаза, не темные кудри крутой волной, ни румянец, ни ямочки на щеках. И к десяти годам Белла уже точно знала: если хорошенько, до тех самых ямочек улыбнуться, да запеть тоненьким, сладким голоском, гораздо легче добиваешься исполнения своей просьбы, чем ежели зайдешь в лоб.

Постный Роб, глядящий на нее сверху вниз, уперев руки в боки, выпустил втуне набранный было пар и только покачал головой:

— А ежели найдется с яблоком, то вы немедленно отправитесь чистить репу на гарнир!

— Согласны! — завопили девчонки хором, усаживаясь за край стола у латунного котелка с овощами, берясь за ножики. Несчастная репа была искромсана ими не хуже, чем кровный враг клана, и все время посматривали они на буфет, куда выложил им Постный Роб в уплату за труд вожделенные пирожки.

3

Джин была дочерью главного счетовода в Хантли, ей со временем обещали приличную партию. Белла была дочерью лорда Кейрбаннока, ей не обещали ничего. Иногда быть дочерью лорда – весьма сомнительное везение.

Анабелла Гордон родилась в Хантли десять лет назад. Отец ее, Джеймс Гордон Кейрбаннок, сын сэра Гайта, племянник третьего графа, гостил в Хантли и прижил ее с Мэгги Гордон, юной камеристкой тогдашней графини. Мэг умерла в родах, Кейрбаннок вскоре погиб в клановой сваре, какие здесь не затихали от века. Но граф Алекс Хантли сказал – ничего не знаю, она наша, Гордон дважды, и будет наша, ее и крестили в честь матери графа, покойной принцессы. Дело, верно, было в том, что Кейрбаннок был самый бесшабашный, самый веселый из всех племянников старого Алекса – и потому самый любимый. Младенчество Беллы прошло при юбках старой графини Хантли, когда же она подросла достаточно, чтоб оказывать посильные услуги, леди отправила ее в обитель Элко. Добрые монахини стали воспитательницами девочке, и она росла среди себе подобных – младших и внебрачных дочерей добродетельных сэров, лордов и графов Шотландии – училась читать, писать, петь, шить и даже играть на лютне целые пять лет, и уже почти привыкла считать Элко родным домом: монахини вовсю намекали, как славно жить невесте Христовой в целомудрии, умеренности, чистоте, тишине духовной. И Белла соглашалась с ними, Белле уже всё почти нравилось, когда однажды на Пасху у ворот остановилась телега с хмурым возницей, сопровождаемая дюжиной не менее хмурых горцев, одетых в цвета ее клана. Возница передал матери-настоятельнице письмо под печатью, прочтя которое та перекрестилась и отправила Беллу молиться и собирать в дорогу весь ее скромный скарб. Так Анабелла узнала, что благодетельницы ее больше нет.

Больше ста миль протрясясь на север в повозке вместе с сыром и греческим маслом – через Брихин с его вечно отсутствующим епископом и круглой башней аббатства, на Стонхейвен вдоль побережья, через Абердин, где не так давно воздвигли, в том числе и на деньги Гордонов, церковь святого Макара, украсив ее гербами всех лордов, вложившихся в основание, затем на запад, где на слиянии Деверона и Боуги стоял замок Хантли – Белла была грязна от дорожной пыли с ног до головы и ощущала себя просто еще одним кулем муки, с которым, вдобавок, обращались куда менее бережно, чем с иной, неодушевленной поклажей. Когда растворились ворота, смутно помнившиеся ей из раннего детства, когда подводы въехали на двор замка, когда вокруг зашумела, толкаясь, прислуга, разгружая кули, корзины, мешки, Белла тихонечко сползла с подводы на мощеный двор и, чуть покачнувшись на неровном камне, заозиралась, пытаясь вспомнить, не узнавая никак…

И огромный мир замка Хантли кружился вокруг нее, когда она поворачивала кудрявую голову.

Из обители вернулась она потому, что леди Мэри, супруга ее дяди Алекса Гордона, лорда Стретхейвена, управляющего Хантли именем племянника, посчитала глупым платить за обучение бесприданницы. Для того, чтоб Белле сделаться монахиней, в обитель требовалось внести кругленькую сумму, а откуда взять ее? Ста крон, оставленных Белле по завещанию покойной графини, на монастырь никак не хватало, да и тех леди Мэри тратить на нее не собиралась. А молодая графинечка, мать графа Джорджа и его брата Роберта, дама ласковая и красивая, аккурат тогда вышла замуж в семью Драммондов, покинув Хантли навсегда. Некому было взять под крыло сироту и началась у Анабеллы Гордон совершенно другая, нежели в Элко, жизнь. Лютни больше не было – ту, из графских покоев, ей в руки не давали. Писать было некому и незачем, ежели только тетка не велит. Читать… читать она не позабыла только потому, что тетка как раз велела порой читать ей вслух. Зато тут она подружилась с Джин. Беллу сдали под надзор Эйлин Маккензи, жены графского счетовода, бабы сухой и желчной, но дочь ее Джин оказалась чистым сокровищем. С ней было можно обсудить все секреты – она никогда не доносила матери! – и у нее всегда наготове был умненький совет. Вот и теперь, когда с репой было покончено, Джин присоветовала было взяться еще и за морковь – за дополнительный пирожок с яблоком, однако Постный Роб на сделку не пошел и выгнал мечтательных девчонок из кухни, велев им заняться делом, а не надоедать честным людям своим обжорством. Вздыхая, девочки пошли заниматься делом, а именно – глазеть на мужчин.

4

Джин не ошиблась: сей день в замок и впрямь прибыл четвертый граф Хантли, наш ненаглядный и дорогой Джордж Гордон — дитя фортуны, столь сильно ею обласканное. Старый граф Алекс, дед его, давно помер, отец молодого графа скончался еще раньше того, после Флоддена, а молодой граф Джордж находился с тех пор то при юном короле Джеймсе, под надзором регента, то в университете Сент-Эндрюса — постигал науки. Поговаривали в Хантли, правда, что графу науки те надоели преизрядно, и он пообещался наведаться в родовое гнездо прежде, чем надолго отправиться ко двору. Опекуном его сделался сам регент, граф Ангус, чем родные дядья графа были сильно огорчены, но возразить, тем более, отогнать регента от семейной кормушки покамест не имели возможности. Стретхейвен как-то выцедил за чаркой виски среди своих, что подвинуть бы регента не мешало — но ты поди, подвинь откуда-нибудь Красных Дугласов, коли они уже вцепились в приманку — и дальше разговоров у Стретхейвена дело не пошло. А регент уже и женить подумывал молодого Джорджа на своей дочери от королевы Маргариты, и ежели ему это удастся — пиши пропало. Но даже регент не в силах женить против воли одного из крупнейших вельмож королевства, у которого, вдобавок, сильная семья, посему граф Хантли гулял еще в холостых, благо шел тому графу всего четырнадцатый год. И вот как холостой он не токмо сам прибыл, а еще и друзей понавез.

При входе в холл висели шпалеры, отсекающие дом от двора, и зимой они добавляли тепла, а летом уюта. Вытканы на шпалерах были сады райские и рыцари прекрасные, и вот на тех, прекрасных, Джин и хотела полюбоваться на словах, а на деле пялилась на живых. Белла же честно считала, что ни один мужчина не стоит слоеного пирога с ливером, но подруга дороже любых мужчин, ее следует поддерживать во всех начинаниях, потому они и стояли, прячась за шпалерой, и невозбранно глазели на мужчин.

Граф, и правда, приехал, и сейчас, топоча, вламывался сквозь шпалеры в холл родового гнезда. Граф был невозможно хорошенький, черноглазый, говорливый очень, и много смеялся. С ним явились и клансмены, среди которых Белла и Джин выбирали шепотом самого миленького, с круглыми коленками и ровно подстриженной бородой, но после тех в холл полились вдруг совсем странные ребята — в кожаных безрукавках и, прости ж ты их, Господи, в штанах! Подумать только, надо же себя так ограничивать…

— Ох, ты ж… какой красавчик, Белла, смотри!

Она посмотрела. Долговязый, худой, живой и текучий в движениях, словно куница, но при том с мощной костью, обещающей крупного мужчину со временем — и с длинными светлыми волосами, забранными в хвост и под боннет. А брови и ресницы темные! Стрельнул яркими глазами, прошел в господские покои наверх. То был троюродный брат милорда, южанин с равнин и холмов, молодой граф Босуэлл. Наутро они с Хантли уже отбыли дальше на северо-запад, в горы, охотиться. А двумя днями спустя прибыл еще один родственник Хантли — двоюродный брат графа, совершеннейшее дикое животное, Рой Кемпбелл, мастер Аргайл, наследничек «Хмурого Колина», по прозвищу «Бурый волк». Этому гостю сравнялось двадцать, и горец он был типичнейший, по сравнению с ним все как на подбор Гордоны Хантли казались исключительно приятными людьми. И речь тут шла не о степени отесанности, нет. Мастер Аргайл был прилично воспитан, о чем порой вспоминал в присутствии женщин клана Хантли. Речь шла скорей о той скрытой, но вполне ощутимой готовности пустить в ход скин-ду при первой же встрече с кем-то, кто встанет поперек дороги Бурому волку. А уж как они сцепились с милордом Стретхейвеном — это же любо-дорого… Всякий раз, если на Беллу случаем падал взор Кемпбелла, она ежилась и стремилась вжаться в стену, как если бы на нее впрямь посмотрел зверь. Впрочем, чаще всего ей это и удавалось — исчезнуть из глаз гостей, убежать к себе, сидеть за пяльцами и трястись от ужаса. Но маленькие девочки Кемпбелла не увлекали — скандал разразился три месяца спустя отъезда Бурого волка, когда выяснилось, что сестра Стретхейвена, Джен Гордон, оставлена им брюхатой. И всё бы ничего, в конце концов, мастеру Аргайлу пора было искать жену — да Джен Гордон приходилась ему еще и теткой со стороны матери.

5

Для леди Мэри Белла была девочка для услуг: подай, принеси, почитай, напиши. Дядя лорд Алекс порой жаловал добрым словом, но за мелкотой племянницы внимание на нее не слишком обращал, не мужское то дело. Гости приходят и уходят, но стирка на Девероне, шитье и слоеные пирожки с курицей вечны. Простыни, белье постельное, нательное — все это леди Мэри доверяла стирать и подшивать Анабелле, отдельно отмечая, что таковым образом научается Белла и дом вести, и приданое себе приготовлять. Научиться — да, но никто, разумеется, отдельно льна Белле не выдавал на то самое приданое. Полагалось его, что ли, из воздуха делать? Белла недоумевала. За шитьем они обычно с Джин и болтали — что ж еще делать таким бойким и смышленым девицам? В сотый раз обсуждали одно и то же:

— Вот так и будем сидеть за шитьем остаток жизни, покуда пальцы от иглы не искривятся совсем… — дулась Анабелла, откусывая нить возле узелка.

Подрубать кошмарные эти простыни надоело ей хуже, чем чистить репу. Еще противней только тетке Мэри вслух читать — та вечно какую-то гадость сказать норовит. Не то, что лорд Алекс — давеча засахаренным яблочком угостил.

— Но ты красивая, ты еще можешь удачно выйти замуж, — возразила подруга.

Джин, чистая душа, красоте Беллы ничуть не завидовала, как Господь судил, так и любила подругу — ни за что.

— Удачно замуж выходят те, у кого приданое, Джин. Так мне кажется.

— Это если оно есть, то приданое. А коли нет, так и красота в самый раз. Ты ж родишь красивых детей, если сама красива.

— А если муж будет сильно уродливый, тогда как? — Белла захохотала. — Тогда я и не справлюсь с детьми от такого-то!

Замуж, конечно, захотелось по приезду в Хантли сразу и очень сильно. Хотя бы для того, чтоб избавиться от нудной опеки тетки Эйлин, матери Джин. Саму Джин Белла любила, а маменьку ее не очень, хоть и должна, как вечно трезвонили в уши, быть благодарна за то, что та пригрела сироту. Да что там пригрела? Разве оно так называется? За каждый лишний чих да вздох девочки ходила по пенни требовать с леди Мэри. Леди Мэри уже не рада была, что забрала Беллу от монахинь, содержать ее дома выходило по-иному накладно. Вообще всем было бы выгодней, кабы ее, сироты, не стало, думала иногда Белла в мрачную минуту, всем-то она мешает. На этом фоне замуж казался чем-то таким, куда следовало стремиться, чтоб тем самым улучшить свою жизнь. Какая ж приличная девушка не желает замуж? А Белла очень старалась быть приличной. Старалась, но совершенно не знала, за кого хочет в тот самый замуж. Вот Джин — она продумчивая, уже и теперь в подробностях описывала, чего желает: не юнца, но и не старого, без детей, чтоб первым браком сочетался, без бастардов… На этом месте перечисления Белла всегда хохотала: мол, где ты видела мужика, если он не юнец, да без бастардов до свадьбы? Да как иначе поймёшь, что он не бесплоден? Но Джин была непреклонна: не надо бастардов, и точка. А еще она хотела маленькую ферму в аренду от господина графа Джорджи, и это бы составило ее полное счастье с мужем.

А Белле хотелось любви.

Белле очень хотелось, чтоб хотя бы для кого-то — для жениха, для мужа, для кого-то, кто составит ее семью, ее собственную родню — она стала самой желанной, драгоценной, единственной на всем белом свете. Тогда уж, счастливой, и помирать можно, и возноситься туда, откуда со свода часовни на нее, не спуская глаз, глядит Богоматерь. Иногда Белла кощунственно воображала, как за теми каменными чертами расцветают другие, настоящие, человеческие — ее собственной мамы, которой она никогда не видела. Обычно от таких мыслей начинало щипать глаза, но Белла старалась утешиться. Ничего, увидит там, на небесах. Там мама ждет ее, Анабеллу. Там обнимет ее.

Воображая благость объятий, никогда не виданную, так она засыпала.

А наутро опять было чистое белье в подрубку, грязное белье, которое нужно тащить на Деверон, да веретено, да пряжа, да игла. Игла после монастыря давалась ей отменно. Леди Мэри, поняв, какой с нищей племянницы толк, велела ей вышивать вороты да манжеты рукавов на сорочках. Шила Белла целыми днями, облизывала уколотые пальцы и думала, что когда попадет в тот самый замуж, лучше бы попасть за богатого. Тогда она иглы больше в руки не возьмет, станет всё в мастерских да у монахинь заказывать за деньги. Еще Белла мечтала о том, сколько у нее будет платьев и какого цвета, из какой материи. Больше всего ей, понятно, хотелось шитого золотом бархата — однажды видала она такой у графа Джорджи старый колет. И даже немножко его потрогала, пока не отогнали ее. Колет, понятное дело, не графа — он, граф, традиционно отсутствовал. А еще, загадывала Белла, у нее непременно будет своя кровать. Огромная, подобная морскому кораблю Его величества «Единорог» — самого корабля она тоже не видела, но слыхала рассказы о нем. И единороги там пусть будут по столбикам вырезанные, как символ целомудрия хозяйки. И над кроватью чтоб — огромный тканый балдахин с кистями и пологом. И на кровати должна быть пуховая перина, а поверх нее простынки льняные и, самое прекрасное, шелковые, как у королевы, когда она с королем любится. Одеяло должно быть стегано меленько на самолучшем овечьем пуху, а сверху того одеяла — покрышка из вышитой узорчатой тафты. А малое одеяльце, подбить, допустим, беличьим мехом. И Белла жмурилась, всем телом ощущая негу и тепло своего воображаемого личного ложа, которое ей уж точно не придется делить ни с кем. Про мужа она при этих мечтах почему-то забывала.

6

Тут обычно она ошибалась стежком, а то и десятком их, и приходилось, шепотом бранясь, распускать кривую работу, уповая на то, что леди Мэри не заметит простоя и промашки. Потому как ежели заметит, то не отпустит и на двор вздохнуть, а коли не отпустит – значит, не получится и сбежать за ворота. За воротами замка Хантли лежал целый огромный мир, и его надлежало исследовать. Лес и дол были полны волшебства. И река, две реки, и плесы их, и излучины. Если хорошо присмотреться, можно было кое-где на песке найти слабые следки дуун-ши и еще прочерки чем-то широким, как плавником, вплоть до самой воды. Известное дело, кто их оставил. В Девероне водились прорицающие русалки, мельник ниже по течению как-то видел одну такую, и именно сюда королева короля Малкольма присылала их ловить, но оно ей счастья не принесло – только умерла, бедная, родами. В вересковых холмах жили духи травы. В горах бродили оборотни – и каждую луну там находились кости украденной ими овцы или целого человека. Брошенная провидением в этом огромном мире, Анабелла оглядывалась в нем с восторгом. Белле очень хотелось стать сильной. Сила жила вовне, снаружи Беллы, и никак не давалась в руки. Но она знала, что есть такие люди, которые – могут. В Шотландии для того, чтоб стать ведьмой, не нужно ничего, кроме веры в свою силу и знания важных слов. Но их не всем говорят, в основном, передают по наследству. А если не передали – так иди в лес, проси поделиться. Вот в лес Джин с Беллой не ходила, боясь гнева матери, и еще – её.

Берканы.

Беркана жила за Девероном, в пяти милях к северу от замка, в лесу, у подножия холма, заросшего ельником. Беркана была ведьма, об этом знали все, но и молчали все. Кому хочется рассердить ведьму? Крещеное ее имя было Элспет. Кое-кому она являлась в образе молодой сильной женщины, в основном, парням, они после не желали говорить о тех встречах. Еще рассказывали, что в облике маленькой черной медведицы она бродит в горах, однажды такой ее увидал мастер Аргайл, тоже бродящий не человеком, и отымел по полной. В насмешку она якобы одарила его неутомимой похотью. Так это или нет, Белла не знала, но, судя по истории с теткой Роя Кемпбелла, истина лежала где-то недалеко.

Отец Роберт, еще только прибыв в Хантли после колледжа, поговаривал было, что неплохо было бы ту ведьму от греха подалее сжечь, на крайний случай – притопить, чтоб точно проверить, что добрая христианка, но Стретхейвен, прознав о том, сказал, что коли Роберт – дурак милостью Божьей, так он лично с народом чрез то страдать не намерен, и ежели священник не уймется, так он брату напишет, чтоб нового прислал, с пониманием. Младший брат, епископ Кейтнесс, такое провернул бы запросто, и отец Роберт поутих, разве что брюзжал иногда, да позволял себе епитимию накладывать на женщин и девок, что бегали к Беркане – кровь унять или лихорадку снять у ребеночка. Те с охотой соглашались лишний раз огород прополоть у священника или попоститься день-другой - потому как регулы без боли и обильных кровей или выздоровевшее дитя того стоили безусловно. Все знали, что Беркана и приворожить может, но никто ни разу того зелья от нее не получил – или все получившие о том не распространялись, а при прямом вопросе отнекивались. Ходили слухи, что сама леди Мэри посылала за ней тайком, чтоб охолаживающее зелье для мужа достать, чтоб он, значит, по другим бабам не шастал, да та клятая ведьма отвечала, что лучшее охолаживающее – добрый нрав супруги, и ничего леди Мэри не дала. Уж и орала та! Но ведьма повернулась, посмеиваясь, да и пошла себе восвояси. И не ошиблась: Стретхейвен послал ей эля, сыра и масла. А супругу аж на седмицу лишил доступа к тому, что у него под тартаном. Чтоб, значит, было ей полное охлаждение, которого так желала.

Первый раз Белла увидела Беркану, заблудившись в лесу на Лугнасад в поисках черники. Шла-шла, уже плача от бессилия и усталости, волоча за собой корзинку начавших отмокать соком ягод, все больше углубляясь в лес, вместо того, чтоб давно выйти к берегу, на котором устроен был мосток. Женщина сидела прямо на земле и заметила ее Белла, только когда та окликнула – отчего показалось, что существо, обернутое бурым льном, само собой возникло из земли, из кустов вереска:

- Дитя, где твой дом?

- Не знаю.

- И вправду. Что ж, пойдём, покажу один из них.

Увела прочь из чащи, только показывая дорогу, ни разу не коснувшись, хотя Белла, плача уже от благодарности, изо всех сил предлагала той свои помятые ягоды. Домой вернулась в сумерках, когда в замке ее все почитали утащенной волком, Джин два часа как рыдала – и тетка Эйлин с теткой Мэри оказались ужасно разочарованы ее возвращением, и тетка Эйлин еще и задала трепку за перенесенные ими волнения. Вот кто настоящие ведьмы-то, не та, что в чаще! Беллу в тот раз высекли, но едва задница поджила, она пришла к ведьме опять, предварительно стащив для нее в кухне свежую лепешку. Всегда можно свалить свой грех на вороватого пажа... И опять заплутала в лесу.

7

Трижды Беркана выводила девчонку из леса прежде, чем назвалась. И только на четвертый раз взяла от Беллы еду, наказав не воровать больше, ибо за кражу уже влетело невинным.

— Так уж и невинным! — буркнула Белла, имея в виду поваренка, который вечно подставлял ее Постному Робу. — Томас — скотина редкая!

— Что ж с того, что скотина, — вздохнула ведьма. — Чужого тебе не надобно. Да не про хлеб я, про человека… Потом поймёшь. Может быть. Никогда не бери чужое, дитя.

— Я не ворую! — возмутилась Анабелла.

— А это? — спросила ведьма, указав уже на три лепешки, горкой сложенные в полотенце, поднесенные ей.

— А тебе они нужней, чем Стретхейвенам. Ты вон какая худая. Можно я приходить буду?

Та долго молчала, разглядывая девочку.

— Приходи. Но никого с собой не води. Да и сама не болтай.

Но, конечно, паскуда Томас как-то проследил за ней, и ее выдали. И Белле попало. И когда задница поджила, она прибежала опять.

— Зачем ты ходишь ко мне? — темные глаза ведьмы смотрели на девочку непроницаемо. — И не боишься…

— Зачем мне бояться? Ведь я же Гордон!

— Ты не ответила на вопрос…

— Матушка Беркана, ты, говорят, силу имеешь.

Та промолчала.

— Научи меня хоть чему!

Жалость мелькнула в глазах высокой худой женщины. Старухи? Девы? Беркана выглядела то так, то эдак, иногда у Беллы рябило в глазах от ее меняющегося облика. Казалось, ведьма задумалась, пристально разглядывая маленькую девочку, которая сама собой ломилась в пекло. А Белле тоже стоило бы задуматься, отчего она живет в лесу, одна, в истертой старой одежде, которую будто бы царственно пренебрегает чинить, только украшать и позволяет себе, увешивая тканой тесьмой, дареными лентами, шкурками и хвостиками белок, кроличьими лапками… Да нечем было Белле задуматься. Сокровенное никогда не давалось ей в руки, но всегда влекло неудержимо. И Беркана выглядела именно владевшей сокровенным. Как же тут, не имея опыта, не попасться?

— Ладно, — сказала ведьма. — Научу отвар делать от горячки. И расслабляющее зелье — от страхов. Тебе пригодится. Только когда кровь пойдет, ты ко мне больше не ходи.

— Почему, матушка Беркана?

— Женщина ясней всего слышит землю, когда не может рожать — маленькая и старая. А посередь того, пока кровяной век, тобой правит тело. И сердце. Тогда ты далека от мудрости, далека от матери…

— От Богородицы?

Беркана промолчала, не согласилась, и о ее матери, какой ведьма себе ее представляла, Белла так ничего и не узнала. Но отец Роберт тоже говорил, что девы до того, как кровоточить, уподоблены ангелам в чистоте, а уж после, с кровью, приходит к ним знак плоти, знак греховодницы Евы. Белла считала это несправедливым: кто-то там съел что-то неположенное сто лет назад, а ее теперь уже считают пожизненно виноватой, хотя она ничего еще не сделала, только родилась. Но отец Роберт за такие мысли, ему озвученные, велел час стоять на коленях на сухом горохе, а потом еще поститься три дня, и больше Белла ни с кем о таком не говорила, только с Джин. Джин вздыхала и отвечала, что не им то менять, раз уже так придумано, к сожалению.

Вот и теперь Беркана смотрела куда-то поверх ее головы, вдаль, в горы, чьи бока бугрились шерстью хвойного леса, упирались хребтом в небеса.

— Не ходи, — повторила. — А и придешь, будет тебе то без толку. И того, что знаешь теперь, не вспомнишь, и то, что знала до того — забудешь. Живи после так, без меня.

— Но это ж еще нескоро? — переспросила Белла с надеждой.

Вот всю жизнь так: только что хорошее обретешь, а оно уже и заканчивается. Что за несправедливость!

— Тебе уже скоро. И вот что… Наша сестра есть везде. Держись подальше от третьей, которую встретишь. Ты повадлива и податлива, но без дара, тебе это опасно…

— О чем ты, матушка Беркана?

— Ласковая ты девочка. Не поймешь, так запомни. Держись подальше от третьей тобою встреченной нашей сестры. Переживешь третью, так тебе и четвертая нипочем.

Беркана впрямь рассказала, какие травы собрать и как сварить горький коричневый настой от горячки. Белла кивала и обещала себе вытвердить состав наизусть, хотя попробовать на живых людях, и свари она такое, ей бы в Хантли никто не дозволил. Но свет-то на Хантли клином не сошелся, будут еще в ее жизни другие дома и люди. Еще Беркана научила чувствовать тело. Велела сидеть на земле и слушать, закрыв глаза, и понимать, откуда и куда в теле течет кровь. Белла так сидела три дня — не подряд, но когда удавалось сбежать из замка, выполнив всю положенную дневную работу. Она училась прислушиваться. Тело до Берканы было просто большой пульсирующий мешок с кровью, а после…

Теперь тело состояло из ощущений. Например, прохладного шершавого пола в часовне, когда стоишь там на коленях, ледяной быстро бегущей воды в реке, когда стираешь белье, тонкости и гладкости нити шелка, которую для канители оборачиваешь тоненькой золотой фольгой. Тело состояло из ощущений сна, бодрствования, голода, сытости, тревоги и покоя — и каждое Белла воспринимала в чистом виде, как свыше было дано, как, наверное, воспринимает зверь. Так говорил отец Роберт, корил ее за то, а она не думала о подобном, просто жила. Чувствовать было для Анабеллы так же естественно, как для прочих дышать, а вот думать — уже не очень. Думать для женщины лишнее, коли не хочешь сделаться мужеподобной и навсегда потерять надежду удачно выйти замуж.

8

Тело состояло из ощущений – и одиночества. Про душу Белла не очень понимала – как что-то отдельное может жить внутри неё. Для понимания немного помогали картинки на стенах часовни, росписи по сырой штукатурке, где те самые души были изображены в рубашках до пят, взлетающие высоко-высоко – оттуда, сверху, из-под самого купола, взирал на них сам Господь. Когда Белле доводилось попасть под тот самый взгляд Всевышнего, она ежилась. Так и жила она, скитаясь меж ощущениями холода, голода, сытости и тепла, страстно, хотя и смутно, желая только одного – любви, но и там, в сущности, не ведая, чего именно желает. В юности любовь слишком часто приравнена к хлебу насущному, являясь тому весьма никудышной заменой.

Любви хотелось невыносимо. Анабеллу вполне бы устроила любая, какая ни подвернись, но хозяева замка Хантли и ее жизни предпочитали одаривать той любовью других родных, знатных, да Бога. Вот Джин, дочери счетовода, лицом и пухлым тельцем похожей на бледную рыжеватую моль, например, повезло с родственниками, отец с матерью ее любили – на свой лад, конечно, но хотя бы так. Белле повезло с самой Джин, но не повезло с родственниками Джин. Мать подруги, тетка Эйлин, жила с постоянно поджатыми гузкой губами, и Белле вечно казалось, что причиной тому именно она, сирота, подкинутая Эйлин Маккензи владетельными господами Хантли. Тех владетельных господ, за исключением самого графа Джорджи, существовавшего большую часть жизни в воображении Беллы (редко) да в придворных эмпиреях (часто), было в основном двое: управитель Хантли лорд Александр Гордон Стретхейвен, дядя графа, да супружница его Джен Мэри, более называемая по своему второму имени. Родственниками Белла их обоих себе не ощущала, потому что – где они и где она? Леди Мэри и вела себя как не родственница: ни доброго слова не допросишься, ни лишнего куска пирога. За господский стол пускают только в дни больших праздников, да с нижнего, дальнего краю того стола, среди простых, а жить выселили, почитай, в людскую. Другое дело, лорд Алекс – тот никогда не цеплялся по пустякам. Жила Белла с семьей Джека Маккензи, счетовода. И спала на приставной кровати к большому семейному ложу того самого счетовода – вместе с Джин. В той же комнате, по другую сторону от родительского ложа, стояла постель двух сыновей Маккензи, да люлька самой младшей дочери, которую Джин и Белла укачивали по очереди, и спасу нет, как надоедали Белле крики младенца, особливо в первый год жизни. Когда Господь прибрал девочку, и она, и Джин вздохнули свободнее, правда, Джин немного поплакала. Белла из сострадания к подруге усиленно терла себе глаза краем рукава, но слез так и не выжала. Тетка Эйлин честила ее потом бесстыдницей, а за что? Коли Господь решил, что младенцу лучше на небесах? Недовольная нехваткой в ней сердечности, тетка Эйлин нажаловалась леди Мэри, и та опять обзывалась, да велела еще отцу Роберту дополнительно прояснить, каково это – быть доброй христианкой. Отец Роберт объяснил. Белла поняла только, что лучше б ей было натереть глаза луком – тогда б, завидев ручьи слез, отстали. Когда леди Мэри снова прицепилась с вопросом, усвоила ли, за что ей назначено покаяние, Белла так честно и ответила: что за одного младенца поститься три дня – это уж слишком, так-то весь тот младенец не стоит и краюшки хлеба, как внимательно посмотреть, на что он похож: красный, мокрый, оручий. А неприятностей мертвый доставил ей куда больше живого, лучше б, и впрямь, мелкая поганка выжила. Зря она это сказала, леди Мэри детей теряла быстрей, чем рожала их, ну и взвилась же она! Ух, и вредно же быть честной…

Дело было в их с лордом Алексом покоях, да и сам Стретхейвен тут же случился, и морщась, выслушивал, как жена честит Беллу бессердечной сучкой, которой, известно, куда дорога с такими-то понятиями о жизни и детях. А под конец рулады и вовсе дражайшая тетушка сорвалась на вопль:

- Да выдери ты ее, Алекс, хоть раз, как следует, раз отца родного нет! Пусть не болтает этакой дряни, пусть не шляется, где попало, не то вырастет грязной потаскухой, как ее мать!

Мигом бедная Белла оказалась разложенной животом поперек колен лорда Алекса, и юбки ее взлетели выше пояса, обнажая беззащитный зад. Белла зажмурилась и завизжала – заранее, рука-то у лорда Алекса как хлебная лопата, приложит так, что мало не покажется. И впрямь, врезал он ей от души разок, аж по телу волна пошла, а вместо второго удара рука его вдруг с нажимом прошлась по заднице, стиснула за ягодицу – не больно, но плотненько, как тесто месишь... Да там и осталась, поглаживая. И выдохнул в момент тяжело и долго, сквозь зубы.

Белла замерла, не понимая, что происходит.

Но что-то, видать, пошло не так, как хотела того леди Мэри.

Белла не поняла, что, да только тотчас стащила тетка ее с колен лорда Алекс, едва руку из плеча не выдернула, самолично юбку одернула, да выпихала по лестнице вниз. Спускалась Белла по лестнице, торопясь убраться подальше, а сверху всё доносились и доносились тетушкины исступленные вопли.

Странная она, леди Мэри, сама ж хотела, чтоб муж ее выдрал.

А на другой день резко заболел живот, и на исподнем Белла нашла буроватое пятно, навсегда отделившее ее от ангелов.

9

Шотландия, Абердиншир, замок Хантли, декабрь 1532

Белле не понравилось.

Джин клялась спасением души, что сначала, да, больно, а потом райское наслаждение, райское. Но Джин, говоря откровенно, и сама то знала исключительно по сплетням попробовавших, не на своем опыте. Вот если так выглядит рай, думала Белла, стремиться туда можно не слишком. Или рай — он у всех разный? Поднималась в свою каморку в башне северного крыла, морщилась от того, что саднило между ног, и вспоминала.

Вспоминала всю свою недолгую сиротскую жизнь в Хантли, недоумевая, как оно все так получилось нелепо, а, главное, что же теперь делать? Первый раз она ощутила замок Хантли не домом, а ловушкой, в которую загнали, как кролика в силки. К Беркане больше не пойдешь, и объяснить некому, а самой непонятно. Берканы она не видела уже несколько лет, и перенятое от нее — как сделать горькое питье от лихорадки, и зеленое густое снадобье для сна, и как промыть рану, если туда попала земля, и чем затянуть ее, листом какой травы, если под рукою нет чистой тряпицы — всё в ее памяти подергивалось туманом забвения, который наползает тут, в горах, на всё от воды, на людей ли, на их поступки. Неужели и на сегодняшний день когда-нибудь наползет благословенное забвенье?

С возвращения из Элко домой прожила она те годы почти прислугой, разве что прислугой почище, чем для черных работ. Очень оно плохо, что ты вроде как благородная, а денег у тебя меньше, чем у любой из простых: тобой и благородные помыкают, и простые нос перед тобой дерут будь здоров. Родственники не поняли сами, для чего растят ее, для чего кормят. Замуж ни за кого не сговаривали, денег на нее не расходовали, в монастырь обратно не отдали. Но и дома к чему применить — понятия не имели. Белла просто росла, как тот чертополох, но была, к сожалению, куда мягче чертополоха. Белла выучилась стряпать, хотя на господский стол не готовила, не нравилось тетке, ежели требовала прислуживать, а от Беллы воняло кухней. Белла прибирала у леди Мэри комнатах после того, как теткина камеристка уронила на каменный пол особо любимую безделушку, удачно уронила, в мелкие дребезги. Белла вышивала белье — не самое тонкое, что для графа, а попроще, Белла и стирала то самое белье, когда было срочно нужно и вдруг не хватало рук, Белла умела писать — красиво и почти без ошибок, потому писала под диктовку леди Мэри, когда той припадала охота, записочки к соседям, Белла читала той леди Мэри какой-нибудь манускрипт — сама почитая то делом невыразимо скучным; но никто никогда не говорил ей, доколе будет у нее такая скучная жизнь. И будет ли когда-нибудь жизнь своя — никто не говорил тоже. Время просто ползло, как падают на Хантли с гор туман. И теперь всё было для Анабеллы особенно в тумане.

Вдобавок после отделения от ангелов тело стало вести себя предательски. На нем всё выросло — и волосы в неудобных местах, и грудь, и задница. Белле казалось, что ее переселили в какое-то другое тело, куда менее удобное, чем прежнее. Нет, грудь ей нравилась сама по себе, она всегда хотела себе красивую и большую, хоть вот как у кормилицы, что к детишкам леди Мэри ходит обычно. И на заднице, когда она пышна, сидеть вдвое мягче, чем на костях каких. Однако теперь новое тело привлекало к себе очень много назойливого внимания окружающих. Сама же Анабелла честно считала, что тело телом, а первее прочего то, вот что ты можешь его одеть. Вот в этой части бытия Анабеллы Гордон, бедной родственницы богатых господ, наблюдалась существенная недостача. Ткани, платья, драгоценности! Белла любила все это до безумия. Правда, особенно любить — если о количестве — было нечего. Одно парадное платье, которое уже следовало надставить по подолу из-за цапельно выросших ног, да и корсаж, того и гляди, лопнет — так из него выпирала грудь. Парни в замке пялились не скрываясь, а иные и запускали, глядя на нее, пятерню себе под тартан. Леди Мэри шипела на нее сквозь зубы, стыдно Белле было ужасно. И мех. Мех можно было погладить только на выходном плаще леди Стретхейвен, украдкой. Когда она станет взрослой и независимой, замужней и богатой, повторяла по себя Белла, как заклинание, у нее непременно будет мех. И драгоценности. Жемчуг и даже, возможно, кораллы! Алые кораллы из теплого моря, которые привозят с самого края света. На этом — на тряпках — она и погибла, как теперь понимала. И почему, почему никто не объяснил ей, что могут значить новые рукава для старого платья?

Лорд Стретхейвен, управитель Хантли, дядя молодого графа Джорджа, и раньше баловал Анабеллу, но не слишком, а как старшую из своих дочерей: то кусок льна на вуаль для чепца подарит, то горсть засахаренного миндаля, то пенни подкинет. Ничего удивительного, он ведь ей дядя, хоть и двоюродный, по отцу. Она это так и понимала, и ни разу дурного на него не подумала. Ущипнет разве за щечку или шлепнет по заду, если никто не видит, так ведь то не со зла. Ни разу она не подумала, что Стретхейвен мог положить на нее глаз, потому что кто он — и кто она? Здоровенный, косая сажень в плечах, коренастый, на середине четвертого десятка мужчина в самом соку — в Хантли ржали, что ему супруга в спорран камней подкладывает, чтоб его восхищение местными девушками не слишком бросалось в глаза. Перепихнуться лорд Алекс любил примерно так же, как выпить, но головы ни от баб, ни от виски не терял. Леди Мэри, жена его, что ни год рожала, но детишки получались слабенькие. Постельных резвостей леди Мэри не жаловала, но и блуда от законного муженька не терпела — потому каждый день скандалила, в который он ее не пользовал. Трудный был у леди Мэри характерец.

10

А в то Рождество леди Мэри опросталась новым младенчиком, прехорошеньким, по счету седьмым. Наскоро окрестили, но девочка казалась крепкой, должна была выжить. На радостях лорд Алекс поставил выпивку и всем в замке перепало от него приятностей. А Белле он прислал рукава к платью. Она так обрадовалась, что повязала их сразу же, на крещение младенца. И лорд Алекс посмотрел на нее со значением и похвалил, какова, мол, умница, и как ей к лицу этот цвет.

Леди Мэри и на крещение дочери с постели не поднялась, и все ближние женщины оставались при ней, суетясь у ложа. Белла, отправленная в кухни за бульоном для роженицы, прихватила бульон и белый хлебец, да тут скотина Томас, за те годы характера отнюдь не избывший, и навялил ей еще и другое поручение.

— Белла, зайди к лорду Алексу, отнеси ему вон кувшин вина, он велел.

Отнесла бульон леди Мэри, послушала аханье кумушек, отправилась дальше по поручениям. Лорд Алекс был один, услал и слуг, но тогда ей это не показалось странным. Она и раньше у него в покоях была, в тех, которые как бы кабинет господина графа, где он все дела с арендаторами вел. Дядя велел налить ему вина — налила. Хлебнул, поморщился — мало меду? Ну-ка, попробуй. Попробовала. Вина Белле не перепадало, только раз-другой за всю короткую жизнь, а так только эль, как простым. Вино — штука дорогая, да еще с медом и пряностями. Оно горячим клубком упало в живот и обожгло внутри аж до лобка, а лорд Алекс засмеялся и тут же протянул кубок снова. Потому и не поняла, что не ожидала: что оказалось первым — его рука в корсаже платья, больно ущипнувшая за сосок, или ладонь на талии, махом усадившая на жесткое дядино колено? А потом и рот лорда Алекса накрыл ее собственный, когда она ахнула — от щипка, толчка, ерзавшего под ней мужского колена. Дрожала и не знала, что делать, пока по ее губам взад-вперед ходил мокрый язык. Вовсе это не походило на рассказы Джинни, никакого восторга она не испытывала.

Почему, она думала потом, сразу не воспротивилась? Растерялась, упустила момент! Стретхейвен завораживал ее — своими размерами, властью, взрослостью и силой желания, которое имело вполне определенную природу. И он посчитал ее за взрослую тоже, за равную, известно ведь, что так с малыми детьми себя не ведут. И он был без споррана, того, что с жениными камнями, и там, на месте споррана, ой как топорщилось. Она все же пискнула сквозь поцелуи, когда внезапно его средний палец погрузился внутрь ее тела — она и не думала, что там, откуда идет кровь, такое глубокое отверстие. А ладонью он грубо нажимал на промежность, дышать начал сам чаще и тяжелее, еще где-то прижал и потер — она сперва решила, что там у нее чешется, а потом поняла — это другое… и тут он убрал руку, хмыкнул, довольный:

— Целенькая. Сейчас сладко будет. Давай-ка я чуток тебя поучу. Самую малость. Поймешь, как нужно мужу нравиться.

Надо было остановить его как-то, но Белла, словно кукла, безвольно болталась в его руках, перепуганная до чертиков и ошеломленная. Она замерла внутри себя — мол, пусть делает, что хочет, это всё не со мной, а тело… тело вело себя предательски. Там, где побывали пальцы Стретхейвена, теперь зудело, и она не понимала, ей там больно или хочется продолжения. Она ничего не понимала уже…, а лорд Алекс тем временем спихнул ее со своих колен, взял ее руку, запустил к себе под тартан, улыбаясь… положил на то самое. Белла хотела взвизгнуть, но голос отнялся, он же принял это за знак восторга перед его мужской силой.

— Храбрая девочка, настоящая Гордон!

Там и разложил, на столе, среди графских бумаг, писем по аренде, денежных расчетов. Очень долго все это было, как показалось тогда, хотя потом-то она поняла, что Стретхейвен вовсе не из выносливых бегунов… вот он резко выдохнул три или четыре раза и обмяк на ней. Освободил ее от своего веса и сунул пару пенни за вырез разболтавшегося корсажа платья.

— Беги, — сказал на прощанье. — Да не болтай. Хотя кто тебе и поверит, даже если сболтнешь…

Вышла на негнущихся ногах, побрела к себе. Не поняла, что это вообще было?

Значит, вот этим ей предстоит нравиться мужу.

​

Когда Джин вернулась от леди Мэри с кульком засахаренного миндаля, Белла лежала, завернувшись в плед, на той самой приставной кровати, на которой они всегда спали вдвоем, на которой в обнимку и выросли. Джин присела, тронула Беллу за плечо:

— Что ты? Никак больна?

Белла повернулась, глядя в потолок, рассказала, что произошло. Джин, выслушивая, хмурилась все больше, но все-таки спросила и про истинно любопытное девице:

— Что, и приятно не было?

— Только вначале самую малость, пока не вставил. А как вставил и заелозил — какое там приятно. Тут бы перетерпеть. Кажись, всё внутри подчистую стер.

— Это хорошо, что приятно не было. Ты, значит, не понесла. Но делать-то что теперь? Как ты дальше жить будешь? Как замуж пойдешь початая?

— А что такого? Лорд Алекс сказал, надо знать, как угодить мужу, заранее, он и научит по-родственному.

— А сам по-родственному надрал так, что ни сесть, ни встать? Наврал тебе лорд Алекс, сожри его келпи с потрохами! Да и грех это — до свадьбы и с женатым, спроси хоть отца Роберта. А, нет, не спрашивай отца Роберта, он только ругаться будет. Что ж делать-то…

И Джинни всплеснула руками жестом, перенятым у своей матери. Потом ее посетила и мысль новая, для Беллы еще менее приятная:

— Ну, он с тебя теперь не слезет, раз заскочить удалось… Ты еще хочешь его?

— Господи, спаси, Джин! — ужаснулась Белла.

— Тогда вот что. Ты от леди Мэри не отходи. Будет она на тебя орать там или что, это уже неважно, держись как к ее подолу пришитая.

— Чтоб я без тебя делала, Джин!

— Не знаю, — Джин почесала в затылке, отчего чепец на ее голове заходил ходуном. — Дружила бы с кем еще…

Белла всю ночь проплакала. Знала бы она, что езда по-скорому, как называл свои забавы Стретхейвен, повредит замужеству, черта с два бы позволила! Орала бы как резаная, только бы начал лапать. Хотя кто ей поверит, как он и сказал тогда, если бы и орала… Эта мысль только расстроила еще больше. А что делать, стало понятно на следующий день.

11

Шотландия — страна небольшая, младших сыновей в каждой благородной семье более чем достаточно, а епископат сыщется не для каждого. Порой теплого места ждут до сорока лет, а то и дольше. Уильям Гордон, архидиакон Кейтнесс, скучая в том самом ожидании, окончил курс в Абердинском университете, затем в Парижском, а также и в Льеже, и был магистром права не только гражданского, но и канонического. Белла видела его за всю свою жизнь разве что раза два и знала о нем только то, что сей двоюродный дядя учен весьма и весьма. Говорили в Хантли, что он знает всё о законах человечьих и божеских, и у него вот точно можно было спросить, есть ли право у Стретхейвена так себя с ней вести, что это было вообще и как теперь дальше быть. Потому что исповедоваться отцу Роберту, священнику в Хантли, совершенно точно бессмысленно — и что делать, не скажет, и управы на Стретхейвена не найдет, а еще и раззвонит… и попадет тогда Белле не только от разгневанного лорда Алекса, но и от сварливой леди Мэри.

Два дня Анабелла караулила Кейтнесса, прежде чем вышло урвать минуту свободную, прошмыгнуть к нему под руку так, чтоб никто из Стретхейвенов не заметил. Постучала в дверь его комнаты, ожидая участия слуг, а оттуда лишь раздалось позволение войти. И заглянула, розовея смущением:

— Милорд Кейтнесс…

— Чего тебе, дитя?

— Исповедоваться бы мне! — выпалила как на духу.

— Что ж у тебя за грехи, что на их отпущение отца Роберта не хватает, — усмехнулся умник Уильям. — Что ж, заходи. Говори, что там такое.

Зашла в покои: вот уж где книг-то! И четки брошены поверх одной из них, раскрытой, на языке непонятном. А дядя Кейтнесс смотрел, как она озирается, и ждал. Но взор его явно к откровенности поторапливал, мол, нечего время человека занятого попусту расходовать. И Белла, мучительно не зная, чем правильно назвать то, что случилось, выпалила как есть:

— Милорд Кейтнесс…, а вот мне милорд Стретхейвен показывал, как надобно моего будущего мужа радовать по природе естества. Это, скажите, грех? Это он по-родственному поступил?

— Показывал… что?! — переспросил Уильям Гордон.

И уже по лицу его Анабелла поняла: ой, нет, совсем не по-родственному поступил с ней лорд Алекс. Пожалуй, Джинни права. И Белла закручинилась. Не лучше ли не трясти замаранными юбками, утаив всё, что было? Но отступать некуда — темный взор второго дяди впился в нее подобно скин-ду, и не пошевелишься понапрасну. Молвил вполголоса, без нажима, но так, что не отвечать невозможно:

— Рассказывай, что и как было. Излагай подробно, раз уж пришла. От этого и степень греха установится.

— Моего? — пискнула Белла.

Умник Уильям шевельнул бровями:

— Его, дуреха! У тебя грех один, что до срока созрела, но то твоя Евина участь, спрос с тебя невелик по природе твоей. Ну, говори. Что говорил, как делал…

Щеки Беллы залила горячая волна. Она и вспоминать-то боялась, что говорил и как делал. А тут рассказывать надо! Но сама же ввязалась. И лорд Алекс прав был: она храбрая, она Гордон. Однако исповедник облегчил ей дело:

— Ну, так… Говори. Целовал?

— Да.

— Как? В закрытый рот? Или язык внутрь просунул? Что потом? Руками что делал? Обнажался? Тебя обнажил? На рот удом посягнул или только на вагину? Семя сливал? Куда именно?

С какого-то момента она уже стала красна, как вареный рак, и только кивала. Кивала, если Кейтнесс угадывал, и мотала головой, если такого, как он говорил, не было. А сама тем временем и облегчение испытывала, и приходила в ужас. Облегчение от того, что судя по тем редким моментам, когда приходилось кивать, нагрешили они не слишком. А в ужас приходила от того, что, оказывается, может возбужденный мужчина проделать с беззащитной женщиной с ее согласия или нет, куда пролезть языком, руками, естеством, да и не только ими. На слух звучало прямо омерзительно, однако милорд Уильям продолжал допрашивать ее и высказывать предположения с совершенно невозмутимым лицом. Когда он, наконец, закончил пытку, Анабелла стояла перед ним молча, по лицу ее текли слезы — несмотря на всю легендарную храбрость Гордонов. В глаза исповеднику не смотрела, потому увидела только жест, которым поманил к себе — и выпуклость под сутаной в причинном месте, что смутило ее еще больше. Однако говорил умник Уильям совершенно спокойно и взвешенно:

— Грех твой, по незнанию совершенный, тебе, дитя, отпускается властью, данной мне Господом. Но впредь не греши, сопрягая тело с кем-либо, кроме венчанного супруга, до поры же брака пребывай в чистоте.

Ни одни слова в жизни Беллы не давали ей такого облечения. Опустилась на колени, поцеловала дяде руку, которую он весьма быстро убрал от ее губ. Затем архидиакон встал с кресла, отступил от нее подалее, в проем окна, и молвил:

— Ступай. И передай лорду Стретхейвену, что я желаю с ним говорить. Да не сама передай, а со слугой, чтоб не попасться опять…

Весточку мало передать, какой в ней смысл, коли не знаешь, к чему она приведет? Белла извелась в холле, ожидая, пока не увидала спускающуюся с чердака Джин.

— Джин, ушел уже лорд Алекс от Кейтнесса? Проходила ты мимо его двери?

— Проходила. Нет, там они, у его преподобия, оба.

— И что они делают?

— Орут, что же еще!

— Джин, Христом-Богом прошу, посторожи внизу лестницы, мне послушать надобно, о чем орут-то…

— Ох, Белла… давай, только по-быстрому. Коли пойдет кто наверх, так я заболтаю его, ты услышишь.

12

Орали братья и впрямь знатно. Как только могут орать люто обозленные Гордоны. Точней, орал Стретхейвен, Кейтнесс говорил зло и тихо, так, что порой трудно было различить слова:

— Ты глупец, Алекс, это прискорбно. Я даже не говорю о том, что она, вообще-то, тебе двоюродная племянница…

— Да какая там племянница — кухаркина дочь!

Лорд Алекс чувствовал себя крайне неуютно, судя по голосу. Не ожидал, что Белла всё выскажет его брату, наберется смелости. И теперь выкручивался, как мог, не самым честным образом.

— Уж какая ни на есть… достаточно и того, что молодой Кемпбелл соорудил девчонку нашей Джен, так тут еще ты… залез на племянницу! Мало, что ли, девок в Хантли? И не мог разве взять ее так, чтоб не засеивать? Что, если понесла?

— Это у вас, у клириков, любят задний проход, — буркнул Стретхейвен, — настоящий мужчина идет положенным путем.

— Настоящий мужчина идет к жене! Или к любовнице…, но не к малолетке.

— А чем она не любовница? Все любовницы когда-то были малолетками. Она не хуже других. Узенькая…

— Ты, братец, грубо лишил девчонку единственного ее достоинства в браке. Хорошего мужа ей теперь не видать.

Белла закусила губу. Вот, значит, как. Глаза ее наполнились слезами, но то, что лорд Алекс сказал потом!..

— Так крови не было. Эта маленькая шлюшка не была невинной!

Беллу аж огнем внутри обожгло. Так вот чего стоят все речи лордов, все речи мужчин! Как чтоб ноги тебе развести — так цветочек-ягодка, а как за глаза — так шлюха! Это она-то, которая и целоваться не умела до Стретхейвена! Не была невинной?! Слезы брызнули из глаз.

Но умник Уильям только вздохнул:

— А то сам не знаешь, реки крови бывают, только если девица давит в кулаке рыбий пузырь с цыплячьей кровью, пока ты на ней пыхтишь… тут уж, Алекс, не смерди, а верю я девчонке, а не тебе.

— Ну и дурак!

— Не-не-не, это опыт, Алекс. Я таких, как ты, и таких, как она, наисповедовал вдоволь. И что ты на нее запал? Соплюшка ведь!

— Она, знаешь ты, с огоньком… грудки такие налитые, крепенькие, как яблочки. И подмахивает вот прям сразу, веришь?

— Ой, всё. Хватит тут слюни пускать, противно. Значит, так. Даешь приданое, ищешь мужа — скорейше. Раз она с дарованием, можно выгодно продать дарование, коли не продать уже девственность…

— Да кому она тут нужна, в горах, ее девственность, ежели ни кроны за душой?

— Ты как не родной, ей-богу. Нету ни кроны — так дай, теперь это твоя забота. Помнишь, что отец сказал? Она наша.

— Что ж, так и не драть ее теперь, коли созрела, раз она наша?! — изумился Стретхейвен.

— Алекс, ты животное.

— Да все мы животные, — ухмыльнулся тот, — вот ты разве что животное в сутане, но так-то никакого Гордона ни один университет не охолостит.

— Заканчивай болтовню, братец. Даешь приданое, ищешь мужа, которому хватит приданого, чтоб не приглядывался, раскупорена ли невеста. Да здешним бабам велишь, пусть научат ее ночью казаться девочкой — но тихо, тихо, чтоб не болтали. До той поры, пока замуж не выйдет, руки от нее убираешь…

— Только руки?

— И уд веревочкой перевязываешь для надежности. А за «животное» и за то, что девочку обидел, тебе в епитимию месяц поста и воздержания от всех баб, и от жены тоже. И сам донеси до Мэри, за что тебе эта участь — как знаешь, так и объясняйся с нею.

Белла за дверью не утерпела — прыснула в рукав. Участь Стретхейвена, пробующего договориться с женой — а та скандалила всякий раз, что, мол, он в девок спускает, раз ее не хочет — была незавидна.

Это, видать, и сам Алекс понимал прекрасно:

— Ах ты… ах ты, клещ долгополый! Не могу сказать — сукин сын, общую маму жалко такими словами, покойницу…

— Жалко, жалко. Ступай с моим благословением, братец, пока я добрый. Да не вздумай прибить ее за то, что мне рассказала… не то еще на месяц продлю тебе воздержание, ты меня знаешь.

Тут Джин раскашлялась, словно вусмерть подавившаяся косточкой от вишни, и Белла едва-едва успела вжаться в нишу за шпалерой — и в шаге от нее кубарем по лестнице отгрохотал лорд Алекс, такими словами частивший ее лично, хоть имени предусмотрительно не звучало… Камни стен, и те покраснели бы. А Белла, воровато оглянувшись, мимо изумленной Джин припустила в обратную сторону, наверх, опять к Кейтнессу.

Он был снова один и с удивлением воззрился на возвратившуюся девчонку:

— Чего тебе еще?

А Белла набрала воздуху в грудь и выпалила то, над чем мучительно думала вот уже несколько часов — после того, как сперва исповедовал ее, а затем окоротил Стретхейвена:

— Лорд Уильям, спасибо, что хоть вы по-доброму отнеслись ко мне. Прямо как к родной. А поблагодарить мне вас нечем. Хотите, я вам сделаю то, что лорду Алексу, только лучше? Вы же мне подробно обсказали, что и как мужчине надобно. Все равно ж я теперь пропащая, так?

Милорд Кейтнесс пристально взглянул на нее, как впервые.

В глазах его вспыхивал и гас огонек.