Страх будущего

Глава 1. Семь лет спустя

Пятница тянулась резиной. Ева сидела за своим столом — идеально организованным, с аккуратной стопкой документов слева, монитором строго по центру и единственной живой деталью: маленьким фикусом в горшке, который поливать она забывала ровно настолько, чтобы он выживал, но не слишком радовался жизни — и смотрела на секундную стрелку настенных часов.

Тик. Тик. Тик. Чикагское утро за огромными окнами пятидесятого этажа было обманчиво солнечным. Стеклянные стены небоскребов ловили свет и перебрасывали его друг другу, словно играли в какую-то свою, высотную игру. Где-то там, внизу, Мичиган-авеню уже задыхался от утренних пробок, но сюда, на высоту птичьего полета, долетал только приглушенный гул города — белый шум, к которому Ева привыкла настолько, что перестала замечать.

Она моргнула, и веки на секунду задержались дольше обычного. В чашке остывал кофе, который она сварила сорок минут назад в маленькой офисной кухне, пока болтала с Вики из бухгалтерии о том, кто и когда испортил кофемашину на прошлой неделе. Сейчас кофе наверняка приобрел ту горьковато-кислую температуру, которую Ева ненавидела, но вставать, чтобы вылить было лень. Ева поправила воротник белой блузки — шелк приятно холодил шею, напоминая, что она хотя бы проснулась и оделась как человек — и снова уставилась в экран.

Девушка очень ждала конца рабочего дня, потому что ждал еще один активный вечер с девочками. Лэйн обещала притащить то самое игристое, которое они пили в прошлый раз, когда Одри объявила, что бросает курить, и продержалась ровно два часа. Вики обещала заказать суши из того места, где роллы были неприлично дорогими, но настолько вкусными, что Ева готова была простить им эту наглость.

Она почти улыбнулась. Почти. Потому что где-то глубоко внутри, под слоем «все хорошо» и «я справляюсь», сидела усталость. Та самая, липкая, которая не проходила после выходных, Но даже в выходные голова все равно продолжает прокручивать списки задач, встреч, дедлайнов. Ева выпрямилась, поправила плечи, втянула живот. Никто не должен видеть. Это было первое правило, которое она выучила за семь лет в «Ким-Тауэр». Здесь все держали спину прямо. Здесь никто не жаловался. Здесь улыбались, даже если внутри хотелось выть.

Лифт на другом конце коридора издал мягкий звук. Девушка не подняла головы. Она уже знала этот звук — его шаги. Твердые, ритмичные, уверенные. Такие шаги бывают у людей, которые никогда не сомневаются, что пол под ними не провалится. Шаги приблизились и остановились ровно напротив ее стола.

— Мисс Уилтон.

Голос у него был низкий, с хрипотцой, которую Ева когда-то — очень давно, в первый год работы — находила почти гипнотической. Сейчас она просто знала: если Джошуа Ким говорит таким тоном, значит, он уже минут пять за ней наблюдает, а она его не замечала.

Она подняла глаза. Джошуа стоял в идеально сидящем темно-сером костюме — «Армани», определила Ева автоматически, потому что семь лет назад она выучила все его марки, все его привычки, все его «люблю» и «ненавижу». Высокий. Слишком высокий для того, чтобы смотреть на него без легкого напряжения в шее. Черные волосы идеально уложены, ни одного седого, карие глаза цепкие, изучающие.

— Доброе утро, мистер Ким, — ответила Ева, и голос прозвучал ровно. Как всегда. Как семь лет подряд.

Он не двинулся с места. Это было странно. Обычно Джошуа проходил сразу в свой кабинет, бросив на ходу «кофе через десять минут» или «перенеси встречу с подрядчиками». Иногда он останавливался, чтобы уточнить детали. Но просто стоять и смотреть — такого не было.

— Вы сегодня не здесь, — сказал он. И это был не вопрос, а утверждение. Констатация факта, словно он заметил протекающий кран или негорящую лампочку. Ева моргнула.

— Простите?

Он чуть склонил голову — жест, который она видела сотни раз на переговорах, когда он примерялся к собеседнику, решал, давить или ждать.

— Вы смотрите в одну точку уже пять минут. Кофе остыл. Вы не заметили, как я подошел. Ева открыла рот, чтобы ответить привычное «все в порядке», но он продолжил:

— Как вы себя чувствуете?

Вопрос повис в воздухе. Простые слова. Четыре слова. Но в них было что-то такое, отчего у Евы внутри что-то дрогнуло. Она смотрела на Джошуа — на его ровную линию губ, на легкое напряжение в челюсти, которое появлялось, когда он ждал ответа дольше трех секунд — и вдруг провалилась.

Семь лет назад.

Дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком, от которого заныло в висках. Ева стояла в прихожей своей бостонской квартиры — той самой, которую они снимали вместе с Генри два года, той самой, где она собственноручно повесила полки на кухне и купила дурацкий коврик с надписью «Home sweet home», который сейчас почему-то казался насмешкой — и слушала.

Глава 2. Кофе с привкусом будущего

Кофеварка шипела, выпуская пар, и этот звук был таким привычным, таким успокаивающе-рутинным, что Ева почти поверила: ничего не произошло. Просто обычная пятница. Просто очередной рабочий день.

Она стояла в маленькой офисной кухне и смотрела, как темная жидкость тонкой струйкой стекает в керамическую кружку. Кружка была особенная — белая, матовая, без рисунков, но с едва заметной шероховатостью, которую Джошуа любил. Ева узнала это случайно, года четыре назад, когда он обжегся о слишком гладкий фарфор и поморщился так, словно ему подали не кофе, а личное оскорбление.

С тех пор у него была своя кружка и кофе: темная обжарка, никакой корицы, никакого сахара. Иногда Ева думала, что знает о привычках Джошуа Кима больше, чем о привычках собственных подруг. Знает, что по понедельникам он пьет американо, а по пятницам — эспрессо. Знает, что если встреча с подрядчиками затягивается, он начинает барабанить пальцами по столу — сначала безымянным, потом указательным. Знает, что когда он злится, его голос становится тише, а не громче, и это самый верный признак того, что лучше не попадаться под руку.

Кофе наполнил кружку до краев. Ева поставила ее на маленькое блюдце — еще одна деталь, которую она вычислила методом проб и ошибок: просто кружка без блюдца оставляла кольца на документах, а Джошуа терпеть не мог грязные бумаги. Пальцы чуть дрожали, когда она брала кружку.

"Просто пятница", — сказала она ему. "Устала немного". Он не поверил. Ева видела это по глазам. Джошуа Ким вообще был человеком, которого сложно обмануть. Он видел людей насквозь — качество, которое сделало его миллионером к тридцати семи, но делало жизнь окружающих немного нервной. Она сделала глубокий вдох.

В коридоре пахло новым зданием — так пахнет только что сданная недвижимость: свежей краской, пластиком, чем-то неуловимо стерильным. «Ким-Тауэр» занимала три этажа в одном из небоскребов даунтауна, и каждый квадратный метр здесь кричал об успехе. Мраморные полы в холле, стеклянные перегородки, живые растения в горшках, за которыми ухаживал специально нанятый человек.

Ева прошла мимо приемной — пустой, потому что секретарь на ресепшене, Клэр, выходила только к десяти — и остановилась перед дверью с табличкой «Джошуа Ким, генеральный директор». Дверь была чуть приоткрыта. Она постучала — два коротких удара костяшками, как всегда.

— Войдите, — раздалось изнутри.

Ева толкнула дверь. Кабинет Джошуа был большим. Панорамные окна во всю стену выходили на озеро Мичиган, которое сегодня было серо-стальным, почти свинцовым, под стать ноябрьскому небу. Стол из темного дерева — никакого стекла, никакого минималистичного металла, только массивная доска на массивных ножках, выглядевшая так, словно стояла здесь лет сто и простоит еще столько же, кожаное кресло и два гостевых стула напротив — для посетителей, которые всегда чувствовали себя чуть ниже, чуть слабее. На стенах — никаких дипломов или наград. Только фотографии построенных зданий. Небоскребы, жилые комплексы, торговые центры. Империя, которую Джошуа собирал по кирпичику семнадцать лет.

Сам он стоял у окна, спиной к ней. Ева замерла на пороге. Она видела его силуэт — широкие плечи, прямая спина, руки сложены за спиной. Темно-серый пиджак сидел идеально, подчеркивая фигуру человека, который не просто сидит в офисе, но и находит время для спортзала. Она знала, что по вторникам и четвергам он уходит на час раньше — в боксерский клуб где-то в районе Вест-Луп. Знала, потому что сама вносила это в его календарь.

— Кофе на столе, — сказала она тихо.

Он обернулся. Их взгляды встретились. На секунду — всего на секунду — Еве показалось, что в его глазах мелькнуло что-то теплое. Что-то, выходящее за рамки рабочих отношений. Но секунда прошла, и перед ней снова был босс. Жесткий. Собранный. Непроницаемый.

— Спасибо, — сказал он и кивнул на стул. — Садись.

Ева моргнула. Садись. Не «присядьте», не «можете идти». Садись. Как будто они были на равных. Как будто она не просто помощник, принесший кофе. Она села на край стула, спина прямая, руки сложены на коленях. Идеальная поза для подчиненной. Джошуа прошел к столу, взял кружку, сделал глоток и поморщился — но не от вкуса, а от температуры. Обжегся.

— Хороший кофе, — сказал он, ставя кружку на блюдце. — Как всегда.

— Я знаю, — ответила она.

Он сел в свое кресло, откинулся на спинку и сцепил пальцы в замок на животе. Смотрел на нее долго, изучающе, словно видел впервые.

— Вчера было совещание директоров, — начал он без предисловий. — Ты знаешь.

Ева кивнула. Она готовила документы для этого совещания. Распечатывала отчеты, проверяла цифры, раскладывала папки по местам. Знала, что обсуждали бюджет на следующий год, новые проекты и, кажется, кадровые перестановки. Но последнее было только слухами, которые плавали по офису, как пузырьки в газировке.

Глава 3. Выходные, которые изменили всё

Пятница тянулась бесконечно, словно кто-то специально замедлил время, растягивая каждую минуту в резиновый жгут, который никак не хотел рваться. Ева сидела за своим столом, но тело ее было здесь, а мысли — где-то далеко, в той самой папке, что лежала слева от монитора, придавливая собой стопку текущих документов. Папка была толстой, бордового цвета, с потрепанными уголками — Миллер, видимо, таскал ее с собой годами, и теперь Ева чувствовала себя археологом, которому достался древний манускрипт, требующий расшифровки.

Она открыла первую страницу. Цифры. Много цифр. Квартальные отчеты, балансовые ведомости, налоговые декларации, инвестиционные меморандумы. Глаза разбегались, мозг отказывался воспринимать информацию, но она заставила себя читать. Вдох. Выдох. Строка за строкой.

— Ты чего такая задумчивая?

Голос Вики выдернул ее из омута цифр, как спасательный круг из воды. Ева подняла глаза — подруга стояла напротив стола, облокотившись на высокую стойку, отделяющую приемную от коридора. На Вики был светло-серый брючный костюм, немного мешковатый, но ей шло — она вообще умела носить вещи так, словно дизайнеры шили их специально для нее. Рыжие волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди, а веснушки на носу — Вики их ненавидела, но Ева всегда считала, что они делают ее лицо живым — сегодня казались особенно яркими на фоне бледной кожи.

— Вики, — выдохнула Ева. — Ты не представляешь...

— Представляю, — перебила Вики, понижая голос до заговорщического шепота. — Весь офис гудит, что ты теперь большая шишка.

Ева оглянулась по сторонам — коридор был пуст, только где-то вдалеке шумел принтер да слышались приглушенные голоса из отдела продаж.

— Откуда уже знают? — простонала она, закрывая лицо руками. — Мне сказали только в десять утра!

— О, милая, — Вики обошла стойку и плюхнулась на стул для посетителей, который стоял напротив стола Евы, — в этом офисе секреты живут ровно пять минут. Клэр видела, как ты выходила от босса с этой папкой. Потом Клэр рассказала Сьюзи из бухгалтерии. Сьюзи рассказала Марку из IT. А Марк... ну ты знаешь Марка, он не умеет держать язык за зубами. Ева простонала громче.

— И что говорят?

— Разное, — Вики пожала плечами, поправляя выбившуюся прядь. — Кто-то говорит, что ты спала с боссом. Кто-то — что у тебя компромат на совет директоров. А кто-то, — она улыбнулась, — что ты просто чертовски хороша в своей работе и заслужила это.

— Спасибо, — Ева посмотрела на подругу с благодарностью. — Хотя бы кто-то мыслит здраво.

— Ну, тех, кто мыслит адекватно здесь меньшинство, — Вики махнула рукой. — Но ты не обращай внимания и завистники всегда будут. Ты главное держись.

Она встала, поправила пиджак и уже собралась уходить, но остановилась:

— Кстати, сегодня встречаемся? Я слышала, ты в чат писала про что-то безумное.

— Встречаемся, — кивнула Ева. — У меня дома в семь. Лэйн и Одри будут.

— Договорились, — Вики подмигнула и исчезла за поворотом, оставив после себя легкий шлейф цветочных духов — тех самых, которые Ева подарила ей на прошлый день рождения и которые Вики теперь носила каждый день.

День полз. Ева разбирала текучку — обычные пятничные дела: проверить почту, разложить документы на подпись, согласовать график Джошуа на следующую неделю. Пальцы двигались автоматически, нажимая кнопки, перекладывая бумаги, записывая пометки в ежедневник, но мысли то и дело возвращались к бордовой папке.

В обед, когда офис опустел — все разбрелись по кафе и столовым в поисках еды — Ева открыла ее снова. Запах старой бумаги ударил в нос — пыльный, чуть сладковатый, с нотками типографской краски и кофе, который Миллер, видимо, проливал на отчеты не раз и не два. Ева провела пальцем по краю страницы — бумага была шероховатой, с микроскопическими ворсинками, которые цеплялись за кожу.

Она читала. Цифры постепенно переставали быть просто цифрами. Они складывались в картины. Вот здесь компания потеряла деньги на неудачном проекте в пригороде — слишком дорогие материалы, слишком долгое согласование. А вот здесь, наоборот, взлетела — спасибо удачному контракту с сетью отелей. Ева отмечала желтым маркером то, что вызывало у нее вопросы, розовым маркером для важного и зеленым для того, что нужно запомнить обязательно.

К трем часам у нее разболелась голова.

— Кофе? — раздалось над ухом.

Ева вздрогнула и подняла глаза. Перед ней стояла Клэр — секретарь на ресепшене — с двумя бумажными стаканчиками в руках.

Глава 4. Семнадцать лет одиночества

Джошуа Ким проснулся в пять утра, как всегда. Это была привычка, въевшаяся в кровь за семнадцать лет, — просыпаться затемно, когда город еще спит, когда не звонят телефоны и не приходят письма, когда можно просто лежать и смотреть в потолок, слушая собственное дыхание. Он лежал. Потолок в спальне был высоким, белым, с едва заметной лепниной по краям — дом достался от родителей, и мама когда-то настояла на том, чтобы оставить «эту красоту». Джошуа тогда было плевать. Сейчас — тоже, в общем-то, да и он редко замечал детали интерьера. Дом был просто местом, где можно спать и иногда есть.

За окном стоит рассвет — серый, ноябрьский, чикагский. В такие утра озеро Мичиган казалось бескрайним свинцовым морем, уходящим за горизонт, и Джошуа часто ловил себя на мысли, что хочет просто сесть в машину и уехать туда, к воде, и смотреть, как волны разбиваются о берег. Но он у него была работа. Он сел на кровати, провел рукой по лицу, чувствуя щетину — вчера забыл побриться, устал после встречи с мэром. Мысли сразу вернулись к вечеру. К ней. К тому, как она смотрела на этого старого лиса, как спокойно достала контракт, как произнесла: «Пятнадцать процентов от суммы контракта». Джошуа усмехнулся в темноте. Он помнил лицо мэра в этот момент, помнил, как у того дернулся глаз и то как Ева сидела с идеально прямой спиной, и ни один мускул на ее лице не дрогнул. Семь лет она работала на него, а он только сейчас начал замечать, какая она на самом деле.

Двадцать лет. Джошуа Ким просыпался не в пять утра, а в полдень, если вообще просыпался, потому что ночью они с Томом и Энди зависали в клубах до утра, пили дешевое пиво, слушали громкую музыку и мечтали о великом. Он учился на последнем курсе колледжа, и планы у него были простые: закончить учебу, попутешествовать год, может быть, открыть свой бар или что-то в этом роде. Отец, Саймон Ким, владел строительной компанией, и Джошуа знал, что однажды ему придется в это впрячься, но «однажды» казалось таким далеким, почти абстрактным.

— Успеется, — говорил он отцу, когда тот пытался затащить его на стройку. — Я еще молодой.

Саймон только качал головой, но не давил. Он вообще не давил — растил сына в свободе, позволял ошибаться, позволял искать себя. «Бизнес никуда не денется», — говорил он. — «А молодость уйдет».

Джошуа не знал тогда, как быстро может уйти всё.

Телефонный звонок раздался в три часа ночи, когда Джошуа только вернулся из клуба, голова гудела, в ушах все еще играла музыка. Он сбросил куртку на пол, рухнул на кровать и уже проваливался в сон, когда телефон завибрировал на тумбочке.

— Алло? — голос был хриплым со сна.

— Джошуа, — голос матери. Не ее обычный, теплый, чуть насмешливый, а какой-то чужой, тонкий, с надрывом. — Джошуа, папа... папе плохо. Скорая. Мы в больнице.

Он не помнил, как оделся. Не помнил, как добрался до больницы. Помнил только запах — больничный запах, стерильный, чужой, от которого сводило желудок. Помнил белые стены, зеленые халаты, лицо матери — серое, осунувшееся, с красными глазами.

— Инсульт, — сказал врач. — Тяжелый. Будем бороться, но... готовьтесь к любому исходу.

Джошуа стоял в коридоре и смотрел на дверь палаты, за которой боролся за жизнь его отец. Сильный, здоровый мужчина, который еще вчера смеялся над его шутками и обещал научить играть в гольф. А потом он вспомнил про компанию.

— Мам, — сказал он тихо. — А кто теперь...

Мать посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты, сынок. Теперь ты.

Ему было двадцать, когда он впервые вошел в кабинет отца как руководитель. Кабинет пах отцом — его одеколоном, его сигарами, его кожей. На столе лежали бумаги, которые отец не успел подписать. В кресле, за столом, сидел Джошуа и смотрел на совет директоров. Десять человек. Десять пар глаз, смотрящих на него с любопытством, скепсисом, откровенным презрением.

— Молодой Ким, — сказал один из них, грузный мужчина с тяжелым подбородком. — Ну что ж, посмотрим, чего ты стоишь.

Первые месяцы были адом. Джошуа ничего не понимал в строительстве. Он знал, как смешивать коктейли, как находить общий язык с вышибалами в клубах, как уламывать девчонок на второе свидание. Он не знал, чем отличается фундамент от цоколя, как читать сметы, как договариваться с подрядчиками. Совет директоров проверял его на прочность.

— Подпиши здесь, — говорили они, подсовывая документы. — Это просто формальность.

Он подписывал. А потом компания теряла деньги. Первый раз, когда его обманули, Джошуа плакал прямо в кабинете, закрыв дверь, уткнувшись лицом в стол и плакал от бессилия и злости.

— Ты справишься, — говорила мать по телефону. — Ты сильный. Ты похож на отца.

Глава 5. Декабрь и рождество

Первые две недели в новой должности пролетел как один длинный, бесконечный день, в котором не существовало разделения на утро, день и вечер, а только на «надо работать» и «надо поспать хотя бы пару часов». Ева просыпалась в шесть утра, пила кофе — теперь уже не один, а два, потому что первый переставал действовать, когда она принималась за работу. К восьми она была в офисе, к девяти — на планерках, к двенадцати — на встречах, к шести вечера — снова за документами, потому что днем на них просто не хватало времени.

Она вникала во всё. В старые контракты, подписанные еще при отце Джошуа. В новые предложения, которые поступали каждый день. В отчеты отделов, которые раньше проходили мимо нее, а теперь ложились на стол тяжелыми стопками.

— Ты чего до сих пор здесь? — спросила Вики как-то вечером, заглядывая в кабинет Евы — теперь уже ее собственный кабинет, угловой, с видом на озеро. — Девятый час.

— Работаю, — Ева подняла глаза от бумаг и потерла переносицу. В глазах рябило от цифр.

— Ты работаешь с восьми утра. Двенадцать часов. Это ненормально.

— Это мой первый месяц, — Ева пожала плечами. — Потом будет легче.

— Ага, — Вики скептически приподняла бровь. — Так все говорят. А потом впахивают годами.

Она поставила на стол бумажный стаканчик с кофе — Ева даже не заметила, когда она успела сходить.

— Пей. И через час выметайся.

Ева улыбнулась. Вики умела быть заботливой в своей своеобразной манере — через угрозы и шантаж.

— Хорошо, мамочка, — сказала Ева.

— Вот и договорились, — Вики чмокнула ее в макушку и ушла, оставив после себя шлейф цветочных духов.

Ева допила кофе и снова уткнулась в бумаги. Через две недели она нашла первую ошибку. Старый контракт с поставщиком материалов, заключенный пять лет назад, предусматривал индексацию цен, которую никто не отслеживал. Поставщик исправно выставлял счета по старым расценкам, а компания исправно платила, теряя на этом около ста тысяч в год. Ева сидела с этими цифрами и чувствовала, как внутри разгорается азарт.

— Джошуа, — зашла она к нему без стука, впервые нарушив протокол. — Я нашла кое-что.

Он поднял голову от бумаг. В его карих глазах мелькнуло удивление — она никогда не врывалась, всегда стучала, всегда ждала разрешения.

— Что?

— Контракт с «СтройМатериалы». Мы переплачиваем сто тысяч в год.

Джошуа смотрел на нее секунду, потом медленно откинулся на спинку кресла.

— Покажи.

Она разложила бумаги на его столе, ткнула пальцем в пункт, провела линию к счетам, к расчетам. Говорила быстро, сбивчиво, потому что внутри все кипело. Джошуа слушал молча. Потом взял контракт, перечитал, сверил с ее выкладками.

— Твою мать, — выдохнул он тихо. — Мы это упустили пять лет назад.

— Я уже подготовила письмо поставщику, — Ева достала из папки еще один лист. — С требованием пересчета и компенсации за прошлые периоды. Если откажутся — подадим в суд. У нас железобетонные доказательства.

Джошуа смотрел на нее долго. Очень долго. Потом уголки его губ дрогнули.

— Ты не перестаешь меня удивлять, — сказал он.

Ева почувствовала, как щеки заливает румянцем.

— Я просто делаю свою работу.

— Ты делаешь ее лучше, чем кто-либо за все семнадцать лет, — поправил он. — Отправляй письмо и готовь документы в суд на всякий случай. Она кивнула и вышла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Через месяц компания получила компенсацию. Почти четыреста тысяч — поставщик согласился на мировую, лишь бы не доводить до суда.

— Это твоя заслуга, — сказал Джошуа на планерке. — Ева нашла ошибку, которую мы все проглядели. Аплодисменты.

Совет директоров захлопал. Даже Питер, хоть и скрепя сердце, кивнул. Ева сидела красная, как рак, и мечтала провалиться сквозь землю.

Она находила еще. Ошибки в налоговых декларациях, которые позволяли сэкономить на штрафах. Неэффективные траты на маркетинг, которые можно было перераспределить. Договоры с подрядчиками, которые брали завышенные цены. Каждый вечер она задерживалась допоздна. Каждый вечер в офисе горел свет — в ее кабинете и в кабинете Джошуа. Иногда он заходил к ней.

Глава 6. Та, что сломала стены

Машина остановилась у ее дома. Джошуа вышел первым, обошел внедорожник, открыл дверь со стороны пассажира. Его движения были плавными, чуть замедленными — шампанское все еще гуляло в крови, притупляя обычную резкость, с которой он делал всё в жизни. Ева ступила на тротуар. Ночной воздух обжег легкие, мороз защипал щеки, но внутри было жарко — от танцев, от вина, от его рук на своей талии.

— Спасибо, — сказала она, поднимая на него глаза.

Он смотрел на нее сверху вниз. Фонарь за его спиной создавал ореол света вокруг темных волос, делая его похожим на кого-то нереального, сошедшего с киноэкрана.

— Не за что, — ответил он тихо. — Ты заслужила этот вечер.

Она должна была развернуться и уйти в подъезд. Должна была сказать «спокойной ночи» и закрыть за собой дверь. Должна была оставить этот вечер в памяти как красивый сон и завтра вернуться к реальности, где он — босс, а она — подчиненная.

Но она не уходила. И он не уходил. Они стояли друг напротив друга под падающим снегом, и тишина между ними звенела так громко, что заглушала шум редких машин на пустой улице. Снежинки опускались на его плечи, на ее распущенные волосы, таяли, оставляя влажные следы. Взгляд Джошуа скользнул по ее лицу — по глазам, по губам, снова по глазам. В них было что-то, от чего у Евы перехватило дыхание. Что-то темное, голодное, давно запертое на замок — и сейчас этот замок трещал по швам.

— Ева, — выдохнул он.

Это не было вопросом. Это было предупреждением. Последним шансом развернуться и уйти. Она не развернулась, а он шагнул к ней. Одно движение — и между ними не осталось расстояния. Его рука легла ей на талию, туда же, где лежала во время танца, но сейчас это прикосновение было другим — жарким, требовательным, собственническим. А потом он поцеловал ее резко, без предупреждения и без нежности. Это был поцелуй человека, который семнадцать лет держал себя в узде и наконец, сорвал все цепи. Его губы впились в ее с такой силой, что Ева на секунду испугалась — но только на секунду. Потому что внутри нее самой что-то оборвалось.

Семь лет она не позволяла себе даже думать о мужчинах. Семь лет она пряталась за работой, за документами, за кофе и встречами. Семь лет она убеждала себя, что ей ничего не нужно, что она самодостаточна, что мужское тепло — это опасность, которой лучше избегать. Но сейчас, в его руках, под его губами, все эти семь лет рассыпались в прах.

Ее руки взлетели к его шее, пальцы зарылись в волосы на затылке, притягивая ближе, еще ближе. Она целовала его с той же жадностью, с той же голодной отчаянностью, чувствуя, как внутри разливается жар, от которого плавится всё — страхи, запреты, доводы разума. Их языки встретились, сплелись, затанцевали в каком-то древнем ритме, который не нуждался в словах. Его рука на ее талии сжалась сильнее, прижимая к себе, и Ева чувствовала сквозь тонкий шелк пальто жар его тела. Джошуа оторвался от ее губ первый. Дышал тяжело, рвано, глаза горели в полумраке.

— Ева, — выдохнул он. — Я... это неправильно. Ты моя сотрудница. Я не должен...

— Замолчи, — перебила она.

Она сама не знала, откуда взялась эта смелость. Но внутри горело, ныло, требовало продолжения.

— Замолчи и поцелуй меня снова.

Он замер на секунду. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, благодарность, облегчение. А потом он снова припал к ее губам, и это было еще жарче, еще отчаяннее.

— Пошли ко мне, — прошептала Ева между поцелуями.

— Ты уверена?

Вместо ответа она взяла его за руку и потянула к подъезду.

Лифт. Узкая кабина, зеркальные стены, тусклый свет. Они не могли оторваться друг от друга ни на секунду. Он прижал ее к зеркалу, его губы скользили по ее шее, оставляя влажную дорожку, а руки уже расстегивали пуговицы на ее пальто.

— Джошуа, — выдохнула она, запрокидывая голову.

— Что?

— Не останавливайся.

Лифт приехал на нужный этаж и двери открылись. Они вывалились в коридор, целуясь на ходу, спотыкаясь, задевая стены. Ева шарила в клатче в поисках ключей, руки дрожали так сильно, что она дважды уронила их на пол. Джошуа поднял ключи, открыл дверь сам, втолкнул ее внутрь и захлопнул дверь ногой. Темнота. Только свет фонарей пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя полосы на полу и стенах.

Он прижал ее к стене сразу у входа. Сильно. Его тело вжалось в нее, и Ева чувствовала каждую линию, каждый мускул, каждое доказательство того, что он хочет ее так же сильно, как она — его.