Страх нельзя убить

Лиса

Молодая мать-одиночка Екатерина с 7-летним сыном Антоном переезжает в заброшенный дом на опушке глухого леса, доставшийся ей от бабушки. Они пытаются начать жизнь с чистого листа после тяжёлых событий в городе. Антон — тихий, замкнутый мальчик, увлечённый рисованием. Лес сразу кажется ему прекрасным и манящим. В первую же ночь Антон видит за окном крупную, невероятно красивую лису с необычайно умными, почти человеческими глазами. Она не пугается, а словно наблюдает. Катя списывает это на фантазию сына.

Когда они наконец подъехали к месту назначения наступил вечер, все вокруг стемнело и пришлось включить фонарик в телефоне, чтобы дойти до крыльца.

Ключи щелкнули в ржавом замке с усилием, будто не желая отпускать прошлое. Дом стоял на опушке, как кость, обглоданная временем: серая обшивка, запах сырой древесины, пыли и забытых трав. Для Екатерины это был последний рубеж — бегство от городского дна, от перешёптываний за спиной, от тяжёлого взгляда бывшего. Для её семилетнего Антона — начало странной, тихой сказки.

Мальчик молча прижимался к её бедру, его пальцы, вечно запачканные акварелью, вцепились в полустёртый рисунок: городской дом с чёрными окнами. Он был тих не по годам, его мир был спрятан в альбомах с плотной, зернистой бумагой. Лес же, что стеной подступал к покосившемуся забору, он встретил не детским страхом, а широко распахнутыми, серыми глазами. Он видел не чащу, а бесконечную, дышащую массу зелени, где каждый лист отбрасывал узорчатую тень, а воздух колыхался, словно живой.

Разбирая коробки при свете керосиновой лампы (электричество ещё предстояло найти), Катя вздрагивала от каждого скрипа половиц. Антон же прильнул к пыльному окну в гостиной, разрисовав кончиком пальца на запыленном стекле причудливые завитки.

И тогда Она пришла.

Из тьмы, растворившись в ней и отделившись, вышла Лиса. Не рыжая бестия из сказок, а существо из иного сна. Она была крупнее волка, и её шерсть отливала не огнём, а тёплым, глухим серебром, будто лунный свет сам соткал ей шубу. Морда была утончённой, почти аристократичной, а глаза… Антон перестал дышать. Это были не глаза зверя. Они были большие, миндалевидные, цвета старого янтаря, и в их глубине мерцал не просто ум, а спокойное, всепонимающее сознание. В них плавали целые истории.
Не смотря на темноту вокруг, мальчик почему то смог ясно ее рассмотреть.

Лиса ступила бесшумно на пожухлую траву, села и устремила свой взгляд прямо на мальчика. Не изучая, не выслеживая — наблюдая. Как хранитель, наконец-то дождавшийся своего подопечного. Антон не шелохнулся, чувствуя, как странное спокойствие, тёплое и густое, как мёд, разливается у него внутри. Он поднял руку, прижал ладонь к холодному стеклу. Зверь медленно склонил голову, будто отвечая на тихий привет.

–Мам, смотри, королева, — прошептал он.

Катя, уставшая, с ноющей спиной, подошла, мельком глянула в чёрный квадрат окна.

–Фантазёр ты мой, там же темнота кромешная. Привиделось. Это усталость, дорогой–

Она потянула за штору, отрезав серебристое видение. За портьерой из грубого льна мир снова стал простым и понятным: старый дом, тишина, их с сыном новая жизнь.

Антон не спорил. Он просто отправился к своему чемодану, достал чистый лист и новую, ещё пахнущую фабрикой, краску «сиену жжёную». Он знал — королева не ушла. Она там, в тёмной чаще, где начинается её владение. И она будет ждать. Всё только начинается.

А за окном, в непроглядной черноте леса, две янтарные точки ещё долго светились, будто забытые кем-то звёзды, прежде чем раствориться в ночи без единого шороха.

Дни в доме на опушке текли медленно, как густой сосновый сок. Тишина, давящая, стала наполняться новыми звуками: скрип старого колодца, перешептывание листвы, мерный стук топора, когда Катя пыталась поколоть оставшиеся от бабушки берёзовые поленья. Антон же молчаливо осваивал окрестности, его альбомы быстро заполнялись угловатыми стволами, корягами-монстрами и пушистыми шапками папоротников. Но главным его произведением, перерисованным снова и снова на уголках страниц, была та самая лиса — всегда в позе наблюдателя, с этими гипнотическими, многослойными глазами.

А утром, на третий день, на рассохшейся ступеньке крыльца появился первый дар.

Это была не просто горсть ягод. Это была композиция. Земляничины, отборные, будто отполированные рубины, лежали венком вокруг аккуратной кучки дикого тмина и промытых до белизны корешков пиона. В центре этого съедобного кольца, словно драгоценность в футляре, покоился старый медный ключ, покрытый благородной зеленоватой патиной. Катя, выйдя за водой, чуть не наступила на это. Она замерла, озираясь по сторонам. Лес молчал.

— Антон, это ты?

Мальчик, выглянув из-за её спины, молча покачал головой, его взгляд горел торжествующим пониманием. Королева.

Катя, сжав губы, смахнула подношение в траву метлой.

«Ежик, наверное, или сорока. Бестолковые птицы всё таскают».

Но на следующий день история повторилась. На ступеньке, на аккуратно подстеленном большом кленовом листе, лежали гроздья черники, несколько молодых дубовых желудей с блестящими шляпками и... стеклянный глаз от старой куклы, синий, пронзительный, смотрящий в небо. Антон присел на корточки, заворожённый.

— Не трогай, — резко сказала Катя, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Грязно. Неизвестно, кто это таскает.

Соседство их было неблизким — только один кривой домик с замшелой крышей виднелся через поле. Туда, за солью и спичками, Катя отважилась сходить лишь через неделю. Дверь открыла старушка, худая, как сучок, с лицом, испещрённым морщинами-трещинами, но с глазами невероятно яркими, голубыми, как льдинки.

— Заходи, касатка, не стой на пороге, — проворчала тётя Варя, втягивая её в тёмные, пропахшие травами и керосином сени.

За чашкой цикория разговор не клеился, пока Катя, пытаясь быть вежливой, не обмолвилась:

«Дикие звери, наверное, у вас тут шалят. Всё на крыльцо носят, то ягоды, то какой-то хлам».

Страх нельзя убить

Внешняя территория больницы "Светлый берег" – ночь

Тишину у подножия холма разрезал сухой хруст гравия под колесами. Старый внедорожник, заляпанный грязью, с трудом взбирается по разбитой дороге. Его фары выхватывают из кромешной тьмы сплетения бурелома и облупившиеся указатели.

Здание вырастает внезапно – массивное, из темного кирпича, в псевдоготическом стиле. Острые шпили крыш будто рвут низкое, свинцовое небо. Большинство окон – черные, зияющие глазницы, в нескольких еще находятся осколки стекла, тускло отражающие лунный свет. По стенам стелются цепкие побеги дикого винограда, похожие на жилистые вены. Ржавая вывеска с едва читаемым названием «Светлый Берег» скрипит на ветру.

Двор – море бурьяна, из которого торчат странные бетонные основания – то ли от скамеек, то ли от давно исчезнувших скульптур. Воздух холодный, сырой, пахнет прелой листвой, плесенью и чем-то металлическим.

В машине:

Лиза, прагматик и «мозг» операции, при свете фонарика изучает пожелтевшую схему здания, подчеркивая маркером предполагаемый маршрут. Ее лицо сосредоточено, брови сведены.

Максим, оператор, уже наполовину высунулся в люк на крыше. Он щелкает переключателями на массивной камере. Загорается тусклый красный индикатор Инфракрасной - подсветки – невидимый для глаза, но превращающий мир в зеленовато-серое подобие ночного видения.

Из машины выходят четверо.

Лиза, медик, скептик с богатым воображением.

Аня крестится мелко и быстро, глядя на особо темный провал главного входа. Ее пальцы белеют от силы, с которой она сжимает старый медный крестик.

Денис поправляет воротник кожаной куртки, оскаливается в камеру на телефоне, которую держит на селфи-палке.

Денис начал говорить первым, в камеру, пафосно, с нажимом.

–И снова здрасьте, диванные скептики и любители мурашек по коже! Прямо за мной – не просто руины, а легенда. Знаменитая «психушка на холме», он же «Светлый Берег». Место, где в 50-х добрые доктора лечили душевные раны…– делает многозначительную паузу, снижает голос до шепота–электросудорожной терапией без анестезии и лоботомией в полуподвальных кабинетах. Говорят, их «неудачные» пациенты до сих пор не ушли. Особенно один – «Дух Скорби». Типа, плачет в палате №64, ищет свою медсестру… Бла-бла-бла–его тон резко меняется на издевательский и дерзкий–Но сегодня мы включаем режим «разрушителей мифов»! Мы пройдем по всем трем этажам этого «логова призраков», заглянем в каждую дыру. И я вам обещаю: мы найдем здесь только пыль, крысиный помет и байки для впечатлительных школьников. Лайкайте, подписывайтесь, поехали!

Он выключает запись и, фыркнув, поворачивается к остальным. Лиза с неодобрением складывает карту. Максим бормочет:

–Свет готов–

Аня глубоко вздыхает.

Денис первым, с размаху, пинает сгнившую дверь. Та с жалким скрипом отъезжает, открывая черную пасть входа. Из темноты вырывается застоявшийся, ледяной воздух, пахнущий дезинфекцией, тленом.

Они переступают порог. Их фонари выхватывают из мрака облупившуюся лепнину на потолке, разбросанные по полу стекла шприцев и койку с ржавыми ремнями.

Тишина снаружи была обманчива. Здесь, внутри, она была ЖИВАЯ – густая, давящая, полная незримого внимания.

Внутри, холл больницы

Луч фонаря выхватывает из непроглядной тьмы частицы пыли, пляшущие в воздухе, будто золото. Стены, обожженные временем и сыростью. Штукатурка свисает лоскутами, обнажая черные от плесени кирпичи. Под ногами хрустит битое стекло и рассыпанные, пожелтевшие медицинские карты. На некоторых еще можно разглядеть расплывчатые отпечатки пальцев и пятна, похожие на ржавчину.

Аня, слишком чуткая, замирает. Ее луч выхватывает яркое пятно в груде мусора. Она наклоняется.

–Смотрите...

Она не касается предмета, лишь освещает его. На грязном полу лежит плюшевый заяц. Мех неестественно белый и пушистый, глазки-бусины блестят, будто их только что пришили. Совершенно новый, не тронутый пылью.

Тихо, с изумлением:

–Он... чистый. Совершенно чистый. Как будто его только что с полки сняли.

Денис, с потухшим взглядом, грузно подходит. Скептически хмыкает. Наклоняется, снимает с игрушки тонкую паутинку, которую не заметила Аня, и поднимает зайца.

–Кто-то из таких же "охотников" оставил. Приманка для впечатлительных. Не ищите мистику там, где работает чья-то глупая шутка.

Он бросает игрушку на старую регистрационную стойку. Заяц мягко падает, его голова поворачивается, и бусинки-глаза на секунду отражают луч света, будто следя за ними.

У Лизы, художественный взгляд с обостренным восприятием форм, в это время изучает стену. Ее фонарь скользит по фреске, почти утраченной под слоями грязи. Проступают контуры: ангел в средневековых одеждах, склонивший голову. Глаза, написанные столетия назад, смотрят с бесконечной печалью. Но игрой света и тьмы – луч падает под углом, тени от отслоившейся краски и штукатурки стекают по его лицу, как струйки черных слез.

Шепотом, зачарованно:

–Он плачет...

В этот момент с глухим щелчком гаснут все фонари. Абсолютная, давящая чернота, в которой еще несколько секунд плавают светящиеся пятна-призраки.

Только мягкий зеленоватый свет экрана камеры Максима выхватывает из мрака их перекошенные от неожиданности лица. Он автоматически направляет объектив в сторону, откуда...

Из дальнего коридора, тонущего в бархатной тьме, доносится тихий детский смех. Не радостный, а скорее... играющий. Как если бы кто-то тихо смеялся, играя в прятки. Он длится несколько секунд – чистый, серебристый, абсолютно не принадлежащий этому месту.

И так же внезапно обрывается.

Воцарившуюся тишину нарушает только тяжелое, сдавленное дыхание Дениса и едва слышный скрежет зубами Максима, который медленно поворачивает камеру в сторону коридора. В объективе — только черная дыра дверного проема.

Оператор, шепотом, в восторге:

–О, вот это начало!

Коридор.

Ребята решили разделится.

Пыльный, заваленный обломками штукатурки и обрывками старых проводов. Свет фонарей выхватывает из мрака клочья обоев — когда-то салатовых, теперь почерневших от плесени и времени. На полу — раздавленная тараканья армия, осколки склянок и следы босых ног, слишком больших для ребенка. Воздух пахнет сыростью, лекарственной гнилью и чем-то сладковато-приторным, как разлагающиеся цветы.