Странная Вилма

Пролог

Вера Зуева всегда любила собак. Любила даже больше людей. Нет, она и к другой живности относилась с нежностью, но собаки были её фаворитами. Даже мелкие, типа громкоголосых и избалованных той-терьеров, пражских крысариков или французских бульдогов и мопсов. Последних ей было жалко: тяжело дышащие, хрюкающие, медленно-ходящие, они казались ей молодыми старичками: их печально или равнодушно смотрящие на мир глаза заставляли сердце Веры сжиматься и навевали пессимистические мысли о бренности бытия и несправедливости Вселенной.

Встречи с подобными питомцами на улице всякий раз заставляли испытывать неловкость: так иногда здоровый человек при виде смертельно больного зачастую желает оказаться от него как можно дальше, потому что у большинства людей бессилие перед неизбежностью закономерного конца является тяжелым испытанием для их психики.

Несмотря на свою реакцию, Зуева старалась при случае обходиться с такими животными приветливо и ласково, как бы извиняясь перед ними за собственные чувства.

Это и привело к тому, что спасение одного мопса и его юного хозяина стало для Веры Владимировны Зуевой последним поступком в земной жизни…

Глава 1

Как говориться, ничто не предвещало…

Пенсионерка Зуева из Подмосковья в кои-то веки вытянула счастливый билет – оказалась обладательницей бесплатной путевки в Адлер по линии ПФ РФ. Сообщение об этом невероятном факте она получила на е-мэйл и поначалу не поверила: да ладно?

Решив, что это или спам или очередной развод доверчивых «доживателей», про которые трещали в телевизоре, отвлекая зрителей и неравнодушних патриотов от происходящего на ближних границах некогда необъятной родины, владелица аккаунта удалила странное письмо и забыла о нем.

Однако, вскоре ей позвонили и пригласили прийти за документами. Вера Владимировна, ради прогулки, прошлась до городской администрации, в здании которой располагались всякие госслужбы, в том числе, и Пенсионный фонд. Где и выяснила, что её выбрала некая лотерея, периодически устраиваемая властями среди горожан, ушедших на заслуженный отдых.

Зуева долго уточняла, как попала в эту обойму, почему да зачем и чем ей это грозит, пока доведенная её дотошностью до белого каления (а прошло-то всего минут двадцать конструктивного диалога) сотрудница фонда лет тридцати, в открытом топике, с наращёнными ногтями, в золотых цацках с претензией на бриллианты, не пригрозила настырной счастливице, что вызовет охрану, и любопытную Варвару в лице Веры Владимировны проводят на выход.

- Вы бы, женщина, радовались, что Вам такой подарок обломился, а Вы мне нервы поднимаете, от работы отрываете! Не хотите брать – тогда валите отсюда, не отнимайте время, других желающих – вон, полна очередь! Последний раз спрашиваю: оформлять или нет?! – рявкнула служительница благословенной организации, и пенсионерка решила: а чё отказываться, раз предлагают?

И уже через день ехала в поезде на юга (билет прилагался к путевке, только имя внести надо было).

****

Небольшой пансионат, явно видавший лучшие времена, в целом, выполнял свою задачу: контингент ел, спал, гулял, посещал, по мере финансовых и физических возможностей, экскурсии и, конечно, плескался в море – благо, оно находилось в шаговой доступности. Погода радовала, и Вера Владимировна через неделю удивлялась сама себе: и чего так упиралась? Хорошо же, тем паче, задаром! В общем, пустячок, а приятно!

По жизни предпочитая одиночество, она и здесь себе не изменила: с соседкой по номеру была вежлива, но на сближение не шла, та – спасибо – не настаивала. Так что халявный отдых у Зуевой неожиданно задался.

В один из тихих вечеров она, как обычно, отправилась на пляж – поплавать перед сном. Женщине нравилось спокойное уже море, малочисленность собратьев по увлечению, контраст между прохладой воздуха и комфортной температурой воды. Солнце заходило, его последние лучи прощались с берегом, и землю окутывала чернильная южная ночь. Красота и покой овладели существом Веры Владимировны: пловчиха легко рассекала ласковые волны.

Выйдя из воды, уставшая, но довольная, отпускница надела халат, сланцы и двинулась по галечному пляжу к огням дорожки на территории пансионата, как что-то сбоку привлекло её внимание. Сумерки мешали рассмотреть, что происходит, но глухой лай и похожие на крик ребенка звуки заставили Зуеву двинуться в их сторону.

Чем ближе она подходила, тем отчётливее становилась картина: на полуразрушенном волнорезе, довольно далеко от берега, виднелась маленькая фигурка с собакой на руках, а прилив неуклонно подбирался к ним, что пугало парочку и вызывало тревожный плач и лай.

- И как он туда залез? Родители куда смотрели? – в сердцах рыкнула женщина, беспокойно оглядываясь в поисках помощи – пляж предсказуемо был пуст.

- Господи, что же делать? – заметалась Зуева. – Они там не просидят несколько часов, замерзнут или упадут и утонут…Так, быстро, Верка, ты большая, вода пока не достанет…

И, как была, в халате и сланцах, пошла к бедолагам на всей возможной скорости.

Сланцы загребали воду, мешая идти быстрее, а тяжелый от воды халат путался в ногах, но женщина смогла и дойти, и взять на руки дрожащих от страха мальчонку с мопсом и повернуть назад.

Берег приближался, но медленнее, чем прилив. Вера стискивала зубы, чтобы самой не начать орать благим матом, поскольку вода доставала ей уже по грудь.

-Ничего, парень, еще немного и мы на берегу – хрипела она от напряжения, преодолевая сопротивление воды, но упорно двигалась вперед. Темнота, спустившаяся резко, как бывает на юге, дезориентировала женщину: ей казалось, она идет уже несколько часов. Но вот, наконец, под ногами почувствовался подъем, и через десяток шагов море осталось позади.

Мопс вырвался из рук, спрыгнул на гальку и затявкал. Зуева осела вместе с ношей на землю и выпустила пацанчика из объятий.

-Ступай, герой, к родителям…– пробормотала она, отдуваясь. – Иди, вон, фонари горят! А я полежу чуток... – уже себе сказала спасительница, глядя, как резво удаляются в темноте неблагодарные мальки…

Она действительно легла навзничь на гальке головой в сторону моря, не имея сил шевельнуться и тяжело дыша, забыв о приливе, не достигшем еще своего максимума, и отключилась от усталости и перенапряжения: не по плечу оказалась нагрузка для непривыкшей к подобным эскападам и страдающей избыточным весом пенсионерки …

***

Её, вернее, её тело нашли утром первые купальщики. Труп отдыхающей из близлежащего пансионата был доставлен в городской морг, где определена причина смерти – утопление.

Глава 2

- И что теперь делать, я спрашиваю, а, Вилма? Я ж за эту суку сколько деньжищ отвалил! Надо мной все соседи смеяться будут! Вот уж воистину – сука, лишь бы зад подставить! Чего молчишь-то,ну?

На заднем дворе усадьбы Григорьево во всю мочь глотки орал её хозяин, барон Штурц Иван Карлович, в миру – Ванька Штырь, отошедший от дел вор и картежник, выигравший сие именьице у прежнего владельца в минуту сильного душевного расстройства последнего по причине истощения финансовых запасов и тотального невезения в азартных играх.

Барон Штурц проиграл не только земли и дом, но и титул! Вернее, от имени и статуса он отказался сам, оформив это непростое решение в Геральдической палате. Причина была названа солидная: «тайная экспедиция к дикарям по указу государеву, с риском для жизни», и дабы не оставлять родные пенаты без надзора, передает он все имущественные права и титул обнаруженному внезапно брату троюродному.

Все всё понимали, конечно, но бумага стерпела, бывший барон получил солидный куш и умотал в неизвестном направлении, а справивший себе новые документы завязавший с прошлым криминальный элемент принял дышащее на ладан хозяйство под свою ловкую руку.

***

Отдать должное Ивану Карловичу: за дело он взялся с решимостью и отвагой, чего от него мало кто ожидал. «Дитя трущоб» проявил недюжинный ум и хватку, поднимая имение с колен, вкладывая в него немалые средства, о происхождении которых можно было только догадываться.

Ходили осторожные слухи, что Штырь был ближником безвременно помершего от «удара», сиречь, «пера в бок», местного авторитета Тихона Крота, которому молва приписывала ограбление столичного банка лет пять назад и легшего после того «на дно». Так или нет было дело, но факт гибели Тихона имел место, как и исчезновение всех его сотоварищей наряду с легализацией Ивана Штыря в качестве барона Штурца.

Новый хозяин явился в поместье не один: его сопровождал десяток крепких мужиков бандитской наружности и хромая девчонка лет двенадцати – чернявая, худющая, лохматая и вроде немая. Устроились они в доме, а девчонка – на конюшне, откуда выходила только на кухню пожрать и недалече в лес за грибами, ягодами, хворостом и еще невесть за чем. «Ведьма» – решили деревенские, и к девчонке не вязались.

Пришлые отремонтировали дом, все хозпостройки, укатали дорогу до деревни, приструнили селян, следили за исполнением последними всех повинностей, но не лютовали, чему местные объяснения не нашли, но успокоились.

***

Через пару лет Григорьево начало приносить доход: выросло мясо-молочное стадо, повысилась урожайность зерновых и огородных культур, сельчане зажили посытнее. Окрестные помещики перестали воротить нос от выскочки и заезжали нет-нет на рюмочку и «пульку» (доподлинно никто не знал, чем ранее промышлял новоявленный барон).

Иван Карлович, мужчина невысокий, некрасивый, но импозантный, балагур и хлебосол, гостей привечал, натуре воли не давал, и постепенно влился в здешнюю «благородь» эдаким пикантным дополнением. Несколько раз его даже пытались охмурить вдовицы и барышни-перестарки, но получали мягкий и решительный отказ: мол, звиняйте, прелестнейшие, но обет я дал – жить бобылем за грехи прежние…

Особенностью физиогномиста и психолога, коим и был бывший преферансист и щипач (грехи молодости), являлось умение привлечь к себе на службу толковых мастеров: агронома, животновода, управляющего… Видел Штырь суть человечью, вычислял тех, кто будет полезен и верен слову, пусть и не лучших кровей или вида внешнего.

Если бы досье всех его слуг и работников вытащили на свет божий, вряд ли соседи спали бы спокойно…Но! Кто ж им скажет, что агроном–беглый крепостной из Таврии, что рискнул тикать еще до государева указа, и живет теперь под чужим именем.

Или управляющий, пан Мацкявичус, с цифирью будто бог обращающийся и в нововведениях акционерных совет толковый дать могущий – это бывший убийца по прозвищу «Франт», за которым и полиция, и жандармерия гонялись, да так и не споймали..

И такие «секретики» хранил, почитай, каждый из проживающих в господском доме работников, но «на людях» все оне были благопристойными гражданами Царства Российского, в состав которого входили княжества Прибалтское, Западно-Славянское, Таврическое, Татаро-Каспийское, неизмеренное до конца Сибирское и Дальнее, Аляска, бишь, куда ссылали особ, неугодных властям.

***

После бучи, устроенной во всей Еуропе неким карликом Буонапартой, тамошние страны «пустились во все тяжкие»: то вольнодумствовать начнут, то революцию затеят, то на земли российские рот разинут.

Царь-батюшка Николай Павлович эти претензии пресек решительно да границы-то и запер для инакомыслящих и прочих праздношатающихся чужеземцев. Лишь по особому распоряжению государя и Третьего отделения царской канцелярии дозволялось в страну иностранцам въехать, и то тем лишь, кто ремесло или мастерство в руках имел, знаниями нужными обладал, чтобы приносить пользу, а не вред принявшей их под свою руку державе.

За сорок лет правления вышеупомянутого государя Царство Российское, конечно, послабление-то дало, но без смуты в умах свои земли к лучшему вывело: по указу «Об обязанных крестьянах» получили последние права гражданские и имущественные, то есть, могли у помещиков на арендованной земле работать, выкупить её со временем – по согласию, а казнить и миловать их ноне помещики права не имели – только лишь земские власти, царем к тому приставленные.

Глава 3

Имение Григорьево находилось в стороне от этих трасс, но сообщение со столичной Москвой, благодаря государственной ветке «Владимир – Нижний – Казань», имело. А все почему? Уж больно успешно проходили ярмарки в этих городах, а отстроенная при друге государевом, Шахрияр-хакиме, Казань так и вовсе красой да удовольствиями разными привлекала. Пока до Казани-то дорогу не дотянули, но работы велись и денно, и нощно, и даст бог, уже через пару лет побегут поезда туды всенепременно.

Был в волжском городе барон тайно, по старой профессии делам, так сказывал, что мостовые каменные, храмы богу-аллаху возведенные глаз радуют, ресторации – не чета еуропейским, самоходные лодьи по Волге-Итилю гуляющих катают с музыкой и играми всякими… Атмосферно и зело богато!

***

Все вышеописанное могло иметь место в голове стороннего наблюдателя той самой сцены на заднем дворе барского дома в усадьбе Григорьево, участником которой были: барон-помещик, сука красно-белого сеттера Белль, одомашненный волк Мухтар и спокойная, как удав, кудрявая чернявая девица лет двадцатипяти в мужских портах, свободной рубахе до колен, сапогах с разной толщиной подошвы, стоящая у корзинки с двумя новорожденными щенками.

- Что делать? Кто виноват? Вечные русские вопросы – негромко изрекла, глядя на пёсий приплод, названная Вилмой дева, и посмотрела строго на взявшего паузу барона. – А ведь я тебе, Карлыч, говорила: не оставляй течную суку в доме, бери с собой, мне за всем не углядеть! Ещё говорила, что у них с парнем моим – кивок на волка, виновато опустившего морду к корзинке с явно его отпрысками – любовь, а ты верить отказывался. Эх, вот ведь старый ты и умный, а иной раз – дурак дураком…

Барон после этих слов бросил взгляд на потупившегося волка, на счастливо машущую хвостом молодую мать, на дерзкую девицу и, плюнув в сердцах на землю, чуть пошатываясь от расстройства, побрел в дом.

- Мухтар, дорогой, я все понимаю, но ты ж не подросток с пубертатным буйством гормонов и спермотоксикозом, чтоб страсть-то не сдержать… Вам – цветочки, а ягодки – мне да им, без вины виноватым. Про дуру эту рыжую я вообще промолчу! Элита, блин, аглицкая, тьфу на тебя! – нарочито-серьезно выговаривала девица, глядя на новообразованную четвероногую семью.

Белль, словно понимая,что речь о ней, подошла и ткнулась мордой в живот Вилмы: мол, прости засранцев. Девушка машинально подгладила её по холке и вздохнула: подбросили ей любимцы бомбу замедленного действия!

«Сама виновата, были ж подозрения, и опасения были…Не-е-ет, я самая крутая, блин, круче меня только яйца!» - про себя вздохнула лохматая молодка в штанах.

-Так, братва, слушай мою команду! Белль, кормить мальков, учить служить, и смотри у меня, если будут гадить в комнате! Ты, старый ловелас, чтоб следил за детьми пуще глаза, ни в лес, ни в село – ни шагу, понял? Сама прибью! Пошли, чего уж теперь…

И Вилма, взяв корзинку, потопала в левое крыло особняка, что было ближе к конюшне, небольшой псарне, скотному двору и выходу в сад, который уходил к дальней изгороди, а оттуда – в лес. Это были её владения, негласные, понятно, но любые перемены и новшества там проводились только с её разрешения, и даже барон не встревал в споры с ней по поводу обустройства этой части имения.

***

Опустевший двор заняли прятавшиеся по углам, покуда шло разбирательство, работники и тихо начали обсуждать случившееся, стараясь сдерживать рвущийся наружу смех.

- Эх, устроил Мухтар оказию барину! – хмыкал повар Остап. – Любовь, понимашь…Интересно, что с помета вырастит Вилма, как думаешь, зёма?

- Она-то? Да что захочет, нежто сумлеваешься? Вилма слово знает и талант имеет со скотиной договариваться. Будь она тот день-то в усадьбе, может, и удержала волка-то от порчи имущества – не сдержался и заржал хозяйский охранник Фрол, двухметровый бугай со шрамом на правой щеке. – Но Карлычу уж больно хотелось городничему-то потрафить с евойной гончей сукой, вот и велел Вилме ехать на роды…Другим помог, а сам в такие расходы вошел!

Тут уже заржали оба, к ним присоединились и остальные слуги и работники, крадучись выходящие из разных укромных мест двора, где пережидали гнев хозяина. Хохот прекратился только после отборного мата, которым наградил и их, и собачьих родителей, и проклятущую девку, и всю их родню до десятого колена злой барон Штурц, начавший бросать из окна комнаты второго этажа по толпе внизу яблоки, которые принес ему на пробу садовник Ильяс-татарин, чем обидел последнего до чрезвычайности.

-Плохой барин, зачем фрукт переводишь, а? Я старалася, растила, собирала, а ты бросашь? Аллах не простит! Хватит ругаться и продукт переводить, Вилма всё сделат!

Окно захлопнулось, зрители разошлись. Инцидент был исчерпан.

***

-Мухтар, ну вот что вы наделали, а? Это ж нонсенс, ты понимаешь? Ни собака, ни волк. Нет, волкособы были, так там вокруг них сколько народу плясало! А я тут одна заводчица, ни книг, ни помощников. Да и остальная скотина на мне, считай…Не ожидала, что ты мне свинью такую на склоне лет подложишь, – девушка гладила волка, положившего голову ей на колени и млевшего от ласки.

– Вырастим, понятное дело, и дрессировать буду как не в себя, выложусь для твоих деток…Не, в охотники не пойдут, не переживай. Только охрана и только моя! Хорошо, что обе – сучки, построю и пристрою. Твоя кровь верх возьмет, скорее всего…Ладно, давай погуляем немного до темноты, может, грибов насобираем к молодой картошке. Белль, мяска позже дам, покорми мелочь и подреми, вечером побегаешь...

Глава 4

«Шок – это по-нашему» – так восприняла Вера Владимировна Зуева свое перерождение в теле девочки-подростка, лежащей на дне оврага вследствие либо падения путем перекатывания по склону, цепляя ветки, кусты, репьи и прочую растительность по дороге, либо, что вероятнее, будучи сброшенной таким же способом кем-то, после…избиения и изнасилования.

Почему такие выводы? Да потому, что и визуально, и по ощущениям Веры, на теле, в котором она себя (или душу свою?) обнаружила, не было живого места: запястья и предплечья тщедушного организма пестрели синяками, челюсть болела, один глаз заплыл (видеть им не получалось, но он, слава Богу, был – это подтвердило самоощупывание), голые ноги поцарапаны, на бедрах тоже видны синюшные отпечатки пальцев, а промежность…

Даже не испытав всю полноту болевых ощущений, определить происхождение «украшений» Вера смогла четко, еще и кожу стянуло от остатков чьей-то ДНК-содержащей жидкости. В дополнение к вышеперечисленному, любое движение Веры отдавалось тупой болью в затылке, где также наощупь обнаружилась кровавая корка.

Но и это были не все «подарки», преподнесенные ей новой реальностью! Рядом, приткнувшись к её боку, скулил маленький волчонок, явно только недавно открывший глаза!

- Зае…сь! – подумалось Зуевой на нелитературном языке большей части населения России, ибо только он мог выразить все гамму сиюминутных чувств жертвы насильственной трансмиграции из XXI века в …куда? Или – во что? Или – почему?

***

Утро вступало в свои права, видимость улучшалась, а вот общее состояние – нет. Лежать на сырой земле становилось все больше некомфортно. Хотя, о чем это она, вообще?

Вера, будучи явно не в себе – в прямом и переносном смысле, с трудом приподнялась и кое-как уселась на попе ровно: насколько позволяли и попа, и местность. Волчонок её маневр не оценил, завозился и чуть прикусил, куда достал – за палец.

- Ты… – попыталась высказать своё «фи» наглецу Зуева, но ничего не получилось: из горла вырывался невнятный сип, связки были будто чужие… «Как-будто их не использовали» – мелькнула в голове женщины мысль.

«Девочка немая или плохоговорящая? Слышать – слышу, приказ от мозга и ответ имеется, только речевой аппарат неразработанный, что ли? Не о том думаю…А о чем, вообще, нужно и можно думать в такой ситуации, кто мне подскажет? Реинкарнация в действии или как это называется?» – соображала попаданка, продолжая кое-как осматриваться. Волчонок тем временем залез ей на колени и устраивался там поудобнее. Вера машинально начала его гладить.

«Так, включаем мозги, дорогая. Вчера вечером ты совершила акт человеколюбия на грани подвига и спасла пару мальков, а потом? Легла на пляже и отрубилась, кажется...Помню, сил не осталось совсем…Был прилив…И вот я здесь. А там – утонула? А девочка куда делась? Вот она была – и нету, ха-ха, не смешно, скорее, трагично. Ну да, её – нет, аз есмь…Господи-и-и-и» – мысленно застонала Зуева, раскачиваясь из стороны в сторону.

О таком она читала, слышала в передачах, но самой оказаться на месте тех теток и дядек, которых призывали, перетаскивали или переселяли неведомые силы?! В голове опять зазвучали сочные словосочетания на великом и могучем нелитературном...

Уже и сидеть стало неудобно, поэтому Вера решила встать. Тело слушалось, голова кружилась, волчонок протестовал. Пришлось взять его на руки.

Дальше что? Штаны порваны, зато рубаха достаточно длинная, чтобы прикрыть…ну, скажем, бёдра. Остатки нижней части костюма нимфетки все еще цеплялись за лодыжки. Женщина вытащила из них конечности, завернула в порты волчонка и подняла голову вверх – лезть придется высоко. Пройтись по оврагу? Куда? Ни одной идеи…

И тут сверху раздался шорох, треск кустов, отборный (родимыыый!) мат и громкий крик:

-Ребята, тута она, вона, внизу! – и на краю обрыва показалась голова мужика. – Вилма, наконец-то! Сейчас мы тебя достанем, подожди!

Говоривший скрылся, после чего наверху умножились голоса, свидетельствовавшие о росте численности поисковиков.

«Вилма? Это он мне, то есть, той, кого ищут? Она – Вилма? Но я же …тоже Вилма! Я, по паспорту, Вилма Зуева! Ох….еть – не встать!» – констатировала еще одну странность нового мира попаданка.

И пока сверху спустились трое мужчин, пока подняли её с волчонком наверх, пока что-то спрашивали и сами же отвечали, несли в деревню к знахарке (?), пока та её мыла, переодевала, причитая и плача, пока кормила молоком волчонка, пока… Да много чего было «пока», во время которого Вера вспоминала себя и свою прошлую (так ведь?) жизнь… Невероятно, неожиданно, непрошено, но факт – прошлую...

***

Да, по паспорту, оформленному на основании свидетельства о рождении, Вера Владимировна Зуева значилась Вилмой Владимировной Зуевой, 1960 г.р., русской, не замужем, проживающей по адресу: МО, г……, ул. Фабричная, 8-28.

За годы своей жизни Вера редко вспоминала, можно сказать, даже забыла, о данном ей родителями официальном имени, пользуясь тем, на котором настояла баба Клава – женщина, фактически вырастившая и воспитавшая девочку если не по образу и подобию своему, то о-о-о-очень близко.

Клавдия Ильинична не любила свою невестку… Некрасивая белесая нескладная толстуха из то ли латвийской, то ли эстонской глухомани (с хутора, кажется), плохо говорящая по-русски и жутко медлительная, раздражала привыкшую к беспрекословному подчинению поммастера на ткацкой фабрике товарища Зуеву. Только невероятное упрямство, проявленное в кои-веки единственным сыном, и предстоящее появление на свет внука заставили Клавдию смириться с выбранной им женой.

Глава 5

До пятнадцати лет жизнь Веры протекала полностью под контролем бабы Клавы: еда, одежда, учеба, прогулки, лечение, интересы – всё определяла и направляла старшая Зуева. Отец главной героини вдруг ушел в учёбу (поступил на заочный), сменил работу – стал заместителем начальника цеха на крупном местном заводе, работающем на оборонку, и с годами превратился в уставшего, отстраненного, молчаливого, а потом – и тихо пьющего человека. До дочери ему особо дела не было.

Мать свою Вера (с «ненавязчивой» подачи бабки) не уважала, но терпела, близости между ними никогда не было, но и отторжения – тоже. Эдакое мирное сосуществование: я живу – ты меня обслуживаешь, раз уж не смогла ни дать нормального здоровья, ни отстоять своё право воспитывать единственную дочь.

Вера действительно росла слабым, болезненным ребенком: к ней цеплялась любая зараза, поэтому ни детских садов, ни игр с ровесниками во дворе в её детстве не было. Была баба Клава, до самой своей смерти буквально водившую внучку за руку повсюду, её немногочисленные приятельницы, больницы и книги.

Гинеколог Иван Иваныч оказался прав: гемофилия не подтвердилась, а вот «жидкая кровь» (низкая, но не смертельная, свертываемость) и пограничный уровень сахара в анамнезе у Зуевой присутствовали.

Поэтому тряслись родные над Верочкой как над стеклянной вазой, и выросла она упрямой, резкой, довольно эгоистичной, вполне самодостаточной, бескомпромиссной правдорубкой, что неожиданно снискало ей уважение одноклассников, среди которых девочка стала кем-то вроде третейского судьи: она не примыкала ни к одной группе, держалась отстраненно, но умела разложить по полочкам истоки и причины конфликтов, оценить степень вовлеченности участников и предложить вердикт. Это относилось и к спорам одноклассников, и к разборкам с учителями. Да, и советской школе такое было…

Училась Веруня средне, несмотря на обширные книжные интересы и количество прочитанного. Позже Зуева определила, что с ней не так: она страдала частичной дислексией, которую, увы, тогда не лечили. У девочки были проблемы с грамматикой, чистописанием, счетом. Хотя, читала (про себя) она быстро, все понимала, но запоминала и воспроизводила прочитанное хуже. Приходилось много заниматься, преодолевать комплексы (прежде всего, касающиеся внешности), бороться со страхами и лишним весом.

Пока была жива Клавдия Ильинична, Вера не испытывала потребности в общении с кем-то еще: бабушка умело руководила ею, занимала разговорами, визитами к своим знакомым, библиотекой, уроками, немного домашними делами и постоянно внушала мысль об особенности и исключительности девочки, которой не нужны ни общество, ни компания.

Была ли Зуева-старшая права, пусть останется на её совести, поскольку она желала девочке добра и вырастила из внучки если не полноценную, но определенно сильную жизнеспособную личность. Специфичную, да, но где они, идеальные?

***

Смерть бабушки Клавы совпала со счастливым событием, притупив для Веры горечь потери: им дали квартиру в новом доме, куда заработавшая её поммастера Зуева въехать не успела. Небольшая двушка с изолированными комнатами, отдельным санузлом, ванной и маленькой, но собственной кухней, после комнаты в коммуналке, пусть и с двумя соседями, казалась уменьшившейся семье хоромами.

Отец облюбовал балкон-лоджию, утеплил её, устроив для себя мини-кабинет, мать радовалась свободе от диктата свекрови и осваивала кухню, а у Веры вдруг появилось личное пространство –отдельная комната. Теперь ничего не мешало исполнить её давнюю тайную мечту – завести собаку.

О четвероногом питомце Вера грезила с пяти лет, когда познакомилась с удивительными, бескорыстными, щедрыми и верными дворняжками, коих в их рабочем районе, напоминающем деревню из-за обширного частного сектора, было предостаточно. Одна из собак, Жучка, жила в палисаднике их старого дома: для неё жильцы сколотили будку, и благодарная псина бдила, облаивая и пугая желающих сорвать яблоки или вишни с деревьев, дающих тень скамейкам у подъездов.

Втайне от бабки Верочка подкармливала Жучку, гладила и получала взамен абсолютную радость от встреч, ласки и махания хвостом. И девочка хотела себе такого друга, к тому же популярные тогда фильмы «Ко мне, Мухтар!», «Четыре танкиста и собака» или «Лэсси» рисовали картины общения с умным животным, ведь дружбы с ровесниками девочка была лишена из-за тотального контроля бабушки и слабого здоровья.

Вера ни единожды просила у родных подарить ей щенка, но каждый раз получала категорический отказ, объясняемый состоянием её здоровья, неудобством проживания (для собаки и с собакой) в коммуналке и тому подобное. Это заставляло девочку ожесточаться против близких, хотя внешне она только смахивала слёзы и молчала, стискивая зубы.

С переездом в отдельную квартиру надежда на питомца у Веры вспыхнула снова, но результат был тем же – категорическое «Нет!». Теперь родители привели иную причину – экономическую и, как ни смешно, социальную: неловко перед соседями, мол, держать собак, и дорого, и не по рабочему статусу – не баре…

Вера привычно проглотила обиду и сделала еще один шаг в сторону от родни: замкнулась и так больше до конца их жизней не пыталась делиться сокровенным ни с отцом, ни с матерью. Они просто жили рядом.

Жестоко? Возможно, но кто тогда придал капризу девчонки значение? Нет, Вера Владимировна соблюдала внешние приличия: была послушной, заботилась о родителях, помогала матери по дому, не скандалила, не доставляла проблем ни поведением, ни учебой, ни сомнительными знакомствами.

Глава 6

Любовь накрыла Веру на сороковом году жизни и унесла в ранее незнакомый чувственный мир, куда женщина и не чаяла когда-нибудь попасть. Избранником её стал ставленник и замена прежнего главреда, давшего Зуевой «путевку в жизнь» на ниве журналистики.

Сам главный ушел в отставку и уехал на историческую родину, а журнал передал в руки дальнего родственника – милого интеллигентного юноши, лишенного каких-либо склонностей к издательскому делу, кроме приятной мордашки и принадлежности к семейному клану.

Представляя его коллегам, уходящий с поста начальник просил всех, а особенно Верочку Зуеву, в качестве одолжения оказать неопытному пока преемнику всяческую помощь в продолжении дела его, старика, жизни. В редакции многие были обязаны главному редактору, поэтому согласились, тем более, что новый глава был обходительным, щедрым, внимательным и демократичным руководителем, прислушивающимся к мнению коллектива и обладающим широкими связями в узких кругах СМИ.

Вера «взяла под козырек» и со всей «пролетарской ненавистью» начала помогать новичку: таскала его по мероприятиям и питомникам, представляла именитым профи и влиятельным звездам кинологического мира, готовила обзоры перед знаменательными событиями, объясняла ньюансы родословных и специфику пород. Короче, учила всему, что знала, вводила туда, куда мало кто мог войти, и…влюблялась.

Они с Костиком проводили много времени и в редакции, и в командировках, и случилось то, что обычно и случается – стали любовниками. Девственность старшей коллеги произвела неизгладимое впечатление на молодого мужчину: он стал относится к ней еще лучше, задаривал подарками, возил на природу, в театры и рестораны, и Вера позволила себе мечтать…Не замечая осторожных намеков, странных взглядов, открытых предупреждений коллег и знакомых…

Пока однажды не услышала разговор любовника с его молоденькой секретаршей, появившейся в офисе пару месяцев назад и приставленной к Зуевой «для введения в курс дела», поскольку кто же лучше Верочки сможет научить новенькую всему необходимому?

- Костя, сколько еще ты намерен возиться с этой жабой? Приехал Виктор, готов выйти уже вчера, а она все еще здесь, место занимает! И как только ты …? Буэ-э-э! – издала характерный звук Вика, модная ухоженная девица лет двадцатипяти, с накаченными (правда, в меру) грудью, губами, ягодицами (сама хвалилась), модельным ростом и крутой тачкой.

-Малыш, осталось совсем чуть-чуть, она уже почти слила мне свою базу, контакты, я уже со многими закорешился, везде про неё подбросил пикантные слухи, знаешь, полуправду-полуложь…Она-то считает, что её не зовут на мероприятия, поскольку я берегу её силы и время на собаку и больную старую мать …Ха, вот ведь дура! Верит мне как богу, а я её такой идиоткой выставил! После того, как закончу одно дельце, её никуда, даже корм продавать, не возьмут…А что делать? Пока приходится терпеть эту старую толстуху! Дядя Яков, правда, сделал мне шикарный подарок в лице этой наивной целки!

Вера не помнила, как вышла из кабинета, как доехала до дома…Наутро она написала заявление и уволилась в один день, снеся с компа все данные и написав всем знакомым про некоторые интимные секреты бывшегоуже любовника, сменила номер телефона, забрала мать и собаку и уехала на полгода к одному заводчику алабаев в Костромской области.

Так закончилась её любовь и работа журналистом.

***

Возвращение на родину было вынужденным: по очереди ушли Мадлен и мать. Сука подхватила чумку, которую убитая горем женщина не распознала вовремя, а мать не пережила инсульт, разбивший её на грядках в огороде заводчика, где пожилая родительница счастливо проводила время в единении с природой…Зуева осталась одна, без семьи, работы и перспектив и желания её найти.

Следующий год она не жила – существовала. Накопления частично ушли на похороны, на оставшиеся Зуева покупала дешёвые продукты, оплачивала коммуналку и интернет, где зависала сутками, чтобы не думать и не вспоминать. Она ни с кем не общалась, не обращала внимания на свой внешний вид, растолстела и обрюзгла, квартиру запустила, только что тараканов не развела. Ей было все равно.

***

-Матрёна, как она? – тихо спросил мужчина.

-А сам не видишь? – со вздохом прошептала женщина. – Снасильничали и избили, ироды…Я, что могла, сделала, последствий, если на счет дитя, не будет. А вот об остальном…Она ж и так не в себе, а теперь и вовсе…Ох, Карлыч, не зна-а-а-ю-у-у…Жалко-то её, страсть! Взрослой бабе такое пережить – не приведи Господи, а тут – чисто цыпленок…

-Догадки есть, кто мог…– мужчина смущенно кашлянул.

-Да тут и думать неча, один у нас потаскун да кобель…Было у меня сомнение вчерась, когда он мимо в лес-то шмыгнул, да понадеялась, что обманулась – глаза-то не те – вздохнула снова женщина, а потом вскрикнула приглушенно:

- Да ты никак…? Христом богом прошу, барин, не бери грех на душу! Доказать чем сможешь? Ты лучше намекни Афоне-то, пущай он сам с выродком своим разберется. А не проймет – так гони в солдаты или на железку, и чтоб назад дорогу забыл, паразит окаянный! Выйдем-ка, милый, не след нам тута толковать…

Голоса стихли, собеседники покинули место, где лежала в полузабытьи Вера/Вилма и спящий у неё на животе сытый волчонок. А новоприбывшей снова снилась её жизнь…

***

Из забвения и трясины одиночества Веру Зуеву вытащил приятель того заводчика, от которого она уехала с двумя трупами. Начальник городской полиции подмосковного поселения не был слишком добросердечен, но отказать бывшему однополчанину не мог, поэтому и разыскал пропавшую способную собачницу по его просьбе. Когда хозяйка не открыла на продолжительные звонки и стук, он просто вышиб дверь ногой и влетел в квартиру, ожидая увидеть…Ну, что-то …

Глава 7

Почему она согласилась работать в полиции? Вера Владимировна пожимала плечами в ответ на этот вопрос и чаще просто кривила губы: «Так получилось». Действительно, не явись к ней тогда Фима, она бы даже и думать не думала о такой возможности, и не спрашивайте, почему.

Скорее всего,как говорится, звезды сошлись: питомнику нужен был опытный и непривередливый (в деньгах, разумеется) спец, женщине – занятие, способное вернуть её к подобию нормальной жизни.

Когда полковник привез Веру в Анкулово – базу кинологического подразделения областного МВД, местный контингент встретил их скепсисом и откровенным игнором. Это касалось и людей, и собак. Животные смотрели из вольеров либо равнодушно, либо агрессивно, а их людские напарники потешались, отпуская скабрезные шуточки в адрес толстухи и старухи, подначивая её и абсолютно не стесняясь в выражениях.

Вера не реагировала ни на тех, ни на других. Обойдя питомник, залезла во все щели и запасы, проверила каморки и вольеры, осмотрела полигон и оборудование, записи по содержанию питомцев и досье на работников (Каплан выдавал все, не споря – было любопытно).

- Я согласна работать, но… – женщина сидела на стуле напротив командира свободно, но не развязно, как знающий себе цену специалист. – Вы и остальные не лезете ко мне ни с замечаниями, ни с вопросами, мои требования выполняются без обсуждения и нарочитого промедления.

- Что ты…Вы …– начал было полковник, но странная тетка его перебила – спокойно и властно.

- Месяц, как минимум, я буду здесь жить постоянно. Собаки содержаться с нарушениями, кое-где…Да почти везде необходим ремонт. В питание тоже надо внести изменения в соответствии с требованиями стандартов пород. На это нужны средства. Они у вас есть?

Полковник крякнул, но кивнул: найдет он деньги, не проблема.

- Как Вы меня оформите? Мне нужна пенсия в будущем, льготы… Это возможно? – Вера выдвигала вполне нормальные требования и выставляла приемлемые условия, полковник неожиданно для себя даже испытывал некоторое удовольствие от общения с будущей подчиненной. Думал – она глупее, что ли?

-Сделаю – ответил Каплан, пряча ухмылку. Зуева или не заметила, или проигнорировала мимическую реакцию начальника на свое выступление:

-Тогда я пошла. Увидимся, когда подготовите бумаги – Вера встала и решительно двинулась на выход, далее – к вольерам.

Командир наблюдал за её объёмной фигурой из окна кабинета, постукивал в задумчивости пальцем по столу и предвкушал оживление в массах. «Определенно, что-то да будет».

Так начался их совместный труд на благо Отечества.

****

Зуева действительно больше месяца не выходила за периметр питомника, даже домой не ездила. Питалась китайской лапшой, чипсами, заваривала чай на кухне, где готовила собакам, мылась в душевой, когда дежурные по базе смотрели телек или резались в игры. Ни с кем не разговаривала, кроме как по делу, от Каплана не отставала, пока он не выполнил все её «хотелки» по собакам (лекарства, витамины, ветинвентарь, закуп продуктов в дополнение к госпайкам, новые подстилки, ремонт и утепление внутренних помещений вольеров и оборудования учебного полигона, покраска сеток…)

Женщина с рассвета до заката чистила, мыла, готовила, сидела по очереди рядом с вольерами, изучала собак и их напарников, следила за тренировками. Потом стала осматривать псов, вычесывать, мыть, делать уколы, менять питание, выгуливать по вечерам…

Собаки привыкали к странной бабе, слушали её монотонные комментарии об их поведении и внешнем виде, принимали из её рук таблетки, терпели уколы и чистку ушей, ждали, высматривая среди других человеческих фигур…

Мужики-коллеги начали ревновать.

***

Однажды Вера уехала домой на несколько дней, посчитав, что первый этап адаптации закончен, и она может расслабиться, отмыться, отоспаться и привести в порядок мысли. Пустой неухоженный дом произвел на женщину гнетущее впечатление, и вместо отдыха она драила квартиру с остервенением, желая напрочь смыть налет негатива прошлого и дать себе шанс на новую жизнь, пусть одинокую, бесславную, но осмысленную.

В мусорное ведро полетели плакаты, рекламные издания, вещи, черновики, фотографии, флаеры…Все, что хоть как-то было связано с её прошлым, было отправлено на свалку, как и старая посуда, лишние кастрюли, давно ненадеванные наряды, обувь на каблуках, косметика просроченная…

Освободив себя и помещение от тягостных воспоминаний, она пошла в парикмахерскую: постриглась коротко, но более-менее женственно, подкрасилась слегка, поправила брови-ресницы, оживив лицо, сделала простой маникюр, заказала в интернете мыльно-рыльные принадлежности без запаха и недорогой ноутбук.

Деньги у Веры внезапно нашлись: полковник оформил её сразу на четыре ставки – она не интересовалась, как ему это удалось. Инспектор-кинолог, повар, уборщица, секретарь. На круг получилось около 50 тысяч, минус налоги, страховка и тд.

Казенная форма, питание в столовой, медосмотр ежегодный, бесплатное лечение в служебной поликлинике, ежегодные выплаты – «за вредность», типа. Зуеву всё устраивало.

Это не устраивало других. К возвращению Веры в коллективе накал страстей достиг предела и грозился вылиться в скандал. Несмотря на явные улучшения в состоянии животных и территории, привыкших к праздному и ненапряжному служению инструкторов-мужчин раздражала чрезмерная активность новенькой, требующей и от них перемен в поведении и отношении к работе, а также рост её влияния на собак и их к ней уважения. И вообще, неча перед бабой на задних лапках ходить!

Глава 8

Случившееся на полигоне в рамках дружеской встречи вспоминали с нервным смехом и содроганием обе участвовавшие в ней стороны до-о-олго, и больше подобные мероприятия начальство устраивать не решалось.

Вначале все было чинно-благородно: приехали гости, провели показательные выступления, наградили победителей, побазарили малёк по-пацански. Вера соревнования и тусовку коллег понаблюдала со стороны, отметила про себя плюсы и минусы и ушла в подсобку.

Через некоторое время со стороны полигона стали доноситься возбужденные крики парней и остервенелый лай собак. Зуева решила посмотреть, что случилось, приблизилась к толпе и застала потрясающую в своей простоте и невозможности картину.

Подвыпившие служивые устроили собачьи бои! Вроде и шутливые, но накал рос в геометрической прогрессии, делались ставки, которыми руководил Павел Бойко – один из молодых инспекторов, работавший в паре с личным боксером Ральфом. Трехлетний кобель был здоровый, умный, преданный, но довольно агрессивный, как и его хозяин.

Вера замечала за парнем признаки жестокости к питомцу (и не только к нему одному), но их двойка показывала хорошие результаты в поле, и Бойко, чьему-то протеже, многое за это прощалось.

Женщина некоторое время не вмешивалась в происходящее, но тревога охватывала её существо всё сильнее. И, наконец, Зуева не выдержала – растолкала стоявших инспекторов и оказалась в первом ряду зрителей.

-О, явилась наша «мамка»! – презрительно скривился в сторону подошедшей Павел. – Что, пришла посмотреть на настоящие мужские игры? Вон, наши берут верх, кобели демонстрируют отменные бойцовские качества, а ты все стонешь, что их недостаточно любят, ухаживают и прочее…Псам не нужны твои сюсюканья, их надо гонять, давать выход природе звериной, а не превращать в комнатных собачек! – бросил явный инициатор творящегося беспредела и хрипло продолжил подначивать сцепившихся в драке своего боксера и немецкую овчарку гостей:

– Рви его, Ральф, не отпускай, так, молодец!

Остальные зрители с приходом Веры несколько подостыли, стали медленно разводить возбужденных собак по разным сторонам от импровизированного ринга, но краем глаза за поединком следили.

И вдруг одна сука-ротвейлер рванула к месту драки, ей наперерез – другая такая же, и не удержавшие мощных собак молодые инспектора попадали на траву. Вмиг озверевшие самки сцепились в жестокой схватке, послышалось рычание, визги. Кобели разом остановились, а начавшаяся женская драка стремительно приобретала неуправляемую форму.

«Они порвут друг друга, это же суки!» – обреченно подумала Вера и побежала к бочке с водой. «Не допустить трагедии!» – билась у неё в голове мысль, пока женщина искала ведро, набирала воду и тащила её к полигону, где уже лилась кровь, летели куски шкур, а мужики всех видов в оцепенении стояли вокруг.

Зуева протолкнулась к месту свары и выплеснула на собак воду. Те от неожиданности отпустили друг друга, и тогда женщина заорала во всю глотку:

- Ху…и вы стоите, му..лы грешные?! Растаскивайте их на х…! Быстро-а-а!

Зрители отмерли: инспектора бросились к своим подопечным, с трудом оттащили раненых собак подальше друг от друга. Обезумевшая от страха и злости Зуева резко вытащила у замершего рядом ошеломленного гостя-полковника из кобуры на поясе табельное оружие, наставила его на виновника инцидента и перещёлкнула затвор.

Мужики расступились непроизвольно, а единственная на полигоне женщина пошла на Бойко с таким выражением на белом лице, что у того отнялся язык и подогнулись ноги.

-Если кто-то из собак серьезно пострадал, я убью тебя! – в упавшей тишине четко проговорила Вера. – Слышишь, ты, м..дак? – и подняла пистолет на уровень глаз противника. – Такая тварь, как ты-ы-ы, не должна жить! И мне нас…ть, что со мной будет потом, понял, гадёныш мелкий?! И вы все, козлы вонючие, – Зуева обвела удерживаемым двумя руками оружием присутствующих – запомните: буду стрелять в каждого, кто сейчас не уйдет отсюда к еб…м, и не промахнусь! А теперь – пшли все на х..! Во-о-о-он! – заревела раненым бизоном на весь полигон доведенная до исступления толстая нескладная тетка.

Через пару минут организованного отступления на площадке остались две тяжело дышащие суки на руках у инспекторов, потрепанный кобель-«немец», присмиревший Павел с боксером и два командира подразделений, потерявшие дар речи от растерянности вследствие увиденного.

Вера, не отводя дула пистолета от Бойко, боком подошла к окровавленной псине, лежащей ближе, окинула её взглядом и отрывисто приказала:

-Несите в лазарет, быстро. Остальных – тоже. Ральф, ко мне! – хлопнула себя по бедру, и боксер безропотно выполнил её команду, оставив напарника с открытым ртом.

-Фима, этого – Зуева кивнула в сторону Павла – лучше переведи куда-нибудь, серьезно, я сделаю, как сказала, не сомневайся. Ральфа выкуплю, не заслуживает этот урод такого друга. Я пойду лечить пострадавших от этого ушлепка, а вы, начальнички, думайте, как жить дальше будем.

После чего отдала пистолет молчащему пришлому полковнику и тяжелой поступью двинулась к лазарету, где и провела следующие два дня, не отходя от пострадавших собак ни на шаг: обмывала, сшивала, перевязывала, ставила уколы и капельницы, поила... Одна. Никто из коллег не рискнул сунуться в медблок, только подглядывали осторожно в окна и приносили и ставили под дверь еду. Вера не возражала.

Глава 9

У Матрёны в избе попаданка пролежала неделю, отсыпаясь и отъедаясь, приходя в себя от перемен и осознавая их. В силу характера, психовать, истерить или бурно возмущаться Зуева не умела, поэтому факт невероятного переселения в чужое тело приняла философски, свыклась с ним и проводила время с пользой: слушала бормотание хозяйки дома, впитывая в себя крохи информации, которую та, сама того не подозревая, иномирянке предоставляла.

То, что знахарка почти постоянно что-то бубнила себе под нос, занимаясь делами, Веру не смущало: многие одинокие люди так делают. Она где-то прочитала, что раньше такое поведение психиатры рассматривали как симптом шизофрении, но позже пришли к выводу, что проговаривание вслух мыслей при решении некоторых трудных вопросов даже полезно, поскольку дает эффект постороннего взгляда, как бы так: слышишь себя, мысль обретает четкость и бац – решение проблемы найдено!

В её ситуации монологи пожилой травницы несли необходимые сведения о месте пребывания, людях, времени и прочем. Был еще один момент, играющий на руку Вере: её предшественницу явно не считали нормальной, поэтому возможную сообразительность и рассудочность девочки в расчет не брали, вот и не стеснялись говорить при ней все, как есть.

Множественное число говоривших складывалось из посетителей, каждый день заходивших к Матрёне под разными предлогами, но с одной целью: посплетничать о жертве. О том, что пострадавшая лежит в той же комнате, только за тонкой ситцевой занавеской, и слышит их, гости даже не задумывались. «И спасибо на этом! Когда еще узнаешь о себе столько нового и интересного?» - усмехалась попаданка.

Вот и сейчас Зуева открывала очередную страницу прошлого Вилмы.

-Матрёна, здорова будь! Ты мне третьего дня пообещала травки для внучки, от слабости желудочной, сготовила? А я тебе творожка свеженького принесла, миску только потом вертай, – раздался в избе громкий голос немолодой женщины. – Ну, как твоя болезная-то, поправляется? Хучь с лежанки-то встает до ветру али так и ходит под себе? Дитя-то вытравила? Слыхала, Афоня-то с Дунькой с избы съехали, скотину продали, кобеля свово подхватили да и тикать…Барин к ним, бают, зашел днями-то, опосля оне и давай манатки собирать! А уж как Стешка-то кузнецова убивалась по Тимохе, думали, умом тронется девка! На всю, почитай, деревню крик стоял, как по покойнику выла! – с долей откровенного злорадства вещала гостья.

-Типун тебе на язык, Фекла! Вот завсегда ты норовишь чушь всяку разносить! Упала девка, нога-то у ней больная, а ты уж напридумывала до небес всякого… А что барин к Афоне ходил – так мало ли у них дела какие, мне почем знать? – недовольно фыркнула травница.

-Вот, собрала нужное, заваривай по часу и пусть малая пьет, как объестся чего сырого али жирного. Бери да ступай отсель, некогда мне с тобой лясы точить! Ко мне вечор Макар-пастух наведается, чирей у него надо отпарить, работать не может, а я до леса не дошла за свежей травой…Иди, милая, Господь с тобой – Матрёна явно выталкивала нежеланную гостью из дома.

Хлопнула дверь, за окном недолго слышался невнятный бубнеж, потом хозяйка вернулась, прошла к больной и отдернула занавеску. Зуева повернула голову и попыталась улыбнуться: челюсть еще отдавала болью.

-Виля, ты проснулась? Тогда пойдем, провожу до нужника, расхаживаться надоть, по-тихому. Поняла? – попаданка кивнула. – А на Феклу и остальних не серчай, чего с дураков взять-то? Им языки почесать охота… Оно ведь как? В своем глазу и бревна не видют, а в других соринку углядят. На всякий роток не накинешь платок, да… Поправишься, и все хорошо будет, Иван Карлыч уж теперь-то тебя со двора не выпустит…И энтот раз, чего пошла одна-то? Эх, девка ты несчастная, сирота горемычная! Дает тебе Бог испытания, знать, нужна ему для чего… Ну, давай, подмогну.

Матрёна приподняла под спину пациентку, та сначала села, потом спустила ноги с лежанки и медленно встала на пол. Что-то было не так…

-Обопрись на меня, да, вот так, пойдем – проговорила знахарка и Вера сделала первый шаг, покачнулась…Потом второй, третий…и поняла – она хромает! У предшественницы одна нога была короче другой, поэтому походка получалась неровная, но привычная телу, осознала попаданка.

-Да, вот так, не спеша…Ох, и за чьи грехи ты кару на себе несешь, безвинная душа? Мало – немая, так еще и хромоножка…Ну хоть личиком вышла…Не нашей породы, как бы не цыгане в роду были, да кто ж ведает? Даже барин не знает, а уж он-то искал! Только говорит, никто ничего про тебя не слыхал, вот как нашли на дороге одну в лохмотьях малую, так и привели с собой, не смогли бросить. Оно и понятно: сами-то все беспризорники, нахлебались горюшка, пожалели.

Нужник обнаружился в дальнем конце огорода, узнаваемый как по виду, так и по запаху. Но внутри оказалось довольно чисто, имелось сиденье деревянное и лопушки свежие. Приемлемо.

На обратной дороге Вера осмотрелась: небольшое подворье, огородик, курятник, пара яблонь, изба из бревен, с трубой печной, ничем от картинки деревенского жилища в старину не отличалась, как и наряд хозяйки: сарафан, под ним рубаха, на голове повязан платок, скрывающий волосы, ноги вроде в лаптях. А вот она босая…

- Земля сухая и теплая, тебе полезно по ней ножками пройтись – заметила недоумение на лице девочки Матрёна. – Прийдем, обмоем, не тушуйся. А после завтрева суббота, так баню затоплю, помоешься как следоват, синяки ужо сойдут, полегчает, и в церкву отведу, батюшка причастит, отгонит хворь молитвой, и забудешь все печали. Идем, милая, чай с малиной пить, пироги еще со вчера остались, пополдничаем… Пойдем.

Глава 10

Управилась со всеми делами знахарка только после заката, улеглась на печи и засопела-захрапела, а Вера Владимировна, вернее, Вилма лежала в темноте и подводила промежуточные итоги, поглаживая спинку волчонка, который так и спал у неё на животе или рядом.

Матрёна зверя не гнала, что удивляло пришелицу, поила молоком и кусочками отварной курицы, которые вылавливала из бульона, сваренного для Вилмы. Щенок проявлял благоразумие, просился на улицу, тявкал тихо и вообще, поражал сообразительностью. Вера уже и не стремилась найти всему объяснение.

Итак, пенсионерка Зуева сподобилась занять тело пропавшей на просторах вселенной души некой сироты Вилмы – своей тезки. Чудо? Ну, наверное…Спросить некого, да и незачем. Дают – бери, бьют – беги, проза жизни. Берем.

Девчушка неместная, немая, по мнению окружающих, но Вера предположила, что предшественница либо не знала языка (вначале), либо перенесла шок и потеряла голос, либо просто была молчалива до немоты…Теперь концов не найдешь, но речевым аппаратом Вера займется позже – пока для общения вполне достаточно жестов и мимики. Так и адаптация в новом мире пройдет проще и легче.

Дальше, хромота. Зуева внимательно осмотрела ноги и выяснила: левая нога была сантиметра на два короче правой, это было видно, как и то, что и стопа левая отличалась от правой размером – тоже была меньше. Видимо, дефект врожденный…Исправить можно ортопедией: сделать обувь на заказ, уровняв ноги высотой и длиной подошвы. Запомним.

Внешность – отличная от славянской. Зеркала Зуева в избе Матрёны не обнаружила, но кожа предшественницы была смуглой, не загорелой, а именно смуглой, как у южан – испанцев, греков, итальянцев. Но что-то внутри Веры ратовало за первый вариант. Волосы на ощупь были густыми, кудрявыми и черными – это становилось очевидным, если оттянуть прядь прям под глаза.

Ногти девочка грызла, значит, были у неё проблемы с комплексами или страхами. Тело худое, но вторичные половые признаки уж проявлены: грудь и прощупывалась, и просматривалась, не говоря о растительности в определенных местах.

Странно, но Вера спокойно называла себя Вилмой. Это пресловутая магия имени? Шесть десятков лет привычно жила как Вера, а тут недели не прошло и – Вилма. И будто так и было.

Помнится, однажды, собираясь в командировку в Финляндию, Вера вынужденно занялась загранпаспортом и вдруг заинтересовалась собственным истинным именем. Полезла на сайты по антропонимике и выяснила, что имя Вилма или Вильма означает «защитница, под шлемом», имеет германское происхождение, распространено в Испании, Америке, ряде других регионов.

Это имя сильных и независимых женщин, которые умеют защищать свои интересы и бороться за свои права. Обычно очень целеустремленные, уверенные, не боящиеся брать на себя ответственность, иногда слишком настойчивы и упрямы в своих убеждениях, что порой приводит к конфликтам и непониманию со стороны окружающих.

Тем не менее, Вильмы/Вилмы всегда стремятся к справедливости и честности, и готовы защищать свои принципы до конца. В общем, имя Вилма – это символ силы и решительности. Носительницы обладают развитой интуицией, коммуникабельны, высокомерны, честны, добры, отзывчивы. Не приемлют вранье, хамство, лицемерие. К себе подпускают считанное количество людей, не любят грубость или вульгарность. Обладают даром приспосабливаться к ситуации, оптимизмом и силой духа.

Вера была несколько удивлена похожестью черт своего характера на описываемый по данному при рождении имени. Может, и правда, что заложено, то заморожено? Как ни противилась баба Клава странному имени внучки, а выросла-то она, скорее, как Вилма, а не как Вера. Тогда Зуева отмахнулась от полученной инфы, теперь же ухмыльнулась причудам мирозданья. Ну, будет Вилмой, раз уж небеса так хотят.

Помимо имени, с предшественницей их роднили и пристрастия –обе любили и ладили с животными, предпочитая их людям. Местная Вилма, по словам сплетников, была ведьмой, потому что мало того, что чернявая, так и понимала зверьё лесное и домашнее: первое позволяло ей не бояться бродить по чаще в одиночестве с детства, а второе помогало управляться с лошадьми, коровами, козами, собаками.

Она проводила почти все время в конюшне и на псарне, в её присутствии животные не проявляли ни волнения, ни норова, тянулись к девочке, она ухаживала за ними наравне с конюхами и псарями. Короче, странная, а значит – опасная…

«Да уж, наследство интересное досталось. Но понятное. Справлюсь», – решила Вилма, улыбнулась в темноте и спокойно отправилась в сонное плавание.

***

Какой же русский не любит быстрой езды, говаривал классик. А надо бы: какой же русский не любит попариться в бане! Хоть белой, хоть черной – в последней так и вовсе особая прелесть, оказывается! Прокопченные годами бревенчатые стены испускают неповторимый запах дыма и горячего дерева, смешиваясь с травяным от пучков, висящих под притолокой. Полутьма при догорающих поленьях добавляет некой таинственности к священнодействию избавления тела от грязи и хворей разных, пар придает мистичности окружающему пространству, а освобождающийся от накопленного негатива организм воспаряет душой в горнии выси, сбрасывает с себя усталость и радуется божьей милости ЖИТЬ…

Вера Владимировна прежде не была поклонницей пара и веника: здоровье и комплексы не позволяли предаваться сему времяпрепровождению. А сейчас…

-Господи, хорошо-то как – прохрипела она, откидываясь на лавку в избе травницы, куда та отвела её после помывки под руки, поскольку разморенная девочка самостоятельно двигаться явно не могла.

Глава 11

Воскресная служба в храме Пресвятой Богородицы была на редкость многолюдной, что и радовало, и раздражало отца Викентия, хотя второе было не по чину служителю церкви. Но и ему ничто человеческое было не чуждо, чего уж там…

Причина небывалого наплыва верующих стояла в первом ряду. Смиренно опустив голову, баронова воспитанница, впервые на памяти священника посетившая его церковь, выглядела вполне обычной прихожанкой, умело крестилась, шевелила губами в нужных местах по ходу службы, не отвлекалась на явный к себе интерес со стороны остальных и вовсе не производила впечатление идиотки или блаженной дурочки, каковой её привыкли считать в Григорьево и окрест.

Рядом со странной девой стояли сам барон Штурц, его ближники и деревенская травница Матрёна, накануне примчавшаяся в дом батюшки с вестью о внезапном обретении немой Вилмой дара речи.

-Вот те крест, батюшка! Как из баньки-то вышли, она и заговорила! Завтра приведу её на службу, ты уж будь ласков, причасти её, молебен проведи за здравие! Знаю, что не по правилам сие, но чистая она душа-то, помочь же надо-ть, а? Господу больше нас ведомо, не осерчает, поди! – умоляла ошарашенного попа травница. – Думаю, барин не пожалеет мощны по такому случаю… – улещивала она священника, уверенная в своих словах, поскольку уже оповестила барона о произошедшем чуде.

- Велика милость Господа нашего, обратившего взор свой на рабу ничтожную, не представавшую пред очи его ранее во храме его! Иди, Матрёна, все сделаю! Ибо не след нам отвращать взор от того, кого избрал для исцеления сам Господь наш на небесех! – высокопарно изрек батюшка, мысленно потирая ручки от предстоящего денежного вливания в казну прихода.

«Посмотрим, что там с этой чернявой сотворилось после …Ох, грехи наши тяжкие, Боже всеведущий, прости и помилуй мя, недостойного, за мысли невместные…» – осенив себя крестным знамением по привычке, отец Викентий, в миру Савва Мамонов, бывший альфонс и ловелас, по протекции барона Штурца сумевший окончить семинарию и получить приход в Григорьево, что означало покойную и сытую жизнь, отправился в кровать, где ожидала его матушка Лукерья, весьма горячая попадья… Хорошо, что пост закончился!

***

Отстояв, с трудом, правда, службу, перенеся перед ней и причастие с исповедью, больше похожую на пантомиму (мычала, кивала под накинутым ей на голову передником (?) попа в ответ на его замысловатые вопросы о грехах), попаданка, наконец, вышла на воздух.

«Господи, прости, не привыкла я к такому – вздохнув полной грудью и подняв глаза к небу, мысленно произнесла Вилма. – Не так воспитана, знаешь ли…Говорят, зришь ты в душах, так узри, что вера моя, хоть и малая, но искренняя теперь, иначе я и не знаю, что думать про себя…Спасибо в любом случае! И позаботься о той, чье место я заняла… по воле твоей, да?»

Иномирянка на какое-то мгновение отключилась от реальности и пропустила приближение группы девушек, вышедших из храма вместе с другими прихожанами. В чувства её вернул толчок в плечо такой силы, что Вилма не устояла и грохнулась на колени, больно ушибив их о твердую утоптанную землю, а руки, непроизвольно выставленные ею вперед, ударились о камни, ограждавшие палисадник вокруг церкви.

От внезапности нападения Зуева растерялась, боль от удара перекрыла возмущение. Она несколько секунд не двигалась, стоя в неудобной позе, пока не поняла, что над головой кто-то шипит рассерженной кошкой.

Вилма повернула голову: наклонившись и схватив её за шею, понуждая преклониться к земле, на неё ругалась стоявшая рядом незнакомая девица:

-Тыыыы! Дрянь подзаборная! Из-за тебя, приблуда паршивая, моего Тимошу барин с деревни выгнал, чуть в солдаты не сдал, а ты посмела в церкву прийти, на исповедь? Ах ты, сука драная!!! Чего барину наговорила? Да ты ж и говорить-то не могешь, уродина! Так иначе навет навела, да? Шваль проклятая! Шалава! Волочайка дешёвая!

У Зуевой в голове что-то щелкнуло: Стешка кузнецова, про неё гостья Матрёны говорила! Эта она убивалась по насильнику Вилмы!

Дальше произошло то, чему и сама попаданка была неспособна дать объяснение, будто вел кто: прямо перед её лицом мотался конец толстой косы разгневанной девицы, что толкнула её и угрожала. За него Зуева и схватилась, быстро намотав чужие волосы на своё запястье, а потом со всей силы дернув вниз.

Не ожидающая сопротивления жертвы, Степанида (так, вроде?) кувырнулась на землю, а Вилма вскочила в мгновение ока и уселась на неё, поверженную и растерянную, сверху, не выпуская из руки косу грубиянки. Товарки девицы дружно охнули, загомонили, но на помощь не спешили, наоборот, отпрянули, открывая вид на сцепившуюся пару другим зрителям.

Действительно, картина маслом: перед храмом одна прихожанка в нарядном сарафане лежит на земле, в пыли, другая – сидит на ней верхом, намотав косу первой на руку и приблизив к лицу лежащей свое, пламенеющее гневом, медленно шевелит губами, отчего у поверженной глаза раскрываются все шире, а рот превращается в букву «О».

- Ессслиии тыыы, мрааазсссь, ещщёооо раззсссс посмееешшшь троонууть меняаа ….– змеёй шипела Вилма в лицо офигевшей Стешке. – Ходи и огляяядывайссссяааа, поняла? А мусосссор тот мне и с приплатой не сссдааалсссяаа, усеклаааа, кууурва?

Вилма дернула косу противницы еще раз так, что у той слезы из глаз брызнули то ли от боли, то ли от стыда и злости, поскольку вокруг них собралась толпа покинувших храм прихожан, с жадным любопытством обсуждавших невиданное побоище, в котором первая красавица на деревне была унижена чернявой колченогой замухрышкой.

Глава 12

Хотя внешне в Григорьево наступило замирение и спокойствие, подготовка к объявленной кузнецом свадьбе Стешки проходила со скандалами в благородном семействе, бабьими сплетнями у колодца и смурным видом здоровяка Филимона, по мере приближения озвученной отцом даты сестриного бракосочетания становившимся все мрачнее и мрачнее.

Матрёна не единожды предостерегала Вилму и барона от лишних передвижений по селу:

-Ты, милка, не шастай особо ко мне покуда, я сама к вам ходить буду почаще…Филимон задумал чой-та, вота прям одним местом чую! Дурак он, молодой, кровь кипит! С одной-то стороны глянешь – за родню болеет, а с другой – нешто не понимает, кто виноват-то во всем? Да она, прынцесса, всех, почитай, девок в деревне задеть успела! И он ведь сам Тимоху-то лупил не раз за речи срамные и от сеструхи отгонял дубьём! Не пойму, чего теперь злится-то? А что задумал недоброе – уж и поговаривать втихую стали…Так ты, Виля, одна-то не ходи…Вот окрутят Стешку, глядишь, и притихнет паря…С глаз долой – из сердца вон!

Попаданка, если честно, не опасалась всерьез возможных выпадов кузнецова сына в свою сторону – ну, не дурак же он, право слово, на баронову воспитанницу рот разевать! Уж больно очевидна связь будет. Но знахарку послушала и, кроме как в церковь на службы в окружении людей покровителя, в селе не появлялась, благо, забот и в доме хватало.

***

Позже Зуева всерьез и долго возносила благодарственные молитвы за разговорчивость Матрёны, невольно подкинувшей ей идею, как подать народу перемены в характере Вилмы в связи со своим попаданием в тело предшественницы, а еще за поразившую её, Веру, воспитанную на постулатах атеизма, искреннюю религиозность домочадцев, совершенно не вязавшуюся, по её мнению, с их явно криминальным прошлым.

То, что Матрёна посчитала обретение хромоножкой голоса даром Божьим, попаданка использовала не без некоторого стеснения, однако простодушная вера местных в чудеса, творимые небесами время от времени, позволила им, на её счастье, принять версию об изменениях, произошедших с Вилмой, за Господню волю, с которой не спорят.

***

Вера Владимировна не сразу решилась прибегнуть ко «лжи во спасение», предпочитая прикинуться растерянной из-за случившегося в лесу, хотя и задумалась об этом еще до драки со Стешкой.

Но очередное потрясение подарило шанс, и как-то вечером перед сном она обратилась к травнице:

- Матрена, скажи, а что значит, если я видела во сне женщину…как в церкви…Такую красивую, с ребенком на руках…На картине…Их там много везде…

- Какую женщину, Виля? И на какой такой картине…Батюшки, да неужели? – встрепенулась Матрена и подскочила к девушке. – Нут-ко, скажи! Нешто…Тебе сама Богородица являлась?

- Не знаю…Мне было больно очень…Я кричала, кричала, но ничего не выходило…И темно вокруг так…А потом я увидела её…Она подошла, ткнула меня в лоб и приказала: «Говори! Ты можешь!»…А я все равно боялась…Только после…бани…как-то само получилось…

- Свят, свят, свят! – перекрестилась травница и потрясла Вилму. – А дальше что?

- Она ещё раз приходила, гладила по голове…Мирно так было…Я говорю, что плохо мне, страшно…Что не знаю, кто я, не помню… Тогда она велела, строго так, не думать о том, что было раньше, и начать жить …как бы заново…Учись, говорит, всему, что другие девушки умеют, грамоте учись, рукоделию…Не ленись, себя блюди, почитай благодетелей, в храм ходи и помогай другим по мере сил своих…Ещё сказала, чтобы …хромоту свою не кляла, потому как телесный изъян иметь лучше, чем душу-калеку. Перекрестила напоследок …и ушла…

Выдав откровение и мысленно попросив прощения у божественной сущности за сказанное, Зуева примолкла, глядя в ожидании реакции на ошарашенную Матрёну, сидящую на краю кровати с видом неверующего, узревшего чудо воскрешения.

Некоторое время хозяйка избы таращилась на попаданку, потом глаза её загорелись восхищением, и она пробормотала торжественно:

- Воистину, узрела ты, Виля, лик Божественный! Отметила тебя сила небесная! Теперича живи, как приказано! И веру в сердце держи завсегда! И крест-то не сымай, сколько уж я тебе говорила!Он, крестильный, тебя и спас, знать! Поняла?

- Хорошо, Матрена, больше не буду снимать…Надо ли мне говорить о том? – осторожно поинтересовалась попаданка.

Матрена минуту соображала, а потом решительно заявила:

- Только барину! Ни к чему другим знать! Я сама обскажу Карлычу, что ты …запамятовала многое. Так оно и лучше! Вот поправишься совсем, да и начну тебя бабским уменьям учить! А уж барин пускай в остальнем подсобит! Вот правду бают: не было счастья, да несчастье помогло! Всему научу, приоденем тебя как должно, комнатку обустроим девичью…А то живешь как…дикарка-нехристь – смутилась неожиданно травница, а Вилма выдохнула – прокатила версия!

***

Иван Карлыч, как понял, что найдёнка говорить-то может, уж и не знал, куды её посадить да чем накормить – так обрадовался. Может, потому и не стал до Афони с семьей докапываться чрезмерно: ушли и ушли, пёс с ними!

Вслед за предводителем новость об исцелении и своевременном «обеспамятствовании» «дочери полка» также оптимистично была воспринята и остальными усадебными жителями, увидевшими в том перст божий и показатель их движения к улучшению собственной кармы (пусть даже и без использования этого термина).

Глава 13

Переехав в усадьбу, попаданка, помимо наблюдений за контингентом, под присмотром Матрены лично отмыла выделенную ей обрадованными домочадцами светелку на втором этаже, обставила новой, сработанной плотником Семеном мебелью, украсила купленными у селянок домотканными ковриками, и смогла, наконец, познакомиться с новой собой благодаря большому зеркалу, привезенному паном Адамом из Владимира.

«Да, на славянку не похожа ни разу» – подтвердила Зуева первые подозрения, рассматривая себя голую.

Стать теперь у неё была…худощавая до астеничной, кожа смуглая, сухая, волосы прикрывали лопатки, хотя мокрыми вытягивались ниже. Бедра неширокие, грудь имелась, как и талия, ноги, если бы не дефект левой, считались бы красивыми и длинными, кость узкая, руки, не обращая внимания на пальцы с обгрызанными пока ногтями, можно было назвать изящными. У Вилмы против воли закралась мысль, что происхождение предшественницы отнюдь не рабоче-крестьянское…

Эту гипотезу подтверждало и весьма интересное лицо: необычное и …цепляющее. Особенно привлекали внимание черные, как маслины, глаза под немного нависающими ровными бровями, очень густые, чуть загибающиеся, ресницы и большой рот. Завершали портрет высокие скулы и слегка крючковатый нос с приподнятыми краями ноздрей, придающий облику толику хищности. Несмотря на нестандартность черт, попаданка, глядя на новую себя, не могла избавиться от всплывающего в мозгах определения «породистое»…

«Прямая противоположность мне прежней, беляночке-дебелочке. Не розочка, но смуглянка-немолдованка. Поправиться определённо надо, причем, килограмм на пять-десять, а то суповой набор, а не девушка, соплей перешибешь…Толстой быть не хочу, но и костями греметь – тоже. Да и личико округлить не против, уж больно худое, всю симпатичность скрывает. Не то, чтобы я стремлюсь сражать тут всех наповал иноземной красой, но быть страхолюдиной (опять) как-то не хочется. А кликуха «ведьма» очень подходит – яркая нездешность так и прет. Есть что-то смутно знакомое…Красивая некрасивость… И рот … Помаду бы красную – и живое воплощение порока» – честно оценила свое отражение в зеркале иномирянка, но аналога образа в закромах памяти сразу не нашлось.

Много позже, когда она повзрослела и обжилась в новом теле, прорезалось воспоминание – Фанни Ардан, француженка с завораживающим шармом при отнюдь неидеальных чертах, которую она впервые увидела в юности в фильме «Соседка», довольно смелом для тогдашнего советского кинопроката. Вере фильм не понравился, но дуэт Ардан – Депардье запомнился: они оба были сомнительно (для киноактеров) красивы, но игра их была столь правдива, что несовершенство лиц становилось даже привлекательным.

Уже будучи на пенсии, она наткнулась в сети на мюзикл «8 женщин» и оказалась сражена наповал музыкальным сопровождением и ансамблем снявшихся в нем именитых французских актрис, среди которых были дерзкая Фанни Ардан и величественная Катрин Денёв. «Контрольным в голову» стал их сумасшедший поцелуй в одной из сцен и осознание того, как преступно-прекрасно, блистательно-зрело выглядели эти (возрастные) дамы – в отличие от неё, Веры Зуевой, и многих её сверстниц… С таким великолепием бесполезно соревноваться, только восхищаться и…немного завидовать.

***

В то первое лето 1871 года по местному летосчислению Вилма в основном занималась питанием организма, дрессировкой волчонка Мухтара и уроками домоводства и рукоделия, щедро раздаваемыми Матреной.

Травница серьезно подошла к вопросу «введения в специальность» подопечной: учила шить, вышивать, стирать, убирать, огородничать, готовить…Вилма внимала, повторяла, удивляя мэтрессу и сноровкой, и сообразительностью, открывшейся в прежней «неделохе».

Помимо случайных оговорок о «безрукости» предшественницы, попаданка убедилась в том лично, когда пересмотрела скудный и откровенно убогий гардеробчик, доставшейся ей по наследству: пара заношенных, плохо простиранных рубах и штанов (их наличие удивило, если честно), один чудом затесавшийся сарафан с блузой, ботинки, полушубок овчинный, валенки, гребешок со сломанными зубьями…

«Она была…странной – рассматривая вещи, грубые пятки, шершавые локти и обгрызанные ногти своего нового тела, думала Зуева. – Ощущение, что девочка либо отрицала себя как …девочку, либо…боялась быть ею. Что-то с ней в детстве случилось, наверное … Сторонилась людей, замкнулась, только с животными было ей спокойно. Прям Маугли какая-то…Господи, бедный ребенок! Может, у неё вообще с головой были проблемы? А что, не случайно же она онемела и дичилась?»

Как бы то ни было, новые одежки попаданка шить на себя начала под контролем Матрены. Та, правда, настаивала на покупке необходимого в городе: мол, ты же баринова воспитанница, но Вилма отговорилась желанием рукодельничать, а еще аргументом стало её стремление поправиться, массу набрать, а потом уже наряжаться.

Немного поспорили с наставницей по поводу портов: Зуева ратовала за штаны с длинной рубахой и безрукавкой (с разрезами по бокам) сверху. Бред, конечно, но носить сарафан без трусов она отказывалась категорически!

-Матрена, прости, но я так привыкла! Мне удобно, а деревенские все равно меня за свою не считают, так чего я буду пытаться угождать кому-то, кто меня поносит? В церковь и в люди куда – одену, что надо, а так… – поставила точку в дискуссии попаданка.

Смирилась травница с упёртостью Вилмы, когда увидела, как та кладет швы ровные, края подрубает аккуратно и вышивает узор крестиком, да таким, какой она прежде и не видала в деревне.

Глава 14

О пристрастии местных к дарам леса Зуева узнала быстро: обеим женщинам нравились походы в лес за ягодами-грибами и травой для нужд лекарки, где общались они свободно и с пользой.

Живя в лесополосе Замкадья, Вера с детства, несмотря на слабость телесную, таскалась с бабой Клавой и ее подружками за черникой, малиной, опятами и другими грибами, благо, лес был в шаговой доступности и довольно богат – пока народу не понаехало и ближние ягодники и грибницы не вытоптали. Так что представление о дарах леса она имела неплохое, что вполне соответствовало аналогичным знаниям прежней Вилмы.

С травами было хуже, но некритично: Матрене, наоборот, что называется, в кайф зашли любопытство и настойчивость нечаянной ученицы.

- Ты, Виля, молодая, так учи грамоту, учи! Можа, сумеешь сохранить знания-то. Оно ведь как – написанное пером не вырубишь топором, да. Мне не довелось… Бабка моя была первой знахаркой тута, сильная…Ведьмой звали, как тебя. Она же говорила, что просто ведает разное, понимаешь? Учила заговорам, как сборы варить, раны лечить, болячки…Все на память! И с молитвой, с чистым сердцем подходить…А не как другие думают, что, мол, от лукавого мастерство…

-Так нет волшбы? – поинтересовалась попаданка.

- У меня точно нет, милая! А вот у бабки…думаю, был дар особый. Но…выгорела она, мать мою спасая…– Матрена умолкла надолго.

- Как так? – заинтересовалась Вилма.

- Да я и не знаю толком, малая была…Обмолвилась она как-то, что не смогла сохранить для меня наследство родовое, мол, только крохи остались…И выложилась зазря: ни мать от греха не удержала, ни себя не уберегла. Мы с ней редко о родителях моих говорили, я их не помню, всегда мы с бабой Аграфеной жили вдвоем, в деревне её побаивались и уважали, так что особливо не сплетничали. Уж после её смерти Евпраксия, соседка старая наша, нашептала, что мать моя овдовела рано, убивалась по мому отцу, да так, что наложила на себя руки. Бабка ее выходила один-то раз, а второй не смогла – померла матушка. А бабка враз и постарела, согнулась крючком…Но меня вырастила, да…

- Матрена, а ...ты замужем была?

- Нет, Виля…

- Почему?

- Кому нужна сирота-бесприданница, дочь самоубийцы и внучка ведьмы? – горько усмехнулась Матрена. – Люди...Они добро быстро забывают, когда речь об их выгоде идет…Не выгнали из села – и то хорошо. Да и бабка моя …всегда говорила, что нашей породе без любви замуж идти – себя предать и продать, а счастливой любви у меня не случилось…

Вилма чувствовала, что за этим откровением знахарки кроется драма, но лезть дальше в душу единственной близкой женщине не посмела.

***

Первые месяцы Зуева была занята практически с утра до вечера: помимо прогулок по лесу и рукоделия, Матрена «припахивала» девушку к огороду и заготовкам, делясь рецептами солений и варений.

Вилма внимала – в прошлой жизни кулинаркой она была, честно сказать, аховой: на кухню заходила по крайней нужде, пока мать была жива, а потом перешла на полуфабрикаты. О консервации вообще имела смутное представление, как и о выпечке: единственный пирог, выходивший из-под её рук – шарлотка по рецепту учительницы труда в школе.

Нет, отварить овощи на салат или винегрет, макароны, яичницу, суп наипростейший сварганить из баночки или на кубиках – это она могла. А вот пожарить рыбу или мясо, что-то сложное типа плова или пирогов на дрожжах – неее! И не бралась, и не хотела, благо, магазины в изменившейся стране внезапно радовали забитыми полками и многообразием выбора.

А еще была у неё единственная подружка со школы, Маринка Быкова, дама отвязная, но хозяйственная, как ни странно. Гулена та еще, известная на районе хулиганка и матершинница, вышедшая, однако, замуж и ставшая образцово-показательной женой и матерью. Так вот, несмотря на отдаленность жизненных интересов, она периодически приходила к Вере Владимировне и притаскивала то пирогов, то варенья, то овощей с дачи, то банки с соленьями…

Вера не отказывалась – это было проще, чем выслушивать от громкоголосой подруги витиеватые высказывания относительно своей дури и «рукожопости» или чего похлеще. Так что в последние годы и капустой, и огурцами, компотами и выпечкой она была обеспечена. Расплачивалась вышивкой, подарками детям-внукам и …посиделками с желающей «вспомнить молодость» Маринкой – раз в полгода, но качественно: с песнями, слезами и заверениями в любви до гроба и приходом мужа Быковой, уводившего жену, не стоящую на ногах, домой.

Вера потом отмывала квартиру, меняла часть посуды, пила «Гастал» и воздавала хвалу собственному одиночеству.

Поэтому уроки Матрены ей «заходили на ура», восполняя пробелы прошлого и позволяя не думать много о переменах в собственной судьбе.

***

День за днём обживалась Зуева в новой реальности, привыкала, и нравилось ей все: и тело, и молодость, и ручной волк, и окружение. Благодаря знахарке попаданка составила представление практически обо всех жителях деревни, начала узнавать их в лицо, здороваться при встрече в церкви или редких – на улице.

К ней новой сельчане тоже попривыкли, не шарахались, хоть и не стремились общаться, что Вилму вполне устраивало. Это перемирие и привело к тому, что Матрена рискнула взять попаданку на толоку: совместную рубку капусты на зиму, когда бабы и девки в Григорьево несколько дней ходили из дома в дом и заготавливали для каждой семьи бочками традиционную полезность.

Глава 15

На местной капустной толоке попаданке довелось побывать дважды, хотя домов в Григорьево было гораздо больше. Об одной причине она догадалась – сторонились её, о второй узнала позже. Не суть, главное, представление получила, где-то как-то развлеклась, новое узнала – и хорошо. А уж какое впечатление произвела – то отдельный спич.

Матрена уговорила из благих побуждений, не иначе, наиболее лояльных хозяек пригласить Вилму к себе. Уж что она им посулила или чем пригрозила, девушка не знала, но отказываться не стала – любопытство и ей было свойственно. И предварительную консультацию о самом процессе и требованиях к участникам она у знахарки вытребовала.

- Да что там, Виля, такого-то? Придем, хозяйка определит, кому чего делать, бочки распарим, кочны помоем, присадки какие там она выберет, фартуки с косынками наденем…Помолимся да и начнем. Не думай лишнего, сладим. А …нет – так просто посидишь, песни послушаешь, на молодежь поглядишь…Я рядом буду! – успокаивала ученицу Матрена, пока они шагали по покрытой первым слоем снега подмерзшей дороге в деревню.

Зуева про себя посмеивалась, но внешне ничем интереса, а уж, тем более, беспокойства не показывала – еще чего! Не понравится отношение – встанет да уйдет, какая проблема? Ей ли, бароновой подопечной, пасовать перед местными?

***

Издревле на Руси капусту на зиму рубили с конца сентября (ранние сорта, закуска такая на долгое хранение не подходила) до середины ноября (поздние). Особенно старались приурочить работы на Сергея-капустника (8 октября). Последние кочаны снимали после Покрова (14 октября), давая ей, белокочанной, испытать шок от первых морозцев, чтобы убрать горечь и не дать в последствие рубленной закиснуть чрезмерно.

Заготавливали капусты много, общими усилиями и превращали это хозяйственное действо в праздник (с песнями и танцами, поеданием пирогов с капустой), поскольку хорошее настроение участников влияло на вкус продукта – так гласила молва.

Дубовые бочки или тщательно мыли, ошпаривая затем кипятком, или клали в них, залитых водой, раскаленные на кострах камни. Затем втирали в дерево ржаную муку, посыпали ею же дно (а иной раз и прослаивали мукой капусту, чтобы сэкономить соль и повысить брожение), укрывали верхними листьями с кочанов, и уже на них накладывали капустное крошево.

Рубили вилки (с предварительно вырезанными кочерыжками) специальными закругленными по бокам сечками в колодах из цельного дерева, добавляя морковь, потом мешали с солью и плотно набивали смесью бочки. Такая капуста была сочнее резанной ножом, что стало более распространено позже, хотя эстетически последней уступала.

Вариации процентного соотношения капусты и моркови было везде разным: в иных местах клали столько, что капуста становилась рыжей, а где-то – лишь для «блеску». Бывало, и свеклой разбавляли. Помимо соли, использовались различные добавки: тмин, укроп, хрен, лаврушка, анис, горчица, а также клюква, брусника. Зависело это от традиций регионов, возможностей и вкусовых привычек хозяев.

Зачастую в рубленой капусте квасили яблоки, особенно «антоновку» или еще какие кисло-сладкие сорта, а также – кочаны, разделенные на четыре-шесть кусков: для такого засола подходили вилки небольшие. Квасили кочанную капусту и в рассоле, надрезая при этом кочерыжки. На любителя, так сказать.

Подержав бочки с капустой в относительно теплом месте несколько дней под гнетом, дождавшись пены (брожения), месиво протыкали, давая выйти тяжелому запаху, после чего емкости убирали в погреба. Если вдруг капуста бродила плохо из-за недостаточной сочности, вливали в бочку ржаной квас.

Народные приметы гласили, что рубить капусту желательно в «мужские дни» – понедельник, вторник и четверг, до полнолуния (закиснет либо почернеет и мягкая будет). И уж совсем не следует это делать в «женские дни» – ни бабам, ни девкам…

***

Попаданку вроде и приняли, но, несмотря на протекцию знахарки, непосредственно до работы не допустили, приставив к мытью ингредиентов. Вилма не обиделась, молча делала, что сказано, и наблюдала за процессом, слушая разговоры и песнопения. Ей было нормально, а уж кто там что себе думал, она не вникала.

Деревенская молодежь за работой про гостью забыла, веселилась, флиртовала, ребятня, усевшись на печи, грызла кочерыжки и хихикала, бабы трудились в поте лица…День пролетел, как и второй, а вот на третий случилось…происшествие.

Хотя Матрена заочно и познакомила Вилму с односельчанами, та особо-то в голову их межличностные связи и прочие ньюансы взаимоотношений не брала, поэтому не придала значения отсутствию на толоке Стешки кузнецовой. Потом уже, анализируя случившееся, «допетрила», почему два-то раза ей «повезло», а на третий осечка вышла. Ну, тугодумка, что поделаешь. Хотя, чему быть – того не миновать.

***

Пропустила Зуева мимо ушей слова Матрены про перенос свадьбы «заклятой подружки» с Покрова на Казанскую, 4 ноября: пожелал мельник из Гриднева, чтобы вошли молодые сразу в новый дом, для них построенный, да не успел к оговоренному сроку. Вот и перенесли дату венчания, на радость не смирившейся до конца, несмотря на обручение, невесте и к досаде нетерпеливого жениха.

Но против отца Тимофей Гриднев (там пол-деревни – однофамильцы, как, впрочем, и в Григорьево) рот раззявить не посмел, хотя свербело у него в груди до ужаса от затягивания свадьбы: знал, знал парень, что не люб невесте, еще и тезкой прежней зазнобы ее оказался, что не добавило ему очков в глазах Степаниды…

Глава 16

Когда Вилма пришла к Матрёне, чтобы отправиться с ней к месту следующего «капустника», и узнала, что та срочно понадобилась в Гриднево (рожать там кому-то приспичило), уже тогда надо было повернуться да и пойти обратно в усадьбу, как подсказывала чуйка.

Но нет, мы же птицы сильные, еще и гордые! К тому же Дунька ( «с мыльного завода», крутилось детская присказка у попаданки в мозгу каждый раз, когда слышала она это имя) топталась в избе, жалостливо заглядывая Зуевой в глаза, всем видом умоляя не оставлять ее одну в кругу бойких селянок.

С круглолицей толстушкой, чем-то напоминающей Вилме себя прежнюю – некрасивую и нескладную, попаданка сблизилась на предыдуших посиделках. Сблизилась – сильно сказано, конечно: просто они вдвоем были чужими на этих «праздниках жизни», среди флирта и плясок сидя незаметными болванчиками на лавке в самом темном углу избы хозяев толоки.

Зуевой-то было «по барабану», а вот застенчивая до немоты, потеющая от смущения Дуня вызывала у неё жалость и желание если не защитить, то хотя бы поддержать своим молчаливым присутствием рядом. Они и не разговаривали толком – просто сидели и смотрели, как другие веселятся, и вместе же уходили, пусть и надо им было в разные стороны.

Что уж там надумала в отношении неё Дунька, попаданку не волновало, но видя, что девушке, что называется, и хочется, и колется, Вера Владимировна решила – да не убудет от неё, сходит еще разок и на этом всё. Лучше в усадьбе той капустой займется – теперь она точно сможет с мужиками вместе её наквасить. И вообще…Ей что, пятнадцать лет, на самом-то деле, чтобы на танцы бегать?

***

Почему она не спросила товарку, где им сегодня предстоит работать, Зуева связно объяснить ни тогда, ни позже не могла: шла и шла за селянкой, как привязанная. Да и пофиг ей было, если честно: решение-то она уже приняла относительно будущего, так чего икру метать? Потолкается для порядку и свалит.

Вилма, прихрамывая, не торопясь, шагала по улице Григорьева куда-то в противоположный конец поселения, улыбалась редкому для этого времени года солнышку, мысленно планировала, с чем посолит свою первую капусту, и не обращала внимания на семенящую в нескольких метрах впереди кучку деревенских девок, оглядывающихся на них с Дуней и шушукающихся время от времени.

За своими размышлениями Зуева не сразу сообразила, что группа впереди идущих завернула в открытую настежь калитку, шумной стайкой пересекла просторный (не по-деревенски) передний двор двухэтажного (с мезонином, вернее) дома и быстренько проникла по красивому крыльцу внутрь, оставив их со спутницей за забором.

- Барыня….– тихо обратилась к Зуевой красная как рак Евдокия. – Пришли мы…

Вилма очнулась, воззрилась на необычный объект, около которого оказалась, отметив про себя и его размеры, и красоту сруба и наличников, и поинтересовалась:

- Да? И чей же это…теремок?

-Дык …кузнеца нашего, Пахома Ильича – дрогнувшим голосом промямлила Дунька. – А Вы…не знали нечто? У него …самый большой и богатый…дом в деревне.

- Оба-на – Зуева натурально присвистнула. – Внезапно…Интересно, нас там ждут, а?

- Ой, барыня… – с запоздалым испугом уставилась на Вилму селянка. – Тетка Матрёна Вам не сказывала, что сёдни-то у кузнецовых толока? Я думала…

-Неа, Дуня, не сказала…– протянула попаданка. – А ты чего, сама боишься или за меня переживаешь?

Девушка с сомнением поглядела в сторону дома, помялась, теребя край повязанного на голове платка, потопталась и решилась:

- Да я привычная…к Стешке…Но, девчата говорили, что она с обручения из светелки своей не выходит, все плачет и гонит гостей. Даже жениха! Он-то так и таскается сюды, с Филимоном сдружился, с парнями другими…Можа, и не станет Стешка…– Дуня замолчала.

-Что? Выходить? – хмыкнула Вилма. – Или ко мне цепляться? Мать-то её дома должна быть? Как её звать?

- Тетка Лина, Акулина Евсевна…Хорошая она, спокойная…Да оне все люди неплохие, только Стешка…

-Прынцесса на горошине, да? – снова ухмыльнулась попаданка, догадываясь, что просто сегодня не будет. – Ладно, пойдем. Будем действовать по обстоятельствам. Уйти всегда успеем. Шагай вперед.

Дунька вздохнула, и девушки медленно двинулись к дому, откуда уже слышался шум и смех.

***

Поднявшись по ступенькам и потянув на себя тяжелую дверь, девушки оказались в просторных сенях, имевших несколько дверей – видимо, в другие помещения дома или во двор. Была здесь и лестница с перилами, крутая, уводящая взгляд наверх – в мезонин? Вдоль стен –лавки, на одной грудой лежала одежда гостей, на других аккуратно выстроились деревянные ведра, ушат, еще какая-то утварь. Был тут большой ларь, пара сундуков, выше которых на крюках разместились коромысла, серпы, косы, грабли, упряжь (наверное) и хомуты. В углу громоздились корзины, метла пряталась за лестницей.

-А порядок у них, я смотрю. Чисто и небедно….– прошептала под нос Зуева и начала раздеваться: сняла короткий (до бедра) суконный кафтанчик (шушпан), размотала платок, оправила сарафан, пригладила волосы и, подмигнув успевшей скинуть верхнее Дуне, решительно открыла дверь в горницу.

- Здравствуйте! Мир Вашему дому! – зычно обратилась гостья к девушкам и женщинам (не меньше полутора десятка навскидку), сидящих на лавках по периметру горницы или занятым подготовкой продуктов и инструментов к толоке, и перекрестилась, найдя взглядом красный угол с иконами.

Глава 17

Уверенная русоволосая грудастая деваха в красивом синем сарафане и расшитой по вороту и рукавам белой блузе стояла с царственным видом перед псом смердящим, коим, образно говоря, и была для неё иномирянка.

-Надо же, какие гостюшки-то у нас… Сама барыня колченогая приперлась…Сподобилася, значится…– надменно протянула Степанида (а кто ж еще?).

- И ты, будущая мельничиха, здорова будь – негромко, поднимаясь и глядя на дочь Акулины в упор, ответила Вилма. – А то до венчания-то всего ничего, а ты, говорят, из дома не выходишь, грустишь да плачешь. Вот и зашла проведать. Не приключилось ли чего худого с тобой, красавица? Ты скажи, не стесняйся! Мы с Матреной в лепешку расшибемся, но поможем! Потерянные надежды, конечно, не вернем, а вот травки какие, чтобы тоску сердечную да беспокойство чрезмерное развеять перед свадьбой, это…

- Ах, ты ж, пыня (гордячка) страхолюдная! Разговорилась, смотрю? – завелась с пол-оборота Степанида. – Пошла прочь! Видеть тебя не желаю, гадина! Через тебя жизнь моя коту под хвост пошла, змея подколодная!!! Тебя убить мало, шалава бесстыжая, а ты по избам ходишь, грязь свою разносишь! Тварь порченая, сраму не имешь, позора не стыдишься, поганишь видом своим дома честного люда… – бранилась молодка, а собравшиеся в горнице только рты руками прикрывали да головами качали. Но прерывать «правдорубку» не спешили.

Вилма, не меняясь в лице и не отводя взгляда от беснующейся Стешки, слушала её и думала: «Жаль, не одела я новые сапожки с увеличенной подошвой…Удар был бы сильнее…Но, учитывая фактор внезапности, и так сойдет». И с этой мыслью перенесла вес на левую ногу, обеими руками приподняла подол сарафана и резко ткнула правым мыском зимнего лаптя по голени орущей девки.

Та от неожиданности шумно втянула воздух сквозь зубы и наклонилась к занывшей от боли ноге (удар спереди по кости голени весьма неприятен), слегка присев, а Вилма, не опуская подол, мигом обогнула готовую расплакаться противницу и пнула её под зад так, что хозяйская дочь рыбкой нырнула вперед по чистому полу, всей мордой лица проехавшись по нему – как нос не сломала!

«Увернулась, зараза!» – хмыкнула Вилма и …запрыгнула верхом на лежащую ниц Степаниду, удерживая ее голову одной рукой, а второй намотав косу скандалистки на запястье (где-то это уже было, да?).

- Ой, доченька! – завыла Акулина и бросилась к пострадавшей и шипящей от злости и боли кровиночке. Присутствующие в горнице бабы загомонили было сочувственно, но громкое «Ша!» попаданки охладило и пыл матери, и ропот зрителей.

-Барыня, не губите! Христом Богом прошу! Отпустите дуру, все ж лицо стесала…Как она к алтарю пойдет? – причитала Акулина, стоя на коленях и протягивая руки к дочери.

Вилма убрала свою руку с головы Степаниды и потянула ту за косу, заставляя выгнуться и повернуться к матери.

-Вот скажите мне, уважаемая Акулина Евсеевна, дочь Ваша хорошо плавает? – спокойно задала вопрос взволнованной хозяйке попаданка.

На лице Акулины отразилось недоумение.

- Ну, судя по всему, Вы либо не знаете, либо не понимаете сути вопроса…Так что, Степанида Пахомовна, далеко заплывать можешь?

Стешка скрипнула зубами и попыталась перевернуться, но Вилма дернула ее за косу, и пришлось невесте мельника, превозмогая боль теперь уже в щеке и челюсти (фингал обеспечен), буркнуть придушенно:

- Зачем тебе…знать?

- Да берегов ты, голуба, не видишь, похоже…Уж который раз…Я ж тебя предупреждала летом.. А ты не усвоила урок…Плохо Вы дочку воспитали, Акулина Евсеевна: дерзит, кому не надо, уважения к чинам и званиям не имеет, как и к себе, коли позволяет её мордой по полу возить…Тяжко будет тебе, будущая мельничиха, в чужом дому-то, такой несдержанной снохе… – морализаторствовала Вилма, сопровождая слова дерганьем косы поверженной молодухи.

-А тебе …и вовсе замужество не светит, ведьма! – прорычала глухо Степанида. – Порченная ты, нечистая! Мало хромая да уродливая, непотребная ты теперь, негодный товар…

-Замолчи, межеумка! – цыкнула Акулина на дочь. – Простите, барыня! Моя вина, не доглядела я за ней…Балованная она, несдержанная…

- Да мне-то что с того? – хмыкнула Зуева. – Вам теперь хлебать полной ложкой стыд за такую вот – она опять дернула Степаниду за косу – дурынду. Видать, когда Господь ум раздавал, ты, Стешка, в очереди за сиськами стояла…Поздравляю с НИМИ и тебя, и мужа твоего…будущего! – громко закончила Вилма и услышала сдавленный смех от двери: там толпились парни, среди которых – злой как черт Филимон, брат Стешки (похожи, надо же).

- Ладно, я сегодня добрая – съехидничала Зуева, встала, все еще держа в руке волосы лежащей на полу красавицы, вызвав у той всхлип, после отбросила толстый плетеный жгут и встряхнула запястьями.

- Забирайте дочь, Акулина Евсеевна, лечите личико… дорогой невесте, а я, пожалуй, пойду. Хватит с меня Вашего гостеприимства. Да, вот еще что, Степанида Пахомовна… – Зуева от двери, где уже не было мужиков (тактично свалили), повернулась к женскому собранию и обиженке.

Стешка успела принять сидячее положение: щека, содранная о половицы, наливалась краснотой, глаза метали молнии, но рот девка открывать не решалась под строгим взглядом матери.

- Спросить хочу давно: откуда ты знаешь, что я якобы порченная, а? Свечку держала? Или по себе судишь? – все присутствующие затаили дыхание, а Степанида едва заметно дернулась. – И о моем замужестве не печалься, ты со своим разберись…Счастливо оставаться, люди… добрые!

Глава 18

Голова гудела, будто высоковольтный трансформатор, под носом и между бедер почему-то было сыро и горячо, перед глазами мелькали мушки, сердце колотилось, земля так и норовила ткнуться под ноги, но Зуева шла и шла вперед, упорно преодолевая казавшееся вязким пространство, с одной мыслью, вряд ли понятной кому-то, кроме тех, кто вырос, просматривая «Большую перемену»: «Домой, Ганжа, домой…»

Она не помнила, как добралась до ворот усадьбы, не замечала по пути шарахавшихся от ее дикого вида (остекленевшие глаза, размазанные по лицу кровавые разводы, дорожка из красных капель позади, тяжелое дыхание, рваные движения – чистый зомби, если бы знали тут такое) деревенских, не слышала криков и ругани ошеломленных её появлением и состоянием мужиков, скулящего Мухтара, крутившегося у них под ногами, пока её, отключившуюся почти у самого особняка, слуги несли в гостиную (куда сообразили, чего уж), суетились, укладывая на кушетку…

Попаданка не осознавала, как противоположнополые домочадцы, смущаясь и матерясь, пытались умыть, переодеть и привести её в чувство, пока не плюнули, поняв, что их Виля просто спит, и оставили девушку на попечение волчонка, улегшегося ей на грудь.

-Все, мужики, пошли…Вишь, руку положила на волчка свово… Оклемается таперича…– прошептал здоровяк Фрол, выталкивая соратников из комнаты.

-Слышь, зёма, надо бы …в деревню сходить… – вполголоса переговаривались мужики. – Это что за дела-то? Она ж на капустник пошла! С Матрёной!

- Так, Вы тута не гомоните! – шикнул на всех толпящихся Фрол. – Я щас …выясню, кто посмел…И Матрёну…найду!

- Иди, братан, иди! Барон с Адамкой вернется к ночи, надо бы знать, что ответить-то… И…эта, смотри... Аккуратненько тама…Без чрезмерного членовредительства, Фролушка…Сначала мягонько так спроси, а уж опосля кулаками махай! Усек, зема? – подколол воинственного телохранителя круглый, словно сказочный колобок, повар Остап, поигрывая тесаком. – Мы ж мирные люди! Добрые христиане!

Мужики хмыкнули, Фрол крякнул и широким шагами направился в Григорьево.

***

Случившееся тем октябрьским днем жители Григорьева обсуждали и за ужином, и на следующий день, и много позже. Ну а как смолчишь, когда сначала девки побежали в кузнецову избу на толоку, потом по улице в совершенно непотребном виде протелепалась баронова воспитанница – окровавленная и будто пьяная вусмерть, чуть погодя в сторону барской усадьбы с мычаньем пронесся черно-белый бугай, которого пытались словить Филимон с друзьями…

Да только безуспешно, поскольку не давался бык-то, как они не старались: парни орут, окружают вроде, а бугай каааак наподдаст то одному, то другому! И рогами, и ногами… Те отбегут, а он опять трусит по улице…Они – за ним, и снова неудача…

Не успели погоню за быком обсудить, как глянь-ко – баринов слуга, богатырь Фрол назад парней дубьем гонит и словами дурными поносит, что, мол, за обиду хромоножки ответить придется….

Пронеслись эти – и тут с визгом по деревне девки побежали, те, что на толоку ушли, и давай рассказывать, как Стешка опять по морде от чернявой Вилмы схлопотала за слова свои оскорбительные, и брат её вроде как на барыньку-то быка наслал дареного, а она его … завалила … быка, то есть, не Филимона. А потом пришел Фрол да как начал Акулину трясти, вопрошая, что тут приключилось…Ой, страху натерпелись! Уж не до толоки…

В темноте совсем видал кто-то, как в дом кузнеца примчался барин с управляющим, кричали долго, но ушли потом, а из избы кузнец вылетел как ошпаренный, жёнка – с плачем за ним…Да раздетая…Беда прямо в семействе-то!

***

Ну, а если оценивать происшествие с позиции постороннего, то произошло следующее и…последующее: пока Вилма добиралась до усадьбы, и мужики с ней валандались, бык на подворье-то кузнецовом очнулся и пошел по её следам. Филимон с друганами тоже от зрелища невероятного отошли, глаза протерли – а быка-то нет! Рванули за скотиной, вернуть, стало быть…А бугай-то силен – не даётся! Устроили корриду селяне, только победил их бык, за которым матадоры доморощенные в усадьбу-то и приперлись. Мол, наш бычара, отдавайте по-хорошему.

Там их встретил Фрол и мужики бароновы…Слово за слово, х… по столу – раскололись пацаны, поведали, что злой Филимон раздраконил кнутом некормленную нервенную скотину, чтобы та сшибла Вилму…

Услышав рассказ пацанов, Фролушка вошел в раж: схватил орясину и давай охаживать бестолочей, а остальные дворовые его подбадривали, крича непонятное, но грозное «сарынь на кичку!!!». Парни побегли, Фрол – за ними, да по всей деревне...

В избу Пахома он влетел уже в состоянии «не влезай – убьет» и накинулся на Акулину, мол , говори, мать твою, что тута было, что сынок твой нашу барыню чуть не сгубил? Акулина в отказ пошла, да опять влезла Степанида – пожаловалась, что её первой обидели, а брат защитил как мог.

Фрол, не будь дураком, выставил обеих в сени и тряханул парочку кумушек, которые и рассказали, как дело было в горнице-то. Здоровяк лицом посмурнел, сказал Акулине, чтобы готовы были с мужем перед барином ответ держать. Дверью хлопнул и ушел. Бабоньки ретировались, кто куда…

О чем говорили кузнец и баре – неведомо, но Пахом из дому ушел и три дня пил в кузне, до того отлупил самолично и дочь, и сына. Свадьбу Стешки играли в ближнюю субботу и в Гриднево, без всякого шума, кроме её воя, бык остался в усадьбе, а семью Пахом увез из Григорьева еще до Рождества, продав дом барону.

Глава 19

И Зуева решила всерьез заняться укреплением организма предшественницы как физически, так и психологически. Относительно первого пункта: она обратилась к Фролу с просьбой научить её защищаться всеми способами, которые он может предложить. Второй пункт воплощала путем интуитивных медитаций на природе и…регулярных молитв.

Да, да, она стала молиться утром и вечером: сначала бездумно, механически, просто повторяя услышанные в храме тексты (в этой жизни память её не подводила), позже – с чувством, вкладывая в бормотание перед иконами осмысленные желания, благодарность и покаяние.

Результатом предпринятых усилий стало не только заметное улучшение телесного состояния доставшегося организма, но и очень устраивающее её саму душевное равновесие, присущее ей и в прошлом, но теперь какое-то …одухотворенное: попаданка обрела умиротворение с основной долей оптимизма и…радости жизни.

Каждый день она приветствовала улыбкой, дышала полной грудью, стремилась к познанию нового мира и была абсолютно счастлива и весьма активна большую часть времени, став полноценной единицей сложившегося в усадьбе коллектива и взяв на себя совершенно органично некоторые его проблемы, а именно: пошив и ремонт рабочей одежды, стрижку персонала, оказание первой медпомощи, генеральные уборки (регулярные мужики сами проводили), эксперименты на кухне и … душевные разговоры «за жизнь» в «минуты душевной невзгоды» кого-то из обитателей.

Но, главное, она с головой ушла в самооборазование, чем поражала опекунов, всецело её поддерживающих! Грамоте пришлось «учиться» заново, поскольку сразу показывать ненормальную сообразительность Вилма не могла, хотя и так мужики (нонсенс, но они почти поголовно были грамотными, а еще – весьма охочими до разных тайн и загадок) диву давались скорости, с которой их найдёнка осваивала непростую науку письма и счёта, и уж тем более круг её интересов в чтении: не романчики и сказки, а научные статьи и справочники по совсем неженским отраслям типа ветеринарии и агрономии с экономикой и географией.

Нет, женские журналы в Григорьево поступали теперь регулярно (их привозили и барон, и управляющий изо всех поездок), и толк в них для попаданки был – на сведения из этих забавных изданий она ссылалась, если приспичивало внедрить нечто такое, про что тут не знали (мелочи всякие вроде рецептов пресловутых пельменей или изготовление стиральной доски – по попаданским, так сказать, заветам), благо, в них никто, кроме неё, не лез!

Чтобы уж точно не «засветиться», Зуева оставила попытки (честно, она действительно пыталась, но бросила эту гиблую, с её точки зрения, затею за ненадобностью) освоить похожую на дореволюционную местную орфографию со всеми ятями, фитами и ижицами, а также ерами и херами: она писала так, как привыкла. Аборигены сочли это за недостаток, но некритичный: понять-то её письмена было можно, разве что …странно смотрелись слова с ошибками в окончаниях или с одной буквой на все исключения и правила. Но по сравнению с абсолютной неграмотностью Вилмы, имевшей место в прошлом, это такая мелочь, право слово!

***

С годами, благодаря разносторонним научным интересам хромоножки, обитатели усадьбы привыкли к предлагаемым ею новинкам, якобы (или реально) почерпнутых из статей и монографий, планомерно занимающих полки в книжных шкафах, установленных в гостиной, и Вилма, сама от себя не ожидая, что такое в ее памяти хранится, использовала достижения другого мира для изменения этого.

Например, однажды они с Мухтаром, бродя по лесу, наткнулись на высохшее болото. А это что, подумала Зуева? Это торф! И в усадьбе появилось необычное топливо и удобрение на полях с отсылкой к очень своевременно переведенной попаданкой статьей из университетского немецкого справочника о пользе сего природного ископаемого. Добытого было немного, но сам факт!

А немецким она занялась по случаю: в гостях у барона были соседи-помещики, среди них – студент Московского университета, будущий медик…Слово за слово он нахваливал достижения тамошних ученых и вообще, мол, за границей всё самое-самое. Вилма спорить не стала, но за державу обиделась и решила проверить, так ли оно на самом деле, для чего запросила у пана Адама русско-немецкий словарь (были такие издания здесь, к счастью) и, тряхнув стариной, полгода грызла забытый со школы язык, чтобы получить доступ к закардонным журналам и, опять же, справочникам. Заговорить, понятное дело, не смогла, но вот вычитывать кое-что полезное удавалось.

Вилма была постоянно занята делами домашними, учебными и творческими. Она научилась вязать, и теперь у мужиков каждую зиму были новые носки, шапки и варежки. Она освоила вполне себе шитье простых рубах и портов, художественную штопку случайных прорех и фигурных заплат на, в остальном вполне крепких, одеждах своих домочадцев. Она умело доила коров и коз, собирала валежник и прочие лесные дары (ради прогулки, но в хозяйстве все пригодится), вместе с новых садовником-энтузиастом Ильясом экспериментировала с селекцией фруктовых деревьев в приусадебном саду и экзотическими овощами – в построенной теплице. Про заготовки и прочие экзерцисы и говорить нечего.

Совершенно внезапно Вилма стала …рисовать. Толчком к развитию способности запечетлевать красоты окружающего мира и лиц «соратников» стало ее страстное желание зафиксировать ускользающие знания по собачьей анатомии – скажи кому, не поверят! Она пыталась, пыталась и хоп – однажды получилось! Дальше – больше, ведь опыт –сын ошибок трудных. За зарисовками скелетов и внутренних органов пошли цветочки-травинки для лечебника «от Матрёны» с рецептами, потом пейзажи и, наконец, портретная галерея обитателей баронского особняка. В основном ей давался карандаш, но и пастель неплохо слушалась.

Глава 20

…Барон Штурц вернулся поздно ночью и сразу вызвал к себе Вилму, которая уже спала. Поднял её с постели встревоженный Фрол и, не дав толком одеться, притащил в кабинет хозяина, сам вышел и закрыл дверь. Вилма села на стул рядом с опекуном – он так пожелал.

- Прости, девочка, но времени, боюсь, у меня в обрез – Иван Карлович залпом выпил рюмку водки, стоявшую на столе, и продолжил таким серьезным тоном, что девушку мороз продрал по спине – она даже передернулась.

- Ты не говори ничего, просто слушай и запоминай, поняла? – Вилма кивнула, потому как сказать все равно ничего бы не смогла – горло сжало предчувствие чего-то страшного и неотвратимого.

Штурц заметно нервничал, собираясь с мыслями, сделал паузу, выпил еще рюмку и, наконец, заговорил:

- Вилма, облажался я, как лох, влип по самые бубенчики…Прости меня, я виноват! Но дело сделано, чего уж теперь…Сколько веревочке не виться…Черного кобеля не отмоешь до бела, сам виноват, да только не ожидал я, что и вас подставить могу, однако, к тому все идет – старик вздохнул со всхлипом, глаза его налились непролитыми слезами. – Поэтому, чтобы ни случилось, не встревай, прошу тебя, Христа ради! Сбереги себя и людей защити, не дай моей вине умножиться больше того, что есть, умоляю!

Старик (а сейчас он таковым и выглядел) трясся от сдерживаемого горького чувства, а у Вилмы неудержимо холодели руки и ноги, и деревенело все тело. Напряжение в кабинете нарастало, оно ощущалось … как кисель или паутина, мешающие дышать и двигаться.

- Ох, не о том я…Вилма, в твоей избушке, в полу, у печи справа, есть зазор в досках, под ними – схрон мой давний, я без твово ведома туда кое-какие цацки, бумаги, золотишко да ассигнации спрятал, на черный день…Усекла? Дальше…В Москве у меня давний приятель живет, купец Прянишников, бакалейными товарами торгует, адрес его запомни на словах, а перстень этот – он снял с мизинца печатку, которую Вилма хорошо знала с детства – покажешь, и он тебя устроит, как надо. Должок за ним смертный, не посмеет отказать…Магазин его приметный, на Мясницкой, к Чистым прудам ближе стоит, не пропустишь. Туды, если что, иди, а там он решит…Довериться можешь, но нос по ветру всё одно держи, и ушки на макушке…

Вилма дернулась было сказать, спросить, но барон остановил ее движением руки.

- Ты сей же час пойдешь к себе и соберешь котомку попроще, одёжу какую неброскую, документы, ну что там …И ступай на рассвете в в лес, схоронись тама! Через пару дней осторожно вернись, но не высовывайся, осмотрись сперва…Мацкявичус, авось, и без тебя, если что со мной…-–запнулся Ванька Штырь (выглянула натура из-под многолетней личины).

-Милая, прости! Надеялся я на свадьбе твоей погулять, да, видно, не судьба Ваньке Штырю в своей постели помереть…

Вилма почувствовала, как по лицу катятся горячие слезы – дело плохо, вляпался опекун во что-то опасное, к бабке не ходи. Он с ней прощался, и девушка нутром понимала: это конец, без вариантов. Что-то, связанное либо с воровским прошлым, либо с так и не преодолёнными бароном пристрастиями к шулерству за карточным столом… Вилма поставила бы на последнее.

Барон встал, медленно подошел к ней, погладил по голове, поцеловал в лоб, задержавшись в этом положении на несколько секунд, а потом уже решительно и четко приказал:

-Ступай, милая, делай, что велю. И помни – никаких выкрутасов! Сбереги себя! Прощай, а там…

Вилма с трудом поднялась на дрожащих ногах, обняла барона изо всех сил и вышла из кабинета…Фрол посмотрел на неё внимательно, серьезно и, как вроде, тоже прощался…

«Господи, спаси и помилуй…» – с этими мыслями приемная дочь барона Штурца собрала немудреные пожитки, паспорт, личные деньги, украшения, взяла собак и Мухтара и выскользнула из дома, никем не замеченная... Путь ее лежал вглубь леса, к заветной избушке, дорогу к которой не мог найти никто, кроме тех, кого она решалась привести. А таковых было два человека – барон и его верный телохранитель Фрол.

Другие же, даже пройдя рядом, не могли обнаружить заимку –леший ли старался, звери ли лесные – она и сама не знала. Но факт оставался фактом: деревенские проведали об ее убежище, но найти – не нашли и искать бросили.

***

Вилма проверила схрон барона, общупав руками всю правую сторону пола рядом с печуркой. Там оказался немалый сундучок, прям раритет: с металлическими уголками, замком, ключ от которого лежал внутри. Содержимое впечатляло: драгоценности явно старинные, слитки золота с неизвестным клеймом, какие-то расписки, письма, перевязанные пожелтевшими ленточками, купчая на дом в Богородске (Ногинск, что ли?) и сельцо Стёпно-Луг в десяти верстах от него. Лежали там и мемуары барона с посвящением ей, Вилме Штурц.

День Вилма провела в уборке, готовке (на охоту сбегал Мухтар), просмотре бумаг и маетном чувстве тоски-тревоги, к рассвету следующего дня ставшей просто невыносимой. Собаки тоже вели себя неспокойно: подвывали, периодически вскакивали, потявкивали, что добавляло смятения в ее душу.

И она не выдержала: приказала Бэле с Тарой охранять избушку, взяла пятнадцатисантиметровый охотничий нож, подаренный Фролом (острый, с небольшой односторонней гардой, чуть изогнутый,с костяной рукоятью), засунула его в сапог, прикрыв штанами, и шагнула за порог.

-Мухтар, останешься за главного! – резко бросила двинувшемуся за ней волку, но тот не послушался.

-Ты старый уже, убежать не сможешь, если что – девушка погладила друга по лобастой голове, но зверь дернулся в сторону, отказываясь подчиниться. В его желтых, тусклых от возраста, глазах горела решимость, и Вилма не стала больше настаивать, признавая за другом право на собственное решение.