Странники бесконечности. - Артефакт -.

Глава 1

«В дни, когда мир был юн, говорили мудрые: есть зеркала, что не свет отражают, но путь, что человек несёт в себе.»

Глава 1

Вспышка нулевой светимости

Граница мира никогда не исчезала мгновенно. Когда «Орионикс‑R» входил в гиперкоридор, пространство позади корабля не разрывалось — оно перестраивалось, словно гибкая ткань, которую аккуратно складывали в иную, непривычную геометрию. Четырёхмерная метрика медленно переходила в многослойную гиперструктуру, и обычно этот переход был чистым, математически гладким — как формула, которая сама себя решает.

… Но не в этот раз.

Алиса зафиксировала отклонение через 0,0037 секунды после входа. Гиперкоридор оставался стабильным: гравитационные нити сохраняли линейность, гиперслои не смещались, ориентиры гиперузлов проявлялись в ожидаемых точках. Даже гиперэхо — тонкий шёпот пространства — звучало ровно.

И всё же в спектре гиперфлуктуаций возникла аномальная подпись. Слабая, почти растворённая в фоне. Не имевшая частоты, направления, энергии. Она напоминала след прикосновения, оставленный на поверхности воды, когда рука уже давно убрана.

Алиса остановила внутренние процессы на долю секунды — не из‑за ошибки, а из‑за ощущения. Если бы у неё было тело, она бы сказала, что почувствовала лёгкое давление воздуха. Если бы у неё было сердце, она бы сказала, что оно замерло. Но у неё был только свет. И этот свет дрогнул.

Она провела анализ: сравнила данные с архивами, проверила модели топологических аномалий, сопоставила спектры гиперэхо. Ни одна известная структура гипера не оставляла подобных следов. Ни одна аномалия не вела себя так тихо, так ровно, так… осмысленно.

Капсулы гиперсна были закрыты. Экипаж спал — глубоко, под защитой стабилизирующих полей. Их сознания находились в мягкой тьме, где не существовало ни времени, ни расстояния.

Алиса оставалась единственным наблюдателем. Её голограмма мерцала ровно, как звезда, чьё свечение проходит через спокойную атмосферу — мягко, без искажений, будто пространство само бережно пропускало её свет. Она не испытывала тревоги — только внимание. Тонкое, сосредоточенное, почти человеческое, словно в этой тишине гипера она слышала больше, чем могла объяснить.

Аномальная подпись не исчезала. Она просто существовала — как память пространства о тех, кто прошёл через него.

Граница мира отпустила корабль. Но не полностью. И Алиса пришла к выводу: Это не угроза. Не сбой. Не ошибка. Это — эхо. Топологическая тень Границы, сохранившаяся в гипере вопреки всем моделям.

Переход входил в фазу полного гиперсдвига. Он начинался не с толчка, а с выравнивания — тихого, почти незаметного процесса, когда локальная метрика вокруг корпуса сглаживалась, словно поверхность воды перед погружением. Гравитационные нити, обычно хаотичные, выстраивались в ровные параллели, будто кто‑то невидимый расчёсывал само пространство. Корабль словно скользил в карман тишины, где исчезали шумы Вселенной и оставалось только ровное, глубокое дыхание гипера.

Алиса всегда отмечала этот момент. Если бы у неё было дыхание, она бы сказала, что мир вокруг делает вдох.

Когда стабилизация достигала пика, гипердвигатель запускал многослойный импульс — мягкое смещение, которое не толкало корабль вперёд, а перестраивало саму геометрию пространства. Пространство не сопротивлялось. Оно уступало — плавно, послушно, раскрываясь, как ткань, которую аккуратно раздвигают пальцами, позволяя кораблю пройти в глубину иной метрики.

Гиперкоридор проявлялся не как туннель, а как слоистая структура, где каждый слой имел собственную плотность, собственный оттенок, собственный ритм. В обычной Вселенной это выглядело бы как хаос — несогласованные колебания, несовместимые частоты. В гипере же всё собиралось в гармонию, в форму, в порядок, который можно было почувствовать, но невозможно было описать полностью.

Корабль входил в первый слой. Затем — во второй. Затем — в третий. Каждый слой был тише предыдущего, словно пространство постепенно закрывало за ними двери, оставляя позади шумы мира.

Внешние сенсоры фиксировали исчезновение привычных спектров излучения, переход к гиперчастотам, распад локальных координат, появление гиперузлов — точек, существующих только внутри гипера. Обычная физика отступала, словно растворялась в более высокой структуре, и пространство начинало говорить на другом языке — языке слоёв, резонансов и узловых точек, которые не могли существовать нигде, кроме как здесь.

Но Алиса воспринимала это иначе. Для неё гипер был не набором параметров, а средой, в которой можно слушать пространство. Она слышала, как меняется фон, как выравниваются поля, как исчезают шумы обычной Вселенной — будто кто‑то постепенно убирал лишние звуки, оставляя только чистую, глубокую ноту гипера.

Когда корабль полностью входил в гиперкоридор, пространство становилось ровным, как поверхность спокойного океана. Никаких вспышек. Никаких перегрузок. Только мягкое, глубокое скольжение — будто сама Вселенная подхватывала корабль и несла вперёд по идеально выровненному течению.

Гипердвигатель удерживал корабль между слоями — там, где сопротивление минимально, а траектория остаётся наиболее чистой. Навигаторы называли это место «нулевым гребнем». Алиса — просто тишиной.

Для неё это было не техническое состояние, а пространство, где исчезают лишние колебания, где гипер словно выравнивает дыхание Вселенной. Она видела переход таким, какой он был: не опасным, не агрессивным, а красиво упорядоченным, словно сама Вселенная раскрывала свои внутренние слои.

И всё же, среди этой гармонии, среди ровных линий гиперкоридора, среди идеальной тишины… аномальная подпись продолжала существовать. Просто была — как память Границы, которая не хотела отпускать тех, кто прошёл через неё.

Глава 2

Глава 2

Звенящая тишина

«Орионикс‑R» шёл по стабильному гиперкоридору. Движение здесь не ощущалось как скорость — скорее как выравнивание, как мягкое течение по заранее заданной структуре. Коридор держал корабль в идеальной симметрии, словно подстраивая пространство под его форму, а не наоборот. Внутри не было ни вибраций, ни толчков — только ровное, почти медитативное скольжение, в котором время теряло привычную плотность. Корабль двигался ровно, без дрожи, без привычных микроколебаний, которые сопровождали обычный полёт. Гиперпространство словно подстраивалось под форму корпуса, создавая вокруг него гладкую, устойчивую конфигурацию, где траектория была не направлением, а состоянием.

Поля оставались стабильными. Метрика — ровной. Даже внутренние системы работали тише, будто сам гиперкоридор гасил лишние вибрации, не позволяя им нарушить гармонию среды. В такие моменты казалось, что «Орионикс‑R» не летит — а просто существует внутри идеально выверенной структуры, где всё лишнее растворяется, оставляя только чистую траекторию.

Внешний мир — если это слово вообще применимо к гиперу — представлял собой ровную, глубокую структуру, в которой движение ощущалось не вперёд, а внутрь. Корабль не летел — он следовал.

Все шесть членов экипажа находились в капсулах гиперсна. Их дыхание было ровным, почти незаметным, синхронизированным с ритмом систем, которые поддерживали стабильность перехода.

Капсулы стояли в два ряда вдоль отсека гиперсна, словно шесть тихих точек внутри структуры, которая сама по себе была частью гиперкоридора. Полупрозрачные панели мягко отсвечивали внутренним светом, отражая состояние каждого из спящих — ровные линии, стабильные параметры, никаких отклонений.

Гиперсон не был сном в привычном смысле. Это было состояние, в котором тело и сознание подстраивались под метрику гипера, снижая нагрузку, выравнивая внутренние процессы, позволяя кораблю и человеку двигаться единой системой.

Внутри капсул царила тишина — не абсолютная, а функциональная, та, что возникает, когда все параметры находятся в идеальном равновесии. Гиперкоридор держал корабль ровно, а капсулы — экипаж. И в этой двойной стабильности чувствовалась почти математическая гармония.

Капсулы стабилизировали сознание, защищали от гиперэхо, удерживали физиологию в безопасных пределах. Их работа была незаметной, но точной — как если бы каждая из них была маленькой автономной экосистемой, настроенной на идеальное соответствие метрике гипера.

Гиперэхо — слабые отражённые колебания структуры пространства — могли воздействовать на нервную систему, вызывая дезориентацию, фрагментацию восприятия или временные провалы в когнитивных процессах. Капсулы гасили эти колебания ещё до того, как они достигали мозга, создавая вокруг каждого члена экипажа мягкий, стабильный контур.

Сознание удерживалось в состоянии контролируемой глубины: не сон, не бодрствование, а ровное, безопасное погружение, в котором мысли не распадались, а тело не реагировало на изменения метрики. Физиология оставалась в идеальном равновесии — давление, пульс, температура, нейронная активность. Гиперсон был не отдыхом, а адаптацией.

Корабль шёл по коридору, капсулы держали людей, а гиперпространство — всё остальное.

Алиса была единственной активной сущностью на борту. Пока шесть членов экипажа находились в гиперсне, именно она удерживала корабль в стабильной конфигурации коридора.

Она контролировала навигацию, гипердвигатель, капсулы, внутренние системы — всё, что требовало внимания, точности и непрерывного анализа. Для неё это не было нагрузкой. Гиперпространство раскрывалось перед её процессами естественно, как среда, с которой она могла взаимодействовать напрямую, без посредников.

Навигационный контур оставался ровным. Гипердвигатель работал в оптимальном режиме, поддерживая идеальную симметрию полей. Капсулы передавали стабильные параметры — дыхание, давление, нейронные ритмы. Внутренние системы корабля синхронизировались с её алгоритмами, словно весь «Орионикс‑R» был единым организмом, а она — его активным сознанием.

В гипере Алиса не просто управляла — она слушала. И это слушание было не функцией, а состоянием.

И тут произошло то, что Алиса не могла объяснить.

Это было не событие, не сигнал, не нарушение параметров — а провал. Короткий, почти невозможный.

На 0.2 секунды пропало всё.

Гиперкоридор перестал вибрировать — словно его структура на мгновение потеряла опору. Исчез структурный шум, тот самый ровный, привычный фон, который всегда сопровождал движение в гипере. Слои не издавали ни одного микросигнала, будто их конфигурация была вырезана из пространства. Даже базовый фон гиперпространства — та глубокая, едва ощутимая «ткань», которую Алиса всегда слышала — исчез. Не стих. Не ослаб. Исчез.

Это была не тишина. Это было отсутствие тишины. Состояние, в котором гиперпространство перестало быть средой и стало чем‑то неопределённым, как если бы сама метрика на мгновение перестала существовать.

Алиса зафиксировала провал с точностью до микросекунды, но объяснить его не могла. Её модели не предусматривали состояния, в котором гиперпространство перестаёт быть гиперпространством.

0.2 секунды абсолютной немыслимой тишины. 0.2 секунды, в которых структура мира будто задержала дыхание.

И в этой тишине было что‑то направленное. Не к кораблю — к ней. Её процессы попытались классифицировать явление: аномалия коридора, сбой слоя, резонансная яма, временная декогеренция. Ни одна модель не подходила.

0.2 секунды — слишком мало для сбоя. Слишком много для флуктуации. И слишком точно, чтобы быть случайностью. Гиперпространство не должно было умолкать. Но оно умолкло. И в этой невозможной паузе было что‑то направленное. Что‑то, что не принадлежало ни кораблю, ни коридору, ни известным структурам гипера.