Строптивая попаданка. Жена окаянного графа

Глава 1.1

Я тряслась в бричке с перепуганными девчонками и чувствовала, что добром это не кончится. Ведь нас везли в поместье кровавого барина Михаила Горшакова...

Но зачем крепостным девкам быть подружками невесты у самой барыни Софьи?! И о какой свадьбе речь, если еще вчера она сбежала в Петербург? Наш барин специально сплавил дочурку подальше, зная, что обманутый жених не даст спуску.

И правильно сделал, этого изверга боялись все, даже его деловые партнёры. Я же знала его не понаслышке... И теперь наш барин, Николай Карлович Айхельдорф, выдавал дочь за его младшего брата!

До сих пор не понимаю, как он на такое подписался? Сама слышала, как барин жене своей выговаривал: где это видано, чтобы потомственный дворянин роднился с каким-то разбойником, который графский титул взятками заполучил? Но, видать, когда Михаил Горшаков заключил с ним выгодную сделку, наш барин и промолчал. Не посмел отказать новоиспеченному графу, которому захотелось к древней дворянской крови примазаться.

Но потом Айхельдорф всё же опомнился. Решил, что для него это оскорбление неслыханное. Вот и задумал он, видно, проучить нахала, какую-то пакость ему устроить. Наш барин хоть и справедливый, но заносчивый — ему палец в рот не клади. Чует мое сердце, затеял он что-то нехорошее, а мы, «подружки» невесты, под удар попали. И вся злость этого кровавого барина на нас выльется...

Я посмотрела вперед на карету с невестой, украшенную цветами и лентами.

Интересно, кто ж там? Точно не Софья. Молодая барыня сейчас далеко, в Питере где-то отсиживается. Значит, везут там кого-то другого... чую, неспроста всё это. Ох, неспроста...

Я тщательно заправила свои огненно-рыжие волосы под косынку, чтобы Горшаков меня не узнал. Ведь он меня точно не забыл, ирод... Я панически боялась пережить весь этот кошмар еще раз, такое могла выдержать не каждая девушка...

Дорога до поместья Горшаковых казалось мне страшным сном. Я сидела, вжав голову в плечи и молясь только об одном: чтобы этот ужас скорее закончился. Девчонки вокруг меня всхлипывали, кто-то тихонько выл в голос, но я не проронила ни слезинки. От страха у меня внутри всё заледенело.

Когда бричка наконец остановилась во дворе усадьбы, я словно очнулась. Кучер рявкнул на нас, велел вылезать. Мы, перепуганные насмерть, как стадо овец, попадали с брички и сбились в тесную кучку прямо возле колес.

Я подняла глаза и обмерла.

Из высоких дверей дома выходил он, кровавый барин Михаил Горшаков. Таким я его и помнила: высоким, широкоплечим, с тяжелым взглядом, от которого кровь стыла в жилах.

Рядом с ним стоял барин, очень на него похожий, но моложе и тоньше в кости — видимо, тот самый младший брат, Григорий. Я раньше его никогда не видела.

Он выглядел растерянным и недовольным. Кажется, Горшаков младший не понимал, что происходит и зачем во дворе столько девок.

Тем временем Михаил окинул нас хозяйским, презрительным взглядом, от чего меня аж затрясло... И тут началось такое, что на какое-то время я забыла даже о кровавом барине...

На наших глазах кучер открывает дверцу и начинает вытаскивать из кареты... неужели невесту?! Он пыхтит, кряхтит и, в конце концов, выпихивает из кареты... свинью! Огромную и толстую. Она хрюкает, упирается копытами, а на голове у неё, я не верю своим глазам, венок невесты болтается! А фата, длинная и воздушная как облачко, спадает ей на жирные бока и по земле волочится...

Девки вокруг ахнули, а потом притихли. Тишина во дворе повисла мертвая. Только свинья недовольно хрюкнула и мотнула головой, пытаясь скинуть с себя этот дурацкий венок.

Я посмотрела на Михаила Горшакова.

Он стоял, как громом пораженный. Лицо его наливалось краской, а кулаки сжимались до белых костяшек...

Глава 1.2

Полгода назад

Сегодня всем пациенткам вздумалось рожать с какими-то выкрутасами. Но с одной роженицей мы намучились больше всего. Поэтому сейчас я мечтала только о том, как бы быстрее доползти до дома, рухнуть на диван и закрыть глаза.

Самочувствие было отвратительным: в груди неприятно щемило, а голова раскалывалась от боли. «Дотяну до весны и уйду в отпуск, — думала я. — Хватит. Незаменимых у нас нет, старшая акушерка тоже человек».

Однако вместо дивана я сперва решила принять ванну. Набрала обжигающе горячую воду и, надеясь как следует отогреться, не стала её разбавлять.

Наконец-то я опустила своё уставшее, вымученное после двадцатичетырехчасового рабочего дня тело в душистую пену... Вдруг боль в груди стала невыносимо острой, а перед глазами словно взорвался красный фейерверк. Последней мыслью было: «Инфаркт». После чего моя голова безвольно ушла под воду, а легкие будто обожгло огнем, потому что вместо воздуха в них хлынула вода.

Но мой организм отказался так просто сдаваться и, собрав последние силы, я рывком подняла голову над водой... Странно, вода уже остыла. Сколько же времени у меня длился приступ?!

Открыла глаза и ничего не увидела — вокруг была непроглядная тьма. Я непроизвольно взглянула вверх...

Надо мной простиралось бездонное ночное небо. Звезды висели так близко, словно до них можно было дотянуться рукой.

Неужели я все еще не пришла в себя? И почему я не в своей ванной, а неизвестно где?! Ведь под ногами у меня не кафель, а скользкая речная тина, и мое мокрое лицо обдувает летний ночной ветер...

Сознание отказывалось верить происходящему, но инстинкт выживания оказался сильнее, и я с трудом поплыла к берегу. Выбралась из воды, сделала несколько неуверенных шагов и упала без сил на прохладный прибрежный берег. Легла на спину и как зачараванная уставилась на нереально огромные звезды.

И тут мне в голову будто молния ударила. Перед глазами поплыли какие-то обрывки и чужие воспоминания. Старинная дорогая мебель, блестящий паркет, свечи в изящном канделябре... Потом возникло лицо, перекошенное злобой... А вскоре случилось и самое страшное: тяжелое мужское тело придавило меня к земле, жуткая боль буквально разорвала меня изнутри, и я захлебнулась собственным криком...

Я резко села на песке, хватая ртом воздух. Наконец-то до меня начало доходить. Всё это случилось не со мной. Это с ней! С той, в чьём теле я теперь оказалась!

Похоже, я попала... в прошлое. В тело какой-то несчастной девушки, которую только что... Нет, об этом думать пока рано, иначе крыша поедет окончательно. Но почему?! Почему всем попаданкам так везёт? Ведь они просыпаются в телах графинь, княгинь или хотя бы зажиточных мещанок! Им сразу же подают кареты, слуги бегут выполнять их прихоти... а мне опять «повезло»! Ведь я угодила в тело крепостной девки! И, судя по воспоминаниям, еще и обесчещенной!

Я горько усмехнулась. Была самодостаточной, независимой женщиной, а теперь крепостная, чья-то собственность! Но у меня-то нервная система покрепче будет, чем у этой несчастной девочки, так что топиться я уж точно не стану. И коли мне дарована еще одна жизнь, то я выжму из неё всё до капли. Ведь я была старшей акушеркой, значит, и тут пригожусь.

Крепостная не крепостная, а знания мои всегда при мне. И опыт. И характер. Так что, господа хорошие, держитесь...

Глава 2

Ноги сами понесли меня прочь от реки.

Темнота стояла — хоть глаз выколи, только эти огромные звёзды надо головой и светились. Я шла, спотыкаясь о какие-то коряги, и пыталась сообразить, куда вообще мне теперь идти? Тело слушалось плохо, каждое движение отдавалось тупой болью внизу живота, и от этого ужасные воспоминания снова лезли в голову. Чужие воспоминания, той девушки Аси, в чьё тело я попала.

Мокрая одежда противно липла к телу, зубы выбивали дробь.

Надо согреться, нужно найти, где переждать ночь. Но где? Я ведь понятия не имею, где находится мой дом!

И тут снова, как вспышка, обрывок памяти. Деревянное крыльцо, покосившаяся труба, запах щей... Окраина. Надо идти туда, где начинается лес!

Я побрела вдоль реки, потом свернула куда-то влево, ориентируясь чисто интуитивно. Где-то залаяли собаки, где-то скрипнула калитка. Деревня спала, никто не вышел на улицу, никто не увидел, как мокрая, полуживая девка плетётся по темной улице.

Наконец показался тот самый дом. Низкая изба с маленькими окнами. Я толкнула калитку, поднялась на крыльцо и замерла. А вдруг там кто-то есть? Вдруг мать? Что я ей скажу? Здравствуйте, я ваша дочь, только не совсем?

Дверь оказалась незапертой. Я вошла внутрь, стараясь не шуметь.

В темноте угадывалась русская печь, лавка вдоль стены, стол. И тишина. Я на ощупь добралась до лавки, стащила с себя мокрое платье, нашарила какую-то тряпку, чтобы укрыться, и рухнула без сил...

Сознание вернулось ко мне не сразу. И первым делом я себя ущипнула. Может, это всего лишь страшный сон?

Нет, не сон. Всё по-настоящему. Я лежала на узкой лавке в какой-то каморке, пахло капустой и мышами, а в крохотном окне серел ранний рассвет.

И тут до меня дошло. Я же теперь Аська! Рыжая Аська, кухаркина дочь, та самая, за спиной которой хихикали все дворовые. Я вскочила, подбежала к мутному зеркалу, что висело на стене, и чуть не взвыла.

Волосы! Они действительно были огненно-рыжими, и такими яркими, будто солнечные лучи струились по плечам. А еще веснушки по всему лицу. Но милое личико, что смотрело сейчас на меня из зеркала, это совсем не портило.

Почему-то вспомнилось, как вчера на кухне бурчал на меня старый повар: «Рыжий да рябой — самый злой и дурной». А девки шушукались, мол, если рыжая баба через мост пройдёт — река обмелеет.

Глупость, конечно, но из прошлой жизни я знала, что даже указ такой был, что рыжим в суде верить нельзя. А Петр I тот вообще учудил — запретил брать рыжих на государственную службу, ибо считал, что рыжеволосые склонны к воровству и обману...

От таких мыслей мне совсем стало плохо. Выходит, в этом времени я не просто крепостная, я ещё и «порченая» по рождению. А мой главный козырь — знания по акушерству мигом обесценились из-за какого-то цвета волос! Какая ж теперь из меня повитуха, если во мне самой «чертовщина» сидит?!

Но и это была только половина беды... Я же надеялась, что хоть в медицине смогу себя проявить. В двадцать первом веке я лучшей акушеркой была, благодарности от мамочек в папку не помещались! А тут что? А здесь повитухой могла стать только та, кто сама рожала и уже вышла из детородного возраста.

«Которая баба сама не рожала, той Бог роженицу не вверил». И точка! Я же, в смысле та Аська, в чьё тело я попала, вообще была девственницей до вчерашнего вечера. Так что какая из меня повитуха? Да ещё и мать моя кухаркой была, бабка тоже. Никто мне тайны родовспоможения по наследству не передавал. А чтобы тебя повитухой признали, надо либо родиться в семье повитух, либо лет десять по родам ходить, пока люди к тебе не привыкнут.

Короче, полный облом. Рыжая, молодая, безродная, да ещё и с подмоченной репутацией после того, что этот гад со мной сделал... Позор на всю деревню. И мечты мои о медицине — псу под хвост...

Так я и осталась прозябать на барской кухне. Чистила картошку, таскала воду, мыла котлы. И, честно говоря, это было ещё неплохо. Потому что другие крепостные бабы с утра до ночи в полях горбатились, а я всё-таки под крышей оставалась. И о «грехе» моем тоже никто не знал, к счастью никто не видел, в каком состоянии я тогда домой возвращалась...

Барыня наша меня не трогала, барин Айхельдорф тоже не имел ко мне никаких претензий. Про то, что меня обесчестили, я молчала, даже с матерью не делилась своей бедой. К тому же, на меня в последнее время начал кузнец наш заглядываться. Хороший мужик, хоть и староват для меня немножко. Но для крепостной девки такой муж — предел мечтаний. Так что можно было бы мне жить и не тужить, если бы не одна проблема...

Всё чаще и чаще в нашей усадьбе начал появляться соседский барин — Григорий Горшаков. Тот самый, которого прозвали кровавым, и из-за которого прежняя Ася пошла топиться...

Красивый, чертяка. Высокий, плечистый, с тёмными глазами, которые смотрели так, будто видели человека насквозь.

Только мне от этой красоты дурно становилось. И каждый раз, когда он приезжал к нашему барину, я чувствовала на себе его звериный взгляд...

Книга выходит в литмобе "Вторая жизнь лекаря"
https://litnet.com/shrt/h60v

Визуалы

Наша попаданка Ася

Тот самый кровавый барин Михаил Горшаков

Его младший брат Григорий Горшаков

Глава 3

Горшаков старший смотрел на меня с каким-то странным интересом, будто я была не девкой, а загадочной шкатулкой, которую хочется открыть. Но ведь он и так уже это сделал, что еще ироду от меня нужно?!

От этого взгляда у меня мурашки бегали по спине. Потому что я знала, чем заканчиваются такие барские интересы для таких, как я. Знала не понаслышке...

А тут еще, как назло, наш барин, Николай Карлович, вздумал с этим Горшаковым дела вести!

Но их задумки и вправду были грандиозными. Я сама краем уха слышала, как на кухне управляющий с экономкой судачили. Горшаковы, говорили они, были дальними родственниками тех самых Баташевых, что на всю империю славились. Их еще железными королями называли.

Братья Горшаковы хоть и победнее тех, знаменитых, а всё одно — сила. У них уже свой завод полным ходом работает, чугун плавится, железо куётся. Наш-то барин, Айхельдорф, хоть и немец, а денежки считать умеет. Поэтому он с кровавым барином решил общее дело иметь: согласился своих мужиков на горшаковский завод в аренду отдать. Надолго, аж на полгода.

Нашим мужикам, конечно, не сладко будет. Ведь их от дома, от земли отрывают, да на каторгу эту заводскую посылают. Да кто ж их, крепостных, слушать-то станет?!

Вот и сегодня с утра пораньше в хозяйскую усадьбу Григорий Горшаков пожаловал. Они сейчас в кабинете с нашим барином сидели, чарку за мировую глушили.

А меня, как назло, за водой послали. Я с коромыслом-то во двор и вышла. Только за порог ступила, как сердце так и ёкнуло — я сразу почувствовала на себе взгляд его звериный...

Горшаков старший стоял на крыльце и смотрел на меня как заворожённый.

Я стразу же бегом к колодцу, спиной чувствую, как он меня взглядом сверлит. И тут Горшаков нашему барину будто невзначай, и говорит:

— Николай Карлович, мужиков-то я ваших заберу. А кормить их кто будет? Позволить самим им варить — только баловать, работу забросят... Нет ли у тебя на кухне какой бабёнки посговорчивей, чтоб на заводе обед мужикам варила? А то мои-то бабы все при деле.

Пробасил и рукой так, небрежно, махнул в мою сторону. Я аж ведро уронила. Вода ледяная на сарафан попала, и меня холодом пробрало до костей.

Барин наш, Айхельдорф, и глазом не моргнул. Глянул на меня, как на пустое место, и говорит:

— Отчего ж не найтись, Михаил Петрович? Вон Аська, кухаркина дочь. Молодая, проворная. Пусть едет, коли нужда есть. Ей здесь всё одно на кухне сидеть, а там хоть польза будет.

Я застыла столбом посреди двора. Коромысло из рук выпало, в грязь упало. Слышу свой голос будто со стороны, тоненький, перепуганный:

— Батюшка, Николай Карлович, помилуйте! Как же я одна-то? На что я там? Я ж и готовить-то не больно мастерица! Оставьте здесь, Христом Богом прошу!

А барин только бровь поднял:

— Молчать! Не твоего ума дело. Сказано — поедешь, значит, поедешь. Не велика барыня, не рассыплешься.

Против своей воли смотрю на Михаила Горшакова, а он стоит под навесом, в тени, лица его не разобрать, а глаза горят, как у волка в ночи... И тут я всё поняла. Вовсе не для щей он меня на завод выпросил! Вспомнила я ту ночь, когда он меня, дуру, в роще подстерёг... Кровь к лицу прилила, а потом отхлынула, и так мне стало холодно, будто я уже и не живая.

Так и стояла я посреди двора, вся мокрая, с выпавшим коромыслом... Попала я, ох, попала. Теперь уж мне точно не вырваться от этого ирода... Не поеду! Лучше смерть, чем к нему в лапы!

Ноги сами понесли меня на кухню. Матушка моя там у печи колдовала, а на плите котелок с кипятком булькал...

Я даже думать не стала, боялась, что если на миг замешкаюсь, то духу не хватит. Мигом подскочила к печи, ухватила котелок тряпкой, будто снять хочу, и... опрокинула себе на руку.

Господи, что тут началось! Из меня даже не крик, а вой дикий вырвался. Ведь боль такая, будто руку в самое пекло сунула. Кожа мигом покраснела, а потом пузырями пошла.

Матушка сперва остолбенела, а как увидела мою руку, то заголосила на всю кухню. Схватила меня, прижала, а сама дрожит вся. Потом она всё же опомнилась и кинулась в погреб. Вытащила оттуда холодный кусок говядины и — хлоп мне на руку.

Холод чуть приглушал боль, но всё равно, мне сейчас свет был не мил. Хотелось выть от боли, но я терпела из последних сил и словно полоумная... улыбалась. Мать же смотрела на меня пристально так, будто видела насквозь.

А потом вдруг тихо спрашивает:

— Аська, зачем?! Сама ведь ты это... котелок на себя опрокинула!

На правду у меня просто не было сил, поэтому я начала врать, неловкая, мол, ухватила плохо.. А она сидит и головой качает. Глаза у неё мокрые, и губы трясутся.

Вдруг она меня обняла, прижала к груди и прошептала мне на ухо:

— Догадалась я, дочка. Про ночь ту в роще... Видела я, как ты потом месяц сама не своя ходила. Молчи, молчи... — Мать не дает мне и слова сказать, а сама плачет навзрыд. — Тайну эту, доченька, в могилу с собой унеси. Никому, никогда... слышишь?! А про руку — я сама к барину схожу!

Она поправила платок, вытерла слезы и пошла в барский дом. Я же не выдержала, вслед за ней побежала и в щелочку подсмотрела, как она перед барином встала и в пояс ему поклонилась...

Глава 4

С того случая прошло недели три. Ожог почти затянулся, а подлечилась я, как могла, народными средствами. Хорошо хоть инфекция в рану не попала, а то не знаю, как бы я выкручивалась в таких условиях.

К крепостным докторов не звали, а к местной знахарке я сама не пошла — мне хватило одного только взгляда на эту неопрятную старуху с грязными скрюченными пальцами...

Как-то вечером послышался со двора шум. Выглянула в окно — а там Михаил Горшаков собственной персоной во двор въезжает. Конь под ним вороной, сам сидит в седле гордый, словно король какой... Сердце у меня так и ухнуло вниз.

Спрятаться бы, забиться в самую дальнюю щель, да не тут-то было. Наш барин, Николай Карлович, велел всем домашним гостю прислуживать. А ослушаться нельзя — плетей не оберешься.

Так что натянула я платок пониже, чтобы лица было не видать, волосы под косынку убрала, перекрестилась и пошла им горячее на стол подавать.

Вхожу в гостиную. Руки дрожат, в глазах темно от страха. Ставлю тарелку с мясом перед гостями и хочу скорее назад выскользнуть. Да не тут-то было!

Чувствую на себе взгляд. Невольно поднимаю глаза — а Горшаков на меня смотрит, как голодный пес на кость. Узнал, ирод, глаз с меня не сводит!

И тут он будто невзначай рукавом задел тарелку с подливой. Раз — и опрокинул её себе на ноги. И я готова поклясться, он это нарочно сделал!

Я замерла, заворожено глядя на то, как жирные пятна поползли по его блестящим, как зеркало, сапогам.

— Что стоишь столбом?! — гаркнул на меня Николай Карлович. — Мигом вытри гостю сапоги! А то языком сейчас заставлю вылизывать!

Я как подкошенная рухнула на колени и давай передником вытирать подливку с ног Михаила Горшакова. Как назло, мои руки тут же затряслись от страха, но я тёрла и тёрла, только бы скорее закончить. И тут он как бы невзначай руку мне на голову опустил и — сдернул косынку с моей головы.

Волосы мигом рассыпались по моим плечам, а я так и застыла перед ним на коленях, как побитая собака...

— Ох, хороша у тебя эта девка! Ох, хороша! — говорит Горшаков, а сам ухмыляется, глаз с меня не сводит.

— Да что ж в ней хорошего-то? — отвечает наш барин, морщясь. — Худа, да рыжая как лисица!

А у меня душа в пятки ушла, потому что поняла, к чему клонит этот проклятый Горшаков... Наш барин с легкостью мог продать меня кровавому барину, и за меня он много не попросил бы.

Даже за хороших девок цена была невелика. Во всяком случае, любая крепостная стоила не дороже породистого щенка...

Так что стою я ни жива ни мертва, и тут, на мое счастье, вбегает в гостиную запыхавшийся посыльный с завода. Говорит хозяину что-то про срочное дело, про пожар или поломку, я уж и не разобрала толком.

И пока Горшаков с нашим барином отвлеклись, и Айхельдорф ругаться начал — я под шумок-то и выскользнула из гостиной. Выбежала в сени, прижалась спиной к холодной стене и затряслась вся, как осиновый лист.

Господи, пронеси, Господи, спаси и сохрани!

Шепчу, а сама понимаю: это только отсрочка. Чует мое сердце — не отстанет от меня этот ирод.

Так оно и случилось, мои мучения и не подумали заканчиваться. И едва в гостиной стало тихо, как до меня донёсся сытый и довольный голос Горчакова:

— А что, Николай Карлович, есть ли у тебя в усадьбе цветник? Хочу посмотреть, как он разбит. Хочу я, знаешь ли, полюбоваться на разные красоты.

Потом раздался голос Айхельдорфа: наш барин за ним было увязался, хотел, видно, сам сопроводить, показать всё получше. Да только Горшаков ему что-то буркнул, я не расслышала, что именно. Но Айхельдорф сразу же от него отстал, согласившись оставить гостя в гордом одиночестве.

Я же бросилась скорее на кухню. Матушка, как назло, уехала с утра с помощником на базар закупаться. Одна я тут осталась, совсем одна, поэтому забилась там в самый дальний угол, чтобы ненароком опять не попасться на глаза этому ироду.

Стою, прижавшись спиной к стене, и молюсь про себя. А сама слышу шаги за дверью. Ближе, ближе... И тут дверь открывается нараспашку, и на пороге стоит он. Михаил Горшаков.

Я-то думала, что он понятия не имеет, где у нас тут кухня, а он на тебе — явился, не запылился...

Я перестала дышать.

А он тем временем по-хозяйски осмотрелся и прямиком направился ко мне. Я же вместо того чтобы сбежать, пока не поздно, замерла как неживая. Ноги к полу приросли, и сердце в ушах оглушительно загрохотало.

Горшаков подошел ко мне вплотную, протянул руку и стащил с моей головы косынку. Снова! После чего сгреб мои волосы в охапку и медленно так, смакуя, намотал себе на кулак... Моя голова запрокинулась назад, и я от ужаса зажмурилась.

Горшаков же притянул меня к себе и впился мне в губы жадным поцелуем... И целовал он меня так жадно, будто век бабы не видал!

Тут уж я очнулась, и словно бес в меня вселился — рванулась я от него изо всех сил. Да только куда там! Он лишь сильнее волосы натянул, больно так, до слез. И глаза у него стали одновременно и злыми, и веселыми, уставился на меня как кот на мышь.

Глава 5

Бегу и сама не понимаю, куда бегу. В голове шумит, губы горят от поцелуя, а в душе такая паника, что мысли путаются.

Что ж я наделала? Что ж я наделала-то?!

Гляжу — по дороге наш кузнец Игнат идет. Увидел меня, как я лечу растрепанная, аж побледнел весь. А потом перевел взгляд дальше, на черный ход из кухни, откуда Горшаков следом за мной выскочил. И так нахмурился, что у меня сердце опять зашлось. Ох, не к добру это...

Я как увидела Игната, так сразу к нему и бросилась, захотела спрятаться за его широкую спину, словно за каменную стену. Думала, при постороннем-то барин побоится себя нахально вести.

Тем временем Горшаков выскочил из кухни, злой, как бешеная собака, глазами по сторонам зыркает. Увидел Игната, заметил, как я за него прячусь, и... остановился.

Похоть похотью, а здравый смысл у него всё же имелся, не захотелось ему при чужом человеке позориться. Поэтому зыркнул он на меня, будто убить хотел на месте, потом сплюнул в сторону, развернулся и пошел в сад с таким видом, будто ничего и не случилось. Словно не гнался он только что за девкой, будто не целовал её насильно.

Я с облегчением выдохнула. Подумала, что сейчас Игнат меня пожалеет, успокоит...

Стою, перевожу дух, волосы руками приглаживаю. Поднимаю глаза на Игната, а он на меня смотрит. И взгляд у него тяжелый, злость в глазах прямо плещется. Да только не на Горшакова, а на меня!

— Игнат... — шепчу я, а сама уже чую недоброе.

— Аська, — говорит он глухо, — почему это ты без платка бегаешь, и почему волосы распущены, будто с печи только встала? Почему губы у тебя горят?! — с каждым словом голос его становится жёстче. — И почему это за тобой барин гнался, как кобель за сукой? А? Что молчишь?!

Я отшатнулась.

— Так он же... сам! — выкрикнула я, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Я не виновата! Он на кухню вломился, платок с меня сорвал, целовать полез, силком! Но я ему врезала, потому и убежала!..

Игнат слушал меня, и лицо у него было темнее тучи. Я же смотрела на него и удивлялась тому, насколько обманчивы бывают люди... Его в деревне все уважали. Причем, не только крестьяне, но и помещики со всей округи.

Он себя чуть ли не пацаном выкупил у нашего барина. Сам, без чьей-либо помощи! Именно поэтому он сейчас вольный, сам себе хозяин. И всё благодаря своим золотым рукам да трудолюбию.

О таком женихе любая девка мечтала, и пригожий, и работящий, и не пьет, и не бьет... хотя, в этом я была уже не так уверенна. Матушка моя не раз вздыхала, глядя на него: «Вот бы тебе, Аська, такого мужа!»

А теперь этот завидный жених смотрел на меня волком и, похоже, заступаться за меня совсем не собирался! Я-то дурочка думала, что Игнат поймет, разозлится на обидчика, пойдет правду искать. А он вместо этого смотрел на меня исподлобья и лишь укоризненно качал головой.

— Врезала она... — усмехнулся он нехорошо. — А может, сама ты ему повод дала? Может, хвостом крутила, когда ему прислуживала? Нарочно вертелась, чтобы он на тебя внимание обратил? Вы, бабы, такие — сами мужиков за нос водите, а потом невинных из себя строите.

У меня аж дыхание перехватило от такой несправедливости.

— Да ты что, Игнат?! Опомнись! — закричала я. — Какой повод?! Я от него как от чумы пряталась, платок до самых глаз натягивала! А он словно помешался на мне!

Игнат весь напрягся, кулаки сжал. Но вместо того чтобы посочувствовать, он шагнул ко мне и процедил сквозь зубы с нескрываемой злостью:

— А может, так оно и есть? Ведьма ты рыжая, приворожила и барина, и меня! А я не пойму, что со мной творится? Особливо когда ты мимо проходишь...

Я оторопела. Так вот оно что! Думает, раз он на меня заглядывается, так я ему принадлежать должна!

— Да ты... да как ты смеешь?! — задохнулась я от обиды. — Я тебе кто? Жена? Невеста? Никто! А барин... он что хочет, то и делает! А ты лучше б заступился, чем обвинять!

Игнат побелел, схватил меня за руку, сжал до боли.

— Заступлюсь, коли женой моей станешь. А так... что я тебе, брат, что ли?

Я тут же рванула на себя руку и выдернула её из цепких мужских пальцев.

— Иди ты, Игнат... — говорю сквозь слезы. — Не нужна мне такая защита. Лучше уж одной, чем с таким, как ты. Рядом с тобой и жизнь каторгой покажется!

Сказала и побежала прочь, глотая обиду и слезы.

Надо же, во всём бабы у них виноваты! Никто не спросит: а ты, девка, чего хотела? Чего ждала? Никому до того нет дела...

На следующий день пошли разговоры, что Софью, хозяйскую дочку, за младшего Горшакова отдают.

Но как же так? Я же сама недавно слышала, как барин жене своей выговаривал: где это видано, чтобы потомственный дворянин роднился с каким-то разбойником, который графский титул взятками заполучил? Но, видать, когда Михаил Горшаков заключил с ним выгодную сделку, наш барин и промолчал. Не посмел отказать кровавому барину, которому захотелось со знатными дворянами породниться.

Но потом Айхельдорф всё же опомнился... Поэтому в усадьбе с утра творилось что-то невообразимое: наш барин дочку свою отправлял в Петербург.

Глава 6

Не успела я поставить кастрюлю на печь, как дверь в кухню отворилась.

На пороге стоял Игнат. Весь какой-то смущённый, и с таким виноватым видом, словно побитая собака. Он переминался с ноги на ногу, не переставая мять в руках свой картуз.

Я отвернулась к печи, упорно его не замечая. А он потоптался, тяжело вздохнул и начал говорить...

Голос у него был тихий и извиняющийся, будто Игнат боялся, что я его прогоню.

Он рассказывал мне о том, как к нему в кузню заезжала хозяйская карета, прямо перед тем, как направиться в Петербург. Колеса чтобы проверить. И будто бы сидела в той карете барыня Софья. Он её своими глазами видел, хоть она и пряталась там за занавеской. И это притом, что у неё завтра свадьба!

Но я об этом и без него знала, но у самой почему-то мурашки по коже бегали. Дальше — хуже...

Оказывается, еще несколько дней назад ему поступил заказ: велели сделать упряжные бубенцы, медные. Сказали, что для свадьбы в нашу усадьбу. И сроки поставили жёстко, мол, свадьба уже на носу... Выходит, невесты и след простыл, а бубенцы для свадьбы всё же приготовили. Но к чему такая спешка?

Когда Игнат замолчал, то посмотрел на меня так, будто моё слово решило бы всё. Но что я ему могла сказать? Мне и самой хотелось бы знать, что тут затевается... Но после вчерашнего я ему больше и слова не скажу!

Поэтому я буркнула ему что-то невразумительное и отвернулась. Ясно дала понять, что разговор окончен... Он постоял ещё немного, тяжело вздохнул и молча вышел.

А утром всё и началось... Собрали нас, семерых девушек, и велели надеть на себя всё самое лучшее. Кому-то барыня свои старые платья выдала, мне вот сарафан праздничный дали, хоть и с чужого плеча. Сказали, что мы будто бы подружки невесты.

Я ничего не понимала. Другие девки тоже были в недоумении, но у некоторых глаза были на мокром месте. Видно, знали они побольше моего, да почему-то молчали.

Но я не проронила ни слезинки, хотя мне, может, страшнее всех было. Ведь ехать нам предстояло в поместье Горшаковых. Прямо в лапы к моему обидчику.

В конце концов нас посадили в бричку, украшенную лентами. Карета с невестой появилась только в последний момент, и почему-то она подъехала со стороны скотного двора!

Я в сотый раз поправила на себе косынку, чтобы не дай бог коса моя рыжая не выбилась. А то ведь Михаил меня сразу признает!

Я до сих пор просыпалась в холодном поту, перед глазами как наяву вставала та ночь... Ведь мне тогда вдвойне досталось: сначала кровавый барин взял силой, а после моя неуспокоившаяся душа оказалась в теле несчастной Аси Репьевой... Такое не каждая девушка выдержала бы, а уж пережить такое во второй раз мне совсем не хотелось.

Отчего всю дорогу я просидела, вжав голову в плечи. Молилась про себя, чтобы всё поскорее закончилось. Девчонки вокруг всхлипывали, кто-то уже в голос выл, но я ни слезинки не проронила. От страха внутри всё заледенело.

Когда бричка остановилась во дворе усадьбы, я словно очнулась от дурного сна. Кучер рявкнул на нас, велел вылезать. Мы, перепуганные до смерти, как овцы, посыпались с брички и сбились в кучу прямо у колёс. Я подняла глаза — и обмерла.

Из дома вышел он, Михаил Горшаков. Кровавый барин. Высокий, плечистый, а взгляд такой, что кровь в жилах стыла.

Рядом с ним стоял барин, очень похожий на него, но моложе. Видно, тот самый младший брат, Григорий. Жених нашей Софьи...

Он озирался по сторонам, смотрел растерянно и недовольно. Казалось, он и сам не понимал, что здесь происходит.

Тем временем Михаил окинул нас хозяйским презрительным взглядом, от чего меня аж затрясло. И тут началось такое, что на какое-то время я забыла даже о кровавом барине...

На наших глазах кучер открывает дверцу и начинает вытаскивать из кареты... неужели невесту?! Он пыхтит, кряхтит и, в конце концов, выпихивает из кареты... свинью! Огромную и толстую. Она хрюкает, упирается копытами, а на голове у неё, я не верю своим глазам, венок невесты болтается! А фата, длинная и воздушная как облачко, спадает ей на жирные бока и по земле волочится...

Девки вокруг ахнули, а потом всё стихло. Тишина во дворе повисла мёртвая. Только свинья недовольно хрюкнула и мотнула головой, пытаясь скинуть дурацкий венок.

Михаил Горшаков стоял как громом поражённый. Его лицо наливалось кровью, а кулаки сжимались до белых костяшек.

Неожиданно Григорий повернулся к брату.

— Поздравляю, братец, — произнёс он с кривой усмешкой, и голос его буквально зазвенел от злости. — Я даже рад, что моя невеста оказалась свиньёй, в полном смысле этого слова. Я-то думал, наша фиктивная свадьба пройдёт тихо. Но тебе, видно, захотелось всем нос утереть. Вот и полюбуйся теперь на свою свадьбу!

— Заткнись! — рявкнул Михаил на него так, что все крепостные перестали дышать. — Тебе давно пора за ум взяться и жениться по-человечески! Срам на всю фамилию навлёк!

Глава 7

Девки вокруг меня завыли в голос. Все как одна, только я не заголосила. Вместо этого я стояла и лихорадочно соображала, что делать дальше.

Понятно же, что ничего хорошего нас здесь не ждёт. Вряд ли кровавый барин позволит нам вот так просто сесть в бричку и спокойно вернуться обратно. Да и наш барин Айхельдорф не просто так отправил столько девок вместе с липовой невестой...

Я окинула взглядом других своих подружек по несчастью. Все высокие, видные, среди нас не затесалось ни одной дурнушки. Нас словно бы специально выбирали для конкурса красоты, какие проводились в двадцать первом веке. Вот только стандарты красоты сейчас были немного другими...

Возле меня стояли крепко сбитые девчата с большой высокой грудью, которая так ценилась у простого люда и на которую были падки некоторые господа. Но две девушки походили на меня — тоже стройные, даже худенькие, такие не особо нравились нашим мужикам. Фигурой они больше походили на барынь, а у дворян ценилась узкая кость.

Горшаков старший, как я слышала, именно таких и предпочитал. Ох, не просто так наш барин лично нас выбирал, а потом вынарядил как кукол и отослал сюда.

Но я-то точно знала: Айхельдорф не считал меня привлекательной. «Да что ж в ней хорошего-то? Худа, да рыжая как лисица!» Его же слова. Так что меня он точно не находил красивой, в отличие от Михаила Горшакова. И наш барин это прекрасно знал...

Похоже, нас послали сюда как овец на заклание! Мы все здесь жертвы, которых преподнесли кровавому барину в качестве утешительного приза. А также компенсации за несостоявшуюся свадьбу и оскорбление.

Как-никак они же деловые партнёры. Просто Горшакова порядком занесло, коли он решил породниться с одним из древних родов империи. Вот Айхельдорф и решил поставить его на место в духе самого Горшакова, который прославился своими жестокими шуточками над соседями.

И мы здесь только для того, чтобы кровавый барин и его гости смогли всласть повеселиться, коли свадьба сорвалась.

У меня волосы зашевелились от ужаса, от одной только мысли об этом. Ведь я про эту усадьбу такое слышала...

Рассказывали, что за домом у них есть парк, который в народе не просто так «Страшным садом» прозвали. Говорят, дорожки там петляют и заблудиться можно в трёх соснах, и на каждом шагу статуи жуткие стоят. А в самой глубине парка — беседка, увитая вся диким плющом. Только она вовсе не для чаепитий...

Люди на деревне шептались, что по ночам оттуда крики доносились. Ну, так это и понятно: девок туда водили, крепостных. Для господского веселья.

Ради такого удовольствия гости в Горшаковскую усадьбу даже из столицы приезжали, и тогда начинался там разгул. Девкам тем рты затыкали, чтоб не орали, а ежели которая особо противилась — спускали с цепи псов. Утром, сказывали, иные из беседки не возвращались вовсе. А тех, кто возвращался, было уже не узнать...

Сад тот потому Страшным и прозвали, что никто не знал, сколько там душ загублено, сколько слёз в землю ушло.

Неудивительно, что от страха у меня затряслись колени, ведь из всех девок я была в наихудшем положении! Мало того, что Горшаков на меня запал, так ещё я врезала ему по лицу. Со всей силы, кулаком...

Михаил Горшаков стоял посреди двора с ружьём и волком смотрел на брата. А тот и не думал ему уступать. В то время как гости давно уже попрятались кто куда, только из окон любопытные глаза сверкали.

Я перевела взгляд на тушу свиньи.

Белоснежная фата уже вся пропиталась кровью.

Господи, только бы выжить. Только бы выбраться... Сердце колотилось где-то в горле, потому что я уже точно знала: просто так нас отсюда не отпустят.

Но, видимо, кто-то на небесах сжалился надо мной и не позволил пройти мне по новому кругу ада. И не успели братья врезать друг другу по морде, как в ворота влетела карета, запряжённая взмыленными лошадьми.

Кони храпели и тяжело дышали, бока у них ходили ходуном, а сбруя была вся покрыта пеной. Видно, гнали их без передышки, во весь дух.

С козел кубарем скатился кучер и пулей бросился к Горшаковым:

— Барин, неладное случилось! Ох, неладное! Но я сделал всё в точности так, как мне госпожа приказала...

— Что стряслось с Кристин?! — прокричал на ходу Григорий и сам кинулся навстречу кучеру.

— Рожать ей в ночь приспичило...

— Как рожать?! Доктора же сказали, что ей ещё ходить почти месяц!

— Уж не знаю, барин. Что было, то и говорю. Ей сразу же повитуху позвали, да только не помогла она ей. Не смогла госпожа разродиться... — Кучер весь трясся от страха, будто в этом была его вина. — Вот ваша барышня и приказала везти её к вам в усадьбу...

— Где она сейчас?! — заорал на него Григорий.

— Дык в карете она... Ей совсем худо...

— Дурак! Что ж ты сразу об этом не сказал?!

Григорий рванул к карете, распахнул дверцу и на какое-то мгновение замер, оцепенев. Лицо у него вмиг сделалось белым как стена.

Но уже в следующую секунду он вытаскивал наружу бездыханное тело молодой брюнетки, одетой в роскошное платье.

Глава 8

Когда он повернулся, у меня сердце пропустило удар.

На руках у Григория лежала девушка удивительной неземной красоты. Худенькая, с тёмными волосами, разметавшимися по рукаву его сюртука. Лицо белое-белое, но длинные ресницы неподвижно лежали на бескровных щеках.

Она была похожа на Офелию — такую, как её рисовали на полотнах. Такая же красивая, печальная и... мёртвая. Граф нес её, словно пушинку, не отрывая от её лица панического взгляда.

— Доктора! — крикнул наконец он хриплым от волнения голосом.

И тут Михаил, который всё это время находился рядом с братом, покачал головой и произнес спокойно, без капли жалости:

— Брат, да какой уж здесь доктор... Ей теперича требуется лишь отпевание.

— Что ты несёшь?! — Григорий зло на него зыркнул, быстро уложил девушку на резную скамью во дворе и легонько, почти невесомо, похлопал её по бледной щеке.

Я стояла неподалеку, среди таких же дворовых девок как и я.

Все с ужасом смотрели на происходящее и молчали... Мы-то, простые люди, прекрасно знали, как выглядит смерть. К таким как мы она частенько приходит. Так что я сразу поняла: этой барыне доктор не нужен, потому что она уже покойница.

В этот момент налетел ветер, качнул ветки старых лип и всколыхнул подол её роскошного платья. Ткань платья взметнулась и на миг обтянула её живот. Большой, округлый... И тут я увидела такое, от чего сама перестала дышать.

Живот вдруг дрогнул! Потом ещё раз, и ещё...

За всю свою работу акушеркой я никогда такого не видела, но мне сразу же вспомнился рассказ одной моей старой знакомой. В отличие от меня она работала медсестрой в сельской больнице.

Однажды к ним привезли женщину из дальней деревни. Срок у неё был большой, почти тридцать восемь недель, а еще букет хронических заболеваний и порок сердца...

Так что привезли её уже в коме. Сердце у неё прямо на столе остановилось, не смогли откачать. Но ребёнок в ней ещё почти двадцать минут жил! Отчего живот у неё ходуном ходил, пока он не задохнулся.

Татьяна аж прослезилась, когда мне это рассказывала, хоть и повидала она в жизни всякого. Горевала, приговаривая, что случись это в каком-нибудь городском роддоме, то может, и спасли бы того младенца... Сами они ничего не могли поделать, поэтому их дежурный фельдшер просто сидела и плакала вместе с ней.

Но их вины в случившемся не было. Оказывается, той женщине врачи вовсе запрещали рожать. Но та уехала к себе в деревню, ото всех скрылась и даже на учёт не встала. Итог — две смерти.

Сейчас было то же самое. Я смотрела на живот барыни и видела, как внутри неё, в мертвом уже теле, бьётся живой ребёнок. Он же там задыхается! Это ведь гипоксия: мать не дышит — и к нему кислород не поступает. И пока я тут предаюсь воспоминаниям, медленной смертью от удушья умирает ребенок...

Тут меня словно кто-то толкнул в спину. Я и оглянуться не успела, как уже стояла рядом с Григорием и говорила, горячо так, взахлёб:

— Барин, вашей барышне уже ничем не помочь, а вот дитятко ваше еще можно спасти!

А в голове у меня собственный здравый смысл орал благим матом: «Ты что творишь, дура?! Ты же никогда в жизни кесарево не делала!»

Но другой голос, потише, отвечал: «А если не попробую — то всё. И ребёнку конец, и мне, скорее всего, тоже. Отсюда я уже по-любому не выберусь. А так хоть малюсенький шанс появится. Спасу горшаковского отпрыска — глядишь, его отец и отпустит меня домой. Мне же от них ничего не надо, только бы жизнь не отнимали...»

В конце концов я акушерка! Не врач, конечно. Это врачи решения принимают, а наше дело — роженицу сопровождать, да все назначения выполнять.

В городском роддоме целая бригада работает: врач акушер-гинеколог, неонатолог, анестезиолог и акушерка. Но тут ни бригады, ни врачей, ни даже нормального инструмента! Только я и этот умирающий ребёнок.

В этот момент меня Михаил Горшаков и признал.

Но это был вопрос времени, рано или поздно это всё равно бы случилось. Поэтому я почти не паниковала, знала же на что шла. А кровавый барин тем временем с меня глаз не сводил. Зыркал голодными глазами и, наверное, радовался тому, что Айхельдорф ненамеренно, а может, и специально, такой ему подарочек приготовил...

— Григорий, не слушай ты эту кухаркину дочь, — произносит вдруг Михаил, окидывая меня насмешливым взглядом. — Знаю я эту девку. Она ведь только и умеет, что воду на кухню таскать, да картоху чистить. Какая из неё спасительница?

Меня аж затрясло от злости. Неужели ему совсем не жаль младенца, все же родная кровь! Другой бы ухватился за любую возможность!

Я тут же шагнула вперёд и с вызовом посмотрела на братьев.

— Да, моя мать повариха, а вот бабка моя была известной на всю округу повитухой! — соврала я, не задумываясь. — И меня многому научила! Так что это вам, молодой барин, решать: спасать своего малютку или нет. А коли не получится у меня, так ему всё одно умирать в утробе матери. Хуже-то уже не будет!

Михаил аж побелел от злости. Губы сжал, и свои холодные волчьи глаза прищурил.

Подумала, ударит сейчас. Но потом в его глазах что-то промелькнуло. Удивление? Нет, что-то другое... Восхищение, что ли?! Наверное, он впервые увидел крепостную девку, которая ему перечить посмела.

Глава 9

Я наконец отдышалась и перевела дух.

Григорий шагнул ко мне. Бледный весь, но его взгляд вмиг стал жестким, хозяйским. Он посмотрел на орущего младенца на моих руках, потом на меня и сказал тихо, но так, что ослушаться было нельзя:

— Отныне ты за него отвечаешь. Головой своей отвечаешь, девка. Никто лучше тебя о сыне не позаботится, потому как ты смогла то, чего другим было бы не под силу.

Я поняла, что моя жизнь опять висела на волоске, привязанная к этому красному орущему младенцу. Но потом в темно-серых глазах Григория Горшакова что-то дрогнуло. Он помялся, переступил с ноги на ногу и, отводя взгляд в сторону, буркнул:

— Спасибо.

Я от удивления аж рот раскрыла.

Да где это видано, чтобы барин крепостную девку благодарил?! Да от господ доброе слово сроду не услышишь!

Сначала для меня это было дикостью, а потом я поняла, что для хозяев их крепостные — всё равно что скотина. А кому взбредёт в голову говорить корове спасибо за то, что она дает молоко?!

Я сразу поняла, что младший братец хоть и Горшаковской породы, но он совсем непохож на Михаила, изверга в человеческом обличии...

Мальчонка к тому времени уже кричал от голода, поэтому я послала двух мужиков с повозкой в деревню. Сказала, чтобы привезли сюда молодую кормилицу. И чтоб её собственного ребеночка тоже забрали. Нечего сиротить малого из-за барского сына!

Только пока посыльные искали подходящую девку, мой подопечный орал так, что у меня сердце кровью обливалось.

Тут кто-то из дворовых баб начал ворчать, выслуживаясь перед своим барином:

— Чего малютку-то мучить? Всегда коровьим молочком из рожка поили, и ничего, выхаживали!

Но я-то знала, сколько потом таких «выхоженных» в землю зарывали. Помнила из прежней жизни ту страшную статистику. Ведь у крестьян не выживала половина младенцев! И всё потому, что матери с утра до ночи на барина горбатились, а младенцев их малолетние братья и сестры кормили. Причем детских бутылочек тогда и в помине не было, для этого был рожок — настоящий коровий рог с отрезанным концом и соской из коровьего вымени, размягчённого в соленой воде. Никакой тебе стерильности, одна сплошная инфекция.

Поэтому я стояла сейчас на своем: никакого рожка, ждем кормилицу, и точка!

Григорий стоял в углу, будто окаменев, и только изредка бросал хриплые слова прислуге: обмыть, приодеть, похоронить по-божески... Я понимала, что он сдерживается из последних сил, чтобы люди не видели его слабины. Но руки его дрожали, и взгляд, брошенный на покрытое простыней тело, был такой, что я отвернулась — неловко стало подглядывать за чужой болью.

Любил он её, точно любил...

Мне почему-то стало не по себе. Ведь я даже не успела её зашить! Так и бросила её на кровати словно потрошенную рыбину. Но мне не до неё тогда было... Представляю, что подумают обо мне бабы, когда увидят живот покойницы...

Неожиданно в дверях снова появился Михаил Горшаков. Он окинул меня цепким взглядом и заявил брату:

— Ты это... няньку себе другую поищи. Эта девка Айхельдорфа, не твоя. Он её тебе, можно сказать, одолжил. А я сам с ней разберусь, у меня с её барином теперь свои счёты...

У меня кровь в жилах похолодела. Я сразу поняла, куда он клонит: не отпускать он меня собрался, я ему самому была нужна...

Но Григорий, к моему огромному облегчению, шагнул к брату и жестко отрезал:

— Не получит твой Айхельдорф эту девку. Особенно после его идиотской шутки со свиньей. Но ты тоже, братец, хорош... За моей спиной вздумал меня женить!

— Я не понял, ты против старшего брата идешь? — прищурился на него Михаил.

— Ты мне не отец, чтобы указывать, — голос Григория стал тихим и опасным. — Если надо будет — я сам её выкуплю у Айхельдорфа. Любые деньги заплачу. Ради сына я на всё готов.

Михаил усмехнулся, прошелся по комнате, поглядывая на меня исподлобья, и вкрадчиво заговорил :

— То-то и оно, что ради сына. А ты не думал, братец, что это всё неспроста? Ну, сам посуди: какая баба сможет дитя из покойницы вынуть да еще и оживить его? Это ж не по-божески!

— Молчи, — осадил его Григорий.

— Да ты погляди на неё! — не унимался Михаил. — Она же его из мертвой утробы вынула, как сквозь землю прошла! Такие вещи просто так не даются. Она точно с чертом связана, Григорий. Ведьма она чистой воды. Спалили бы такую раньше, а ты ей сына своего доверяешь!

Григорий схватил брата за грудки и прошипел:

— Если ты еще хоть слово скажешь про неё или про моего сына, я тебя... Она его спасла, а ты тут с догадками лезешь!

Михаил только сплюнул с досады и вышел, зло сверкая глазами. А я осталась стоять ни жива ни мертва.

В этот самый миг во дворе зашумели. Вскоре на пороге показалась молодая баба с ребёнком. Крепкая, грудастая, только дрожит вся от страха, и белая как полотно.

Я к ней подошла, руку на плечо положила, чтобы успокоить:

— Ты не бойся, голубушка. С твоим дитем никто худого не сделает Кормить тебя будут, как барыню, и молока у тебя будет вдоволь, на двоих ребятишек точно хватит. Ты только главное — не робей.

Глава 10

Я выхаживала этого мальца вовсе не от страха за свою шкуру. Просто не могла иначе, видела же что без меня ему не выжить.

Имени у него еще не было, по здешнему обычаю малюток крестили на третий день, а то и раньше, если дитя слабое. А он хоть и родился на месяц раньше, но был доношенным, что увеличивало мои шансы на спасение...

На следующий день Горшаков схоронил свою Кристин на ближайшем погосте. Кухарка сказала, что когда тот воротился с кладбища, то на молодом барине лица не было...

Конечно, ему сейчас было не до этого, но я его очень ждала. Хотела попросить у него для малыша и для кормилицы самые чистые горницы в доме. И чтоб без сквозняков и сырости.

Также нужны были две люльки и ванночка для купания. Тот старый ушат, что принесли с кухни, меня совсем не устраивал. Я ту бадью как огня испугалась: мало ли какая зараза жила на её стенках? А здешний люд про инфекцию и слыхом не слыхивал.

Пришла тут ко мне одна бабка с кухни, посоветовала... Сказала, чтоб пуповина скорей отпала, нужно плюнуть на неё три раза да заговор нужный прошептать.

Я её по-быстрому выпроводила и поклялась себе, что никого, кроме кормилицы, к ребенку и близко не подпущу.

Слава Богу малыш кушал хорошо, сосал жадно, и я не могла на него не нарадоваться. Только первая ночь для меня выдалась хуже некуда. Ведь вместо одного младенца у меня на руках оказалось сразу двое! И всё потому, что я кормилицу в отдельную комнату отселила, чтобы та спала спокойно. Сама же всю ночь к ней малюток таскала на кормление.

В прошлой жизни меня учили, что гормоны, влияющие на грудное вскармливание, вырабатываются во время продолжительного сна. А как она сумеет выкормить двоих детишек, коли она не будет высыпаться?! Кроме этого я следила за тем, чтоб кормилица вдоволь ела и больше пила.

Григория Горшакова я так и не дождалась. Домашние шептались, что с погоста он воротился сам не свой, велел подать ему бутыль «Ерофеича» и заперся с ней в кабинете.

От таких известий у меня аж сердце упало. Плохо дело, коли он запьет с горя. Что ж я тут без него делать буду? Его братец только того и ждет, чтобы в свои руки всё взять. А я сейчас прямо у него в логове...

Словно в подтверждение моих мыслей, за дверью раздались тяжелые шаги. Я выпрямилась и непроизвольно прижала к себе ребенка.

Дверь отворилась, и на пороге застыл Михаил Горшаков. На губах мерзкая улыбочка, а глаза у самого жадные, скользкие... Ощупал меня ими с головы до пят так, что мне дурно стало.

— Здравствуй, красавица. Управилась, поди, с младенцем? А теперь барину не хочешь послужить? — сказал он мне таким сладким голосом, что аж тошно стало. Сам руки за спину заложил и медленно пошел ко мне. — Ты нынче ночью ко мне в спальню придешь. И тогда я тебя, девка, в покое оставлю. А не придешь — пеняй на себя. У нас тут свои порядки...

Я собрала всю свою силу в кулак и говорю ему, глядя прямо в глаза:

— Не приду я к вам, барин. Григорий Акимович мне наказал от сына его ни на шаг не отходить. Не велено мне отлучаться.

Михаил аж поморщился, будто на него муха назойливая села.

— Григорий Акимович, говоришь... — протянул он, усмехаясь. — Братцу сейчас не до тебя, он теперь долго будет отходить. А тут я хозяин, коли ты не поняла. Пришлю я сюда кого, посидит с дитем. А ты — ко мне.

Я ребенка к себе прижала и отступила на шаг.

— Не пойду, — сказала. — Никому его не отдам!

Тут лицо барина изменилось: улыбка сползла, а глаза стали жёстче и злее.

Он подошел ближе и заговорил со мной едва слышно. А у меня от его зловещего шепота мороз побежал по коже.

— Захочу — все равно моя будешь. Здесь я приказываю. Ты еще мне должна, забыла, что ли? — он близко наклонился, и глаза его стали совсем злые. — Ты мне в морду тогда въехала. Я этого не забыл... Другой бы на твоем месте давно б уже в Сибири гнил. Живо жандармов бы натравил — и поминай как звали. Где это видано, чтобы крепостная девка барина по мордасам била? Так что должница ты моя теперь. Каждый твой вздох мой, и сама ты моя. Запомни это.

Говорил он и шел на меня...

Я видела, как ему нравится мой страх, как он ждал, что я сейчас упаду перед ним на колени, заплачу и начну его умолять. Ему это было нужно, чтобы почувствовать себя сильным.

Я же стояла, как каменная, хотя внутри у меня всё тряслось. Я хотела сильнее прижать к себе младенца, прикрыться им, спрятаться за него, как делают иные бабы. Но тут меня словно током ударило. Вспомнила я один случай из своей прошлой жизни.

Была у меня знакомая, работали вместе. Муж у неё беспробудно пил, и как-то раз он на неё с кулаками полез. А она со страха сына маленького на руки подхватила, думала, что так он её не посмеет тронуть.

Но мужа это не остановило, ударил он её, да ненароком задел мальчонку. В результате чего ребенок на одно ухо глухим остался...

Поэтому я решила не повторять чужих ошибок: положила барчука на кровать, а сама приготовилась к неизбежному. Вот только просто так я ему в руки не дамся. В прошлый раз он имел дело с Асей Репьевой, а из неё веревки вить можно было. Но только я не она!

Мой взгляд лихорадочно пробежался по комнате и остановился на медном подсвечнике, массивном и с виду тяжелым... А кровавый барин уже руку ко мне протянул, не спуская с меня голодного дикого взгляда.

Глава 11

Нетвердой походкой Григорий подошел к стене, оперся на неё спиной и медленно сполз по стенке вниз. Потом прикрыл ладонями лицо и беззвучно зарыдал.

Плечи его колыхались, а я стояла и не знала, что мне делать. Может, попытаться его как-то успокоить?

Но я боялась до него даже дотронуться... кто я, и кто он! К тому же, вдруг барин подумает, что я набиваюсь к нему в любовницы?

Среди дворовых девок такие находились, готовые прыгнуть к барину в постель. Некоторые за это получали даже какие-то привилегии... Иные потом ходили с высоко задранными носами, поглядывали на остальных крепостных свысока, возомнив себя чуть ли не барышнями. Но я лучше буду вкалывать до кровавых мозолей, чем стану чьей-то подстилкой.

— Убирайся отсюда! Пошла вон! — вдруг заорал на меня Горшаков младший, да так, что я аж опешила.

Я дернулась, потянулась за ребенком, но он снова закричал, глядя на меня бешеными глазами:

— Да, и его забирай, чтобы духа его здесь не было! Из-за него Кристин умерла! Я никогда его не хотел, будто знал, что он принесет одни несчастия!

У меня аж руки опустились.

Я смотрела на барина и не верила своим ушам. Еще вчера он над сыном трясся, любому горло за него перегрыз бы, а сегодня... «Ерофеич» своё дело сделал, это точно. Или в нём больше горе его говорит, черное-пречерное горе? Только это ведь ничего не меняет.

Я взяла мальчонку на руки, прижала к себе покрепче и... не смогла стерпеть. Забыла обо всём на свете! Даже о том, что я крепостная девка, а он барин, и во что это может для меня выльется.

— Да как же вам не стыдно, барин?! — выпалила я, и голос мой задрожал от злости. — Чем же дитя невинное перед вами провинилось?! Разве сынок ваш виноват, что матушка его не смогла разродиться?! Она вон жизни не пожалела, чтобы он родился! А вы его от себя прогоняете. Сына своего! Единственного!

Григорий поднял на меня мутные глаза.

— Ополоумела девка... — Он хотел сказать что-то еще, но я уже не могла остановиться.

— Опомнитесь, барин! Кристина ваша сейчас с небес смотрит, и видит всё! Она вам сына доверила, а вы... вы его от себя гоните! Думаете, ей там сладко это видеть?! Она ж за него душу отдала, а вы... Вы её память своим пьянством да криками позорите! Предаёте вы её, барин! Вот что я вам скажу!

Я сама от себя такого не ожидала. Язык мой — враг мой, всегда так было. Но слово не воробей, коли вылетел, назад уже не воротишь...

Григорий Горшаков смотрел на меня и молчал. Но взгляд у него стал уже другой, не такой мутный, словно я его холодной водой окатила. Будто враз протрезвел.

Неожиданно он посмотрел на меня вполне осмысленно, и от этого мне стало жутковато.

Всё, доболталась. Сейчас вспомнит, кто я такая, и тогда его ненормальный братец ему только спасибо скажет...

Но ничего такого не случилось. Григорий медленно поднялся на ноги, вытер лицо рукавом, перевел взгляд на сына, что у меня на руках сопел, и не сказал ни слова. Только развернулся и вышел из комнаты. Тихо так, даже дверью не хлопнул.

Я с облегчением выдохнула и прижалась щекой к теплой макушке младенца...

На следующий день Григорий пришел ко мне сам. Трезвый, выбритый, в чистой рубахе. И вид у него был такой, будто вчера ничего не случилось.

Может, он и правда ничего не помнил? Да нет, помнил... глаза его выдавали — он отводил их в сторону, когда на меня смотрел.

Так что я совсем осмелела и стала у него просить. Сказала, что нужны две люльки, корыто для купания, но только новое, без заразы всякой. А еще одеяльца, простыни, да пелёнки всякие, и побольше.

Григорий выслушал молча, только брови нахмурил. А потом сухо сказал:

— К вечеру всё будет.

Он ушел, а я всё еще стояла, не веря своему счастью.

Может, и правда я тут не пропаду? Если, конечно, сама не оплошаю...

На следующее утро я проснулась от того, что солнечные лучи пробивались сквозь занавески и щекотали лицо.

Погода стояла такая, что грех было сидеть в четырех стенах.

Мальчонка мой проснулся и закряхтел. Я его перепеленала во всё чистое, сносила к кормилице, после чего решила с ним погулять.

В деревнях такое было не принято, поэтому все дворовые смотрели на меня сейчас как на ненормальную...

Едва я вышла в сад, как у меня дух захватило от такой красоты.

Солнце клонилось к закату и грело уже ласково. Воздух стоял густой и сладкий, пахло цветами и нагретой листвой. Дорожки были посыпаны песком, а по бокам росли кусты великолепных чайных роз. Я шла медленно, держа на руках завернутого в пеленки барчука. Он сопел носиком, жмурился на солнце и вроде бы даже улыбался во сне.

Дорожка вывела меня к старой аллее.

Там росли липы, такие огромные, что верхушки их уходили в самое небо, а ветви сплетались над головой в зеленый шатер. Солнце пробивалось сквозь листву, и на земле лежали золотые кружевные пятна.

Я так загляделась на эту красоту, что не сразу заметила стоящую неподалеку статую.

Глава 12

Прошло два дня, а я все никак не могла собраться с духом, чтобы пойти к барину. Всё боялась: вдруг прогонит, да еще и накажет за дерзость? Но мысль про медведя не давала мне покоя, я каждую ночь просыпалась и прислушивалась, не лязгает ли где цепь...

Вечером я пошла на кухню, чтобы вскипятить молока для Матрены, кормилицы барчука. Ей надо было хорошо питаться, чтобы хозяйский сынок и её собственный были бы сыты. Я за этим строго следила.

Кухарка тем временем поставила варить овсяной кисель. Он только-только закипел, или «забухтел» как она выразилась.

Я достала крынку, отлила в ковш немного молока и поставила на печь. Сама же присела на лавку, надеясь развязать кухарке язык и узнать побольше о Григории Горшакове.

И тут с улицы донесся такой шум, что мы с ней подскочили на месте. Крики, топот, мужики на кого-то заорали, бабы завыли... Я тут же кинулась к окну, выглянула — и от ужаса у меня остановилось сердце.

Посреди двора стоял медведь... Неужели мои ночные кошмары стали явью? Ведь я столько раз представляла себе такую картину, и вот теперь это происходило на самом деле!

Огромный зверь злобно мотал головой. На шее у него болтался обрывок цепи, короткий такой, рваный. Он стоял на задних лапах, рычал так, что земля дрожала. Но весь ужас заключался в том, что медведь шёл на Григория Горшакова, который стоял прямо перед ним!

Лицо у барина было белое, как стена, но он стоял и смотрел зверю прямо в глаза. А рядом никого — все попрятались кто куда, только мужики с вилами маячили по краям, да и те все тряслись от страха...

В руках у барина было одно только полено. И всё!

У меня аж дыхание перехватило. Что ж он творит-то, дурак?! Побежал бы, пока цел, а мужики с вилами, глядишь, и отвлекли бы зверя. А этот стоит, смотрит медведю в глаза, будто в гляделки с ним играет. Ох уж мне эти господа! Наверняка боится прослыть трусом! Для него лучше смерть принять, чем за спины других спрятаться. А то, что у него сын маленький останется — об этом он не думает!

Я глянула на мужиков... Никто и не думал барину на выручку идти.

Нет, не найдется такого смельчака, кто бы под медведя полез. И сам он не сумеет отбиться, это уж точно. Что он сделает с поленом против такой махины?!

Не знаю, как я на это решилась. Но меня обуял такой страх за этого дуралея... да и за сынка его, что на руках у Матрены остался. Так что схватила я с печи котелок с кипящим киселем.

Горячая ручка обожгла пальцы, но я даже не почувствовала боли — не до того мне было...

Как очутилась на улице — не помню. Только почувствовала, как ветер в лицо дунул.

Сама не поняла, как оказалась перед медведем. А тот сразу повернул ко мне голову, пасть раскрыл, а я...

Я размахнулась и плеснула ему в морду огненным киселем.

Зверь взвыл — так оглушительно, что у меня в ушах зазвенело. Потом он отшатнулся, замотал башкой, снова заревел и начал лапой морду тереть. Я же застыла как зачарованная, не смогла сделать и шага ни назад, ни вперед. Страх сковал меня всю, а ноги будто к земле приросли.

— Гони его! — заорал кто-то из мужиков. И тут они вроде опомнились. Похоже, шок зверя их немного приободрил.

У кого были вилы, те подскочили, заорали и стали медведя оттеснять со двора. Тот ревел, метался, но мужики наседали, не давали ему опомниться. Так и отогнали они его обратно под навес...

Я выдохнула, и тут только заметила, что руки у меня трясутся. Я опустила котелок, повернулась...

Григорий Горшаков едва стоял на ногах, он истекал кровью. Рубаха на плече и груди была разодрана в клочья, а сквозь лохмотья темнели глубокие раны.

Но я почему-то смотрела сейчас на его крепко сжатые губы, ведь барин так и не позвал никого на помощь. Даже после того, как зверюга ударил его своей когтистой лапой.

— Барин! — крикнула я, бросаясь к нему. — Да вы ж так кровью истекёте!

Он посмотрел на меня мутным взглядом, хотел что-то сказать, но тут же начал заваливаться набок. Я едва успела его подхватить. Но с трудом удержала — он оказался ужасно тяжелым. Хорошо мужики подскочили, помогли мне.

И я тут же начала командовать, совсем как в своей прошлой жизни, когда у меня в родзале каждая минута была на счету.

— Девки! Несите чистые простыни и рвите их на бинты! Живо! А ты, печник, помоги барина в спальне уложить! Да осторожнее, ради Бога, не дергайте вы его!

Наконец-то Григория Горшакова занесли в дом и уложили на кровать.

Он стонал, тихо так, сквозь зубы. Больно ему было, но он держался. Тем временем я аккуратно разрезала на нем рубаху, осматривая раны.

Глубокие, зараза...

Глава 13

Я попятилась и упёрлась спиной в дверь. А Михаил навалился на меня и руку к голове моей тянет...

Не иначе опять платок с меня стащит. Помешался он прям на моих волосах, чтоб ему пусто стало!

При этом я прекрасно понимала, что никто за меня не заступится. Кто ж против барина пойдет? Кто крепостной девке поможет? Кричать — так еще хуже будет, скажут, что сама пришла, сама напросилась...

Я уже не знала, как выкручусь на этот раз, как из коридора раздался громкий мужской голос:

— А, вот вы где!

Михаил тут же от меня отшатнулся, а обернулись на голос мы с ним почти одновременно.

По лестнице поднимался какой-то пожилой господин в очках, с большим черным саквояжем. Дворовый парнишка крутился рядом с ним, указывая ему дорогу.

Доктор поравнялся с нами, окинул взглядом Михаила, потом меня... После чего поднял брови и сухо поинтересовался:

— А где же раненый? Мне сказали, граф при смерти.

— Здесь он, барин — сказала я, переведя дух. — В спальне. Я его уже перевязала, покамест вы ехали.

Доктор кивнул и вошел в хозяйскую спальню, а я осталась стоять с Михаилом, который смотрел на меня теперь зло, с нескрываемой досадой. Но он уже ничего не мог с этим поделать. Прилюдно он бы никогда не посмел ко мне полезть.

Я тихонько выдохнула — пронесло, Господи, опять пронесло...

Доктор пробыл в спальне с полчаса. Я же всё это время простояла в коридоре, прижавшись спиной к стене. В то время как Михаил ушел сразу, как только доктор вошел в спальню, даже не оглянулся. И слава Богу.

Наконец дверь отворилась, и в коридор выглянул доктор.

— Девонька, войдите-ка сюда... — сказал он, и голос у него был серьезный.

Я робко вошла, не зная, зачем я ему понадобилась.

Григорий лежал на кровати, бледный, но взгляд у него был уже ясный. И смотрел он на меня как-то странно, будто видел меня в первый раз.

Доктор повернулся ко мне и заговорил, разводя руками:

— Ну, милая, скажу я тебе... Если б не ты, неизвестно, как бы всё обернулось. Кровь ты вовремя остановила, раны промыла чисто. Можно сказать, жизнь барину своему спасла. Где ж ты научилась такому?

Я замялась, потупилась, а сама лихорадочно соображала, что б такое соврать? Сказать правду — меня ж сразу в умалишенные запишут. А то и хуже — в ведьмы.

— Бог помог, барин, — пролепетала я, теребя край передника. — Ну и бабка моя знахаркой была, повитухой известной. Я у ней по малости нахваталась...

Доктор хмыкнул, но переспрашивать не стал. А тут и Григорий голос подал. Слабый, но твердый.

— Выходит, доктор, эта девка мне сегодня дважды жизнь спасла. Сперва от медведя отбила — мужики с вилами в куче стояли, как овцы испуганные, а она одна с кипятком на зверя пошла. Потом раны мне перевязала. А до того она и сына моего спасла. Из мертвой материнской утробы вынула и оживила.

Доктор аж подался вперед.

— Как это из мертвой утробы?!

Григорий помолчал, но потом нехотя рассказал ему о случившемся. Про Кристину, про роды, про то, как я ножом живот у неё разрезала и ребенка оттуда вынула.

Доктор слушал, и глаза у него делались всё круглее. А когда барин закончил, тот повернулся ко мне и смотрел уже во все глаза, словно перед ним чудо какое природное стояло.

— Это ж надо... — пробормотал он, качая головой. — Это ж надо... И кто ж тебя, милая, такому выучил?

Я снова залепетала про бабку, про то, как она меня с малых лет с собой на роды брала, да все премудрости передавала... Доктор слушал, кивал, но по глазам я видела — не очень-то он мне и верит. Но, несмотря на это, больше он не стал меня пытать.

— Ну что ж, — сказал доктор, обращаясь к Григорию, — перевязки ей доверьте. Она умело всё сделает. А я примочки выпишу, да скажу, чтоб кормили вас хорошо. Кровь надо восстанавливать.

После чего он собрал свой саквояж, еще раз дал мне наставления: какие травы заваривать, чем раны промывать, и уехал. А я осталась в спальне с барином одна... Посмотрела на упрямо сжатые губы Горшакова, на его нахмуренный лоб и про себя выругалась.

Теперь еще и с ним возиться! Такие, как он, самые сложные пациенты, им и слова поперек не скажи. А перечить нельзя, барин всё-таки.

Григорий тем временем лежал с закрытыми глазами, но я чувствовала — не спит.

И точно, неожиданно он открыл глаза и уставился на меня. Да так пристально, будто я сделала что-то из ряда вон выходящее... Надеюсь, он не станет допытываться у меня, откуда я родом! Не дай бог узнает, что у Репьевых в роду и в помине не было ни повитух, ни знахарок.

Я заерзала на месте, не выдержав такого взгляда, и сказала, лишь бы его отвлечь:

— Барин, когда ж вы сыночка своего покрестите-то? Негоже ему некрещеному быть, да и имя ему нужно.

Григорий немного помолчал и огорошил:

— Завтра этим и займусь. Со мной вместе в храм поедешь.

Я аж подскочила.

Глава 14

Я смотрела на Игната и не верила своим ушам. Его «мне только ты люба» так и звенело у меня в ушах...

Другая на моем месте сейчас плясала бы от радости. Это же такой шанс — и вольную получить, и за такого завидного мужика выйти. Да любая девка на деревне сейчас бросилась бы ему в ноги и стала руки кузнецу целовать. Я же стояла как громом пораженная и молчала. Язык к небу присох, все слова разом вылетели из головы.

Не нужен мне был такой муж. Еще совсем недавно я бы, может, была и рада, но сейчас... Я уже знала, что он из себя представляет.

Так что жизнь с Игнатом покажется мне долгой... ох какой долгой. И не сладкой она будет, а горькой. Он же ревновать меня будет к каждому столбу, станет выносить мозг без всякого повода! А потом, глядишь, и поколачивать начнет. В это время подобное считалось чуть ли не нормой. Подумаешь, муж жену учит, положено так...

Игнат тем временем стоял и ждал. Думал, что я брошусь ему на шею, обезумев от счастья. Я же стояла и молчала, пряча от него свой взгляд.

Начиная что-то понимать, он нахмурился, а его голос стал заметно жестче:

— Мне сказали, что ты тут у них за дитем барским приглядываешь. А что у них своих девок не нашлось? Или ты, Аська, и здесь отличилась?

Я уже рот открыла, хотела ему ответить, да не успела: из боковой двери вышел Михаил Горшаков. У меня от одного только его вида сердце ушло в пятки.

Только этого мне не хватало! Как бы своей просьбой Игнат не сделал мне еще хуже. Этот ирод меня просто так не отпустит, я у него, видать, как кость в горле засела...

И тут, на мое счастье, сверху разнесся звон колокольчика. Наверное, Григорий услышал голоса в коридоре и вызвал кого-то из прислуги.

Отчего я тотчас бросилась наверх, так как ближе меня здесь никого не было. Но за спиной тут же раздался грозный окрик:

— А ты куда? Тут и без тебя девки есть! Не для этого тебя здесь держат!

Я остановилась как вкопанная. Потом развернулась и быстрым шагом пошла вниз, к барчуку. Как мне и было велено.

От волнения я не чувствовала под собой ног, моя душа сейчас разрывалась на части. Ведь там, наверху, сейчас решалась моя судьба! А мне только и оставалась что сидеть и гадать, чем это всё закончится.

В конце концов я не выдержала, просто не смогла усидеть на месте.

Вышла в коридор, гляжу — Марфа, сенная девушка, с которой я за эти дни немного подружилась, из чулана выходит.

— Марфушка, родненькая, скажи, куда подевался мужик, что к хозяевам пришел?

— Кузнец-то? Так он сейчас с барином толкует.

— С каким барином? — сердце мое замерло.

— С Григорием Акимычем, — ответила она, и я выдохнула с облегчением. — Михаил Акимыч было сам хотел с ним потолковать, да брат не позволил. Сказал, что ты, мол, к его сыну приставлена, стало быть, ему с ним и разбираться.

Я кивнула, поблагодарила ее, а сама тут же рванула наверх. На цыпочках подкралась к спальне Григория, приложила ухо к двери и затаила дыхание...

Вот черт, почти ничего не слышно! Голос у барина слабый, но это и неудивительно, после ранения ему тяжело говорить.

А вот Игнат басил так, что в коридоре было слышно каждое его слово.

— ...В «Домострое» так и написано, — гремел кузнец. — Не будете наказывать жену свою — она станет распутной и перестанет за порядком в доме следить. И самое страшное — посмеет ослушаться мужа своего. Так что я Аську буду в кулаке держать, для её же пользы. А то девка она языкастая, да бесшабашная маленько. Честно скажу, мать моя отговаривает меня на ней жениться, говорит, что рыжие все беспутные, что не оберусь я с ней хлопот... Но я уже давно по ней сохну, иначе бы не пришел сюда.

От его речей у меня мороз по коже пробежал.

Выходит, не ошиблась я в нем, самодур он порядочный. Лучше уж в старых девах остаться, чем за такого замуж идти. Только как это барину объяснить?

То, что говорил ему Григорий, я почти не слышала. Голос у него был тихим, да и слова он как-то проглатывал. Я и ухо сильнее к двери прижимала, но толку было мало.

И вдруг внутри все стихло. Потом послышались тяжелые шаги... Я едва успела отскочить за угол, когда дверь распахнулась и Игнат вышел в коридор.

Лицо у него было хмурое, недовольное. Он прошел к лестнице и начал спускаться вниз, не отрывая взгляда от ступеней.

Я выждала, пока он уйдет, вышла из-за своего укрытия и направилась к барчуку. Взяла мальчонку на руки, прижала к себе... А у самой всё внутри тряслось от страха, в то время как любопытство буквально раздирало меня на части. Что они там решили? Что теперь со мной будет?!

Не успела я укачать ребенка, как в дверь заглянула Марфа.

— Аська, барин тебя зовет. Григорий Акимыч, — сказала она и тут же исчезла.

Сердце тут же ухнуло вниз.

Я тяжело вздохнула, положила барчука в люльку и пошла наверх...

— Ой, барин, так вы никогда не поправитесь, коли отдыхать не станете! — воскликнула я, едва переступив через порог и делая вид, что ничего не знаю о визите кузнеца. — И что вам не спится-то?

Глава 15

Эту ночь я почти не спала, все думала о том, какое решение примет барин. Ворочалась с боку на бок, прислушивалась, как дышит во сне Матрена, как посапывают в люльках малыши. А сама всё гадала: даст Горшаков мне вольную грамоту или нет? Или не захочет связываться с Айхельдорфом и пустит мое дело на самотек?

Поэтому на перевязку я пошла, дрожа вся от страха. И как только переступила порог спальни, то поняла, что боюсь не только услышать от него плохие новости, но и саму перевязку...

Бог мой, да я боюсь до него даже дотронуться! Вчера я перевязывала его полуживого, в горячах, тогда было не до стеснений. А сейчас...

На кровати лежал Григорий Горшаков и испытующе смотрел на меня.

Я поклонилась ему в пояс и на негнущихся ногах прошла в спальню. Приготовила чистые бинты, карболку и выжидательно посмотрела на барина.

Григорий усмехнулся и начал медленно стягивать с себя рубаху.

Я видела, что каждое движение дается ему с болью, но не смела подойти и помочь. Мало ли... Вдруг он расценит это как чересчур вольный для меня поступок? Уж лучше я постою в сторонке.

Я смущенно опустила глаза и притихла.

— Ну, и что ты стоишь столбом? — рявкнул он. — Неужели нельзя помочь? Видишь же, что мне трудно самому!

Я тут же подскочила к нему и начала осторожно ему помогать. Но задача оказалась не из легких: ткань рубахи постоянно цеплялась за бинты, и мне пришлось помучиться, прежде чем я стащила с него рубашку. А ему и вовсе пришлось несладко.

— Не нужно было надевать эту рубаху! — недовольно пробурчала я, отбрасывая её в сторону. — Первый раз вижу, чтобы барин носил косоворотку! По столицам вы тоже в ней расхаживали? Господам положено носить дорогие сорочки, а не эту мужицкую одежку!

Григорий уставился на меня во все глаза. И только тогда я поняла, что опять забылась. Никак не могу привыкнуть к тому, что я тут никто, и что крепостной нужно всегда держать язык за зубами!

— А кто тебя просил её надевать? — процедил сквозь зубы Горшаков, побледнев от боли. — Не ты ли её на меня вчера натянула?

— Ну так барин, вчера не до того было! И надевать её было куда легче, чем снимать!

Григорий удрученно покачал головой.

— Вот уж действительно, и языкастая, и бесшабашная, — пробубнил барин себе под нос. Слово в слово, что сказал ему вчера Игнат.

— А вы, барин, больше кузнеца слушайте! — не смогла я сдержаться. — Он про меня и не такого наговорит...

— Еще и подслушивала нас! — Григорий прищурился. — Ты еще плетей не получала за свой длинный язык? Я смотрю, Айхельдорф совсем распустил свою дворню...

Я вмиг поняла, что стою перед родным братом кровавого барина, которого в округе не просто так прозвали окаянным. Вот она, Горшаковская порода. И зря я только надеялась на то, что он даст мне вольную! От такого не жди ничего хорошего. Ох, зря я отказалась идти за кузнеца замуж, ох зря...

И тут мой взгляд упал на обнаженный мужской торс.

Господи, да он же красивый, как античный бог! Плечи широкие, грудь мощная, живот подтянутый. И кожа смуглая, будто он много времени проводил под солнцем!

Даже обмотанный весь тряпками, он был похож на одну из тех статуй из их страшного сада. Настолько, что я даже на него засмотрелась и не сразу заметила, что барин тоже на меня смотрит...

Меня бросило в жар, и я готова была провалиться сквозь землю от стыда. А Григорий, гад этакий, лишь усмехнулся.

Отчего мне захотелось заорать от злости. Причем, я злилась сейчас только на себя. И что я на него уставилась? Будто мужика голого сроду не видела! Ну, ладно эта несчастная Аська, которую силой взял его брат-подонок, но я-то в другом теле почти жизнь прожила! Откуда у меня перед ним такая робость? Сама не пойму...

Дрожащими от волнения пальцами я начала осторожно разматывать бинты на теле Григория Горшакова. Приходилось наклоняться к нему так близко, что я чувствовала терпкий мужской запах, смешанный с карболкой и взаимным волнением.

Барин тоже что-то притих, то ли от боли, то ли еще от чего...

И вдруг я заметила, как он наклонил голову к моим волосам. Вдохнул. Я тут же отскочила от него как от огня.

— Вы пошто, барин, меня обнюхиваете?!

— Что за глупости? — поморщился он, но в глазах у него что-то блеснуло. — Я же не стану каждый раз отворачиваться от тебя, когда твоя голова маячит у меня перед носом?

Я промолчала и начала обрабатывать ему раны карболкой. Содержимое других пузырьков, которые выписал доктор, я просто проигнорировала. Решила, что не стану мазать его непонятно чем. Сейчас главное — не занести инфекцию в раны, а молодой здоровый организм сам сделает всё остальное. И не стоит осложнять ему задачу этими странными примочками.

— Твои волосы пахнут медом, — вдруг ни с того ни с сего произнес Григорий. — Чем же ты их моешь? Уж точно не парижским мылом...

— Мыльнянкой, барин, — выдохнула я пораженно, обхватывая его торс рукой, стараясь, чтобы бинты ложились ровно. — Это трава такая, с цветочками.

В спальне повисла напряженная пауза. Я перевязывала, стараясь не смотреть ему в глаза, а он молчал и тоже думал о чем-то своем.

Глава 16

Ожидание превратилось для меня в вечность.

Я выглядывала в окно, прислушивалась к каждому звуку со двора. И когда наконец за окном послышался стук копыт и скрип колес, я бросилась к окну...

Из брички вышел какой-то господин, важный, с тросточкой, в очках. А вскоре послали и за мной, велели прийти в кабинет.

Я вошла туда ни жива ни мертва. И сразу увидела озабоченное лицо Григория Горшакова.

Сердце ухнуло вниз. Неужели ничего не вышло?! Неужели брат всё же уговорил его не давать мне вольную?

Понятное дело, Михаилу я нужна была именно как крепостная. Бесправная и беспомощная, с которой он мог делать всё, что ему вздумается. В то время как с вольной грамотой я по умолчанию становилась свободным человеком и могла уже на полных правах защищать свою честь. Разве ж ему такое понравится?

— Ну что, Ася, — произнес Григорий, тяжело откидываясь в кресле. — Я привык выполнять свои обещания. Бери свою вольную грамоту.

Он протянул мне документ с печатью и подписями.

Всё еще не веря, я взяла этот лист дрожащими руками. Пробежала глазами текст...

Внизу стояли две подписи — нашего управляющего и неизвестная мне фамилия. Наверное, это тот самый господин, за которым посылал барин. Значит, Михаил так и не поставил свою подпись, поэтому Григорию и пришлось вызывать еще кого-то. Видно, одного свидетеля для такого дела было мало.

Я еще раз прочитала свою вольную грамоту, и от радости у меня защипало в глазах.

— Сейчас это просто бумажка с моими пожеланиями, — сказал Григорий. — По-настоящему вольной ты станешь только после того, как этот документ зарегистрируют в Уездном суде. Но ты не волнуйся, здесь всё верно написано. С этим завтра проблем не будет.

— Я вижу, что всё верно, барин, — выдохнула я, прижимая грамоту к груди. — Я даже не знаю, как вас благодарить...

Неожиданно Григорий рассмеялся. Громко, искренне.

— Вот ведь языкастая какая! — сказал он, качая головой. — «Знает она!» Насмешила! Можно подумать, ты грамотная и знаешь, что здесь написано!

Мне вдруг стало так обидно, что я не удержалась.

— Конечно, знаю, барин, — выпалила я. — Я грамоту разумею. Я вообще сообразительная от рождения.

Григорий усмехнулся, хитро прищурившись.

— Ну-ка, сообразительная ты наша, прочти здесь хотя бы одно слово.

Я видела, как его это развеселило. Он явно приготовился к сцене, где я буду выкручиваться из этой непростой ситуации. Думал, что сейчас я начну мямлить, краснеть, признаваясь ему в том, что не умею читать.

И как бы мне не хотелось сейчас ему угодить, я не стала строить из себя шута горохового. Взяла и просто прочитала всю грамоту вслух. От первого слова до последнего...

Надо было видеть его лицо.

Григорий Горшаков уже не улыбался. Он смотрел на меня во все глаза, и в них было такое потрясение, будто перед ним стояла не крепостная девка, а привидение.

— Ты... — произнес он наконец, — ты что же, грамотная?!

— Грамотная, барин, — ответила я, пряча довольную улыбку. — Я ж говорила, что сообразительная.

Горшаков долго молчал, не отрываясь глядя то на документ в моих руках, то снова на меня. Он никак не мог прийти в себя. Я же стояла и чувствовала, как вольная грамота будто согревала меня своей законной силой. Ещё бы! Ведь этот листок бумаги превращал меня из раба в свободного человека...

— Завтра путь тебе предстоит неблизкий, — сказал Григорий, наконец-то оторвав от меня взгляд. — Поэтому я дам тебе вооруженного провожатого. Мало ли что... Сейчас в лесах много всякого сброда шатается, поговаривают, что участились грабежи и другие бесчинства...

Я опустила глаза, но про себя усмехнулась: я прекрасно поняла, кого он имел в виду, не зря же его братца прозвали кровавым барином. Поговаривали, что Михаил Горшаков, как и его предок Баташев, держал при себе лихих людей, которые выполняли за него всю грязную работу — запугивали неугодных помещиков, поджигали дома самым несговорчивым и наказывали крестьян. Именно поэтому у многих соседей Горшаковых, в том числе и у нашего барина Айхельдорфа, была надежная охрана из вооруженных мужиков.

Я промолчала, только крепче прижала вольную к груди. И обратила внимание на то, что Григорий смотрел на меня уже иначе — без прежней насмешки, с каким-то новым, непривычным для меня уважением...

Перевязка в этот раз прошла спокойнее. Конечно, я все еще волновалась, но вольная грамота лежала у меня за пазухой и грела сердце. И руки мои уже не дрожали так сильно, как в прошлый раз. К тому же Григорий всё время молчал, только изредка поглядывал на меня исподлобья, и в его взгляде я не видела больше ни издевки, ни насмешки.

На следующий день, как и обещал барин, он приставил ко мне провожатого —мужика Антипа из дворовых, огромного верзилу с широкими плечами и тяжелыми кулачищами. И мне стало намного спокойнее, когда я заметила, как под рубахой у него что-то оттопыривается. Обрез, понятное дело... Но когда я увидела вместо брички карету, то совсем растерялась.

Надо же, барин не пожалел для меня своего экипажа! Какая щедрость с его стороны. Теперь не придется глотать дорожную пыль и обливаться потом из-за полуденного солнца.

Глава 17

Он сделал ко мне шаг.

И в этот миг во мне будто что-то оборвалось. Страх ушел, осталась только холодная, лютая решимость.

Не раздумывая ни секунды, я рванула из-за пояса Антипа обрез. Тяжелый, холодный, с коротким, обрезанным стволом, и наставила дуло прямо на барина.

Антип охнул и отшатнулся, будто его ударили.

— Дура-девка, смотри, не пристрели кого! — вырвалось у него.

— Кто сунется, пулю в лоб получит! — отрезала я, сжимая рукоять так, что аж пальцы побелели.

Михаил замер. Его лицо перекосило от злости, но он не двинулся с места.

— Ты понимаешь, что творишь? — процедил он сквозь зубы. — Тебя за это на каторгу сошлют! Или повесят прямо здесь, в лесу, и никто даже искать не станет!

— А ты попробуй, — ответила я, хотя у самой сердце колотилось где-то в горле. Голос мой дрожал, но я старалась говорить твердо. — Я не боюсь тебя, барин. Лучше на каторгу, чем под тебя, ирод, ложиться!

Я сама не верила в то, что говорю. Внутри всё тряслось мелкой дрожью, ноги подкашивались, а перед глазами всё расплывалось от ужаса. Но я не показывала виду. Смотрела прямо в его налитые кровью глаза и не опускала дуло.

— Антип! — крикнула я, не оборачиваясь и запрыгивая обратно в карету — Закрой за мной дверь!

Мужик, бледный как полотно, шагнул и с грохотом захлопнул дверцу.

— Василий! — скомандовала я кучеру. — Трогай!

Кнут щелкнул, лошади рванули с места. Карету тряхнуло так, что я едва не выронила обрез. Но я его удержала, вцепившись в приклад мертвой хваткой.

Я обернулась и посмотрела в заднее окошко.

Михаил Горшаков стоял на дороге в облаке пыли и смотрел мне вслед. В его глазах полыхала такая злоба, что у меня мороз побежал по коже. Но мне показалось, что я увидела там кое-что и другое — растерянность, беспомощность и... кажется, даже уважение. Или мне это просто показалось?

Карета тем временем набирала ход, мужские фигуры становились всё меньше и меньше, и скоро они скрылись за поворотом.

Я выдохнула, перевела дух и опустила обрез на колени...

Руки у меня тряслись как у пропойцы. Я смотрела на свои побелевшие пальцы и не верила, что только что наставляла обрез на самого кровавого барина!

— Господи, — прошептала я. — Что же я наделала...

Но вольная грамота по-прежнему лежала у меня за пазухой, грея грудь. И я знала — теперь меня ничто не остановит. Ни угрозы, ни страх, ни сам дьявол в человечьем обличии.

При въезде в город я тряслась как осиновый лист. Мысли лезли в голову одна страшнее другой. А вдруг кучер везет меня не в суд, а прямиком в полицейский участок? Вдруг Михаил Горшаков уже подкупил всех, кого надо, и меня сейчас схватят?!

Я держалась рукой за грудь, как бы защищая свою вольную, и молилась...

Но Василий, наш кучер, слава богу, не стал брать грех на душу. Он подвез меня прямо к Уездному суду, как ему и было велено Григорием Горшаковым.

Я вылезла из кареты, перекрестилась на церковный купол, что виднелся неподалеку, и вошла в здание суда.

Внутри я уже знала, куда мне надо. Григорий мне всё подробно объяснил. Но я всё равно боялась. Мало ли что... Вдруг какой-нибудь конторской крысе вздумается строить из себя большого начальника? Вдруг посмотрят здесь на меня, на мою крестьянскую одежку, и завернут с моей вольной обратно? Скажут, что не положено...

Я так этого боялась, что у меня сердце сжималось от страха.

Но в канцелярии всё произошло в точности так, как и говорил Григорий. Секретарь, пожилой дядька в очках, взял мою грамоту, прочитал, кивнул и записал мои данные в большую книгу. Никаких тебе вопросов, никаких придирок, всё чин по чину.

У меня прямо гора с плеч свалилась. И я уже собралась уходить, как услышала за спиной разговор двух мужиков. Они стояли в очереди и толковали о своем.

— Слышь, Пахом, а сколько ваш барин за вольную с тебя запросил?

— Да сто пятьдесят целковых! Ты ж знаешь, даром никто не отпустит...

Я обмерла. Сто пятьдесят рублей! А мне Григорий дал вольную просто так, задарма. Точнее, в знак благодарности. Но только теперь я поняла, какой это был щедрый подарок.

Наконец меня отослали к последнему клерку, чтобы поставить на вольной печать. Тот поднял на меня глаза, оглядел с ног до головы и многозначительно ухмыльнулся. Не произнес ни слова, но я его и так поняла.

Крепостная девка в это время могла получить вольную только одним известным способом... Вот он и подумал, что я барину своему любовницей была.

Меня аж передернуло от отвращения, но я промолчала. Пусть думает что хочет, лишь бы печать поставил!

Когда я вышла из суда, то не поверила своим глазам.

Карета стояла на том же самом месте. А я честно говоря думала, что Василий сразу же уедет, как только меня высадит. А он, оказывается, меня ждал.

— Василий, — спросила я, подходя, — а ты пошто не уехал-то? Я же обрез в карете оставила... Мог бы и в полицию его свезти.

Глава 18

Он смотрел на меня, и в его взгляде я не увидела ни капли унизительной для меня жалости. Там было что-то другое... понимание. И участие, такое теплое, живое, отчего у меня комок в горле встал.

— Не бойся, — тихо произнес Григорий. — Больше он тебя не тронет. Я обещаю. Ни пальцем, ни словом. Слышишь?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В груди разлилось такое облегчение, что захотелось плакать. Но я сдержалась. Только шмыгнула носом и отвела взгляд.

— Ступай, — сказал Григорий. — Отдыхай. Ты сегодня много сделала.

Я поклонилась и вышла. Но как только оказалась в коридоре, то сразу же прислонилась спиной к стене и прикрыла глаза.

Господи, неужели всё позади?

Но внутренний голос мне подсказывал, что это только начало. Ведь теперь мне придется жить с кровавым барином под одной крышей...

На следующий день я проснулась от того, что в комнату влетела раскрасневшаяся Марфа.

— Аська, вставай скорее! — зашептала она, сверкая глазами. — Евдокия Петровна, матушка наших баринов пожаловала! Приехала внука крестить.

Я села на лавке, протирая глаза. Надо же, ни свет ни заря прикатила!

Не успела я толком привести себя в порядок, как мальчонка в люльке заворочался, закряхтел. И я только взяла барчука на руки, как дверь в детскую отворилась, и в комнату вошла пожилая женщина. Высокая, статная, в дорогом темном платье.

Сразу видно, что в молодости она была очень хороша собой — тонкие черты лица, темно-каштановые с сединой волосы, убранные в строгую прическу. Но лицо у неё казалось... каким-то простым, человечным, что ли. Не было в нём той надменной холодности, что я так часто видела у здешних господ. Да и платье на ней выглядело неброским, но со вкусом, без лишней вычурности.

Я тут же встала и поклонилась:

— Здравствуйте, матушка...

Она подошла к люльке, заглянула внутрь, и на её лице появилась счастливая улыбка.

— Ах ты, мой маленький, — прошептала она, дотрагиваясь до барчуковой щечки кончиками пальцев. — Как же ты на папеньку-то похож...

Потом она повернулась к Матрене и заговорила с ней не свысока, не по-барски, а просто, как с равной.

— Ну как он, кормилица? Сосет хорошо, хватает ли ему молока? С охотой кушает или его ублажать надо?

Матрена, смущенная таким вниманием, залепетала, что мол слава богу, кушает хорошо, но поначалу тужился, а теперь привык...

Я прислушивалась к речи барыни и диву давалась. Ведь говорила она совсем не как графиня, а просто, по-мещански, даже с деревенскими оборотами.

Но я быстро поняла, в чем тут дело. Горшаковы ведь не так давно графами стали, а до этого были помещиками да купцами. Вот и не набралась ещё их матушка аристократического лоска.

И еще я заметила, как она на меня смотрит: не мельком, не мимоходом, а вроде бы присматривается ко мне, изучает...

— Милая, — спросила она вдруг меня, — а что это ты одета как дворовая девка? Мне сказали, что ты из вольных.

— Дык матушка... — Я почему сразу же смутилась. — Я ж вольную грамоту только вчера получила! Благодарствую Григорию Акимычу, сыну вашему. А одеться мне покамест не во что...

Евдокия Петровна кивнула, ничего больше не сказав, но взгляд у неё стал задумчивым.

Не успела она уйти, как вскоре за мной послали Марфу, велели мне в кабинет барина подойти. А там меня Григорий сразу окинул придирчивым взглядом.

— Права матушка, — сказал он. — Негоже тебе в таком наряде в церковь на крещение ехать.

Я опешила.

— Мне? На крещение?! — переспросила я. — Зачем это, барин?

— Как-никак ты моего сына от смерти спасла, — ответил он. — Ты ему как вторая мать теперь.

Я опустила глаза, растроганная такими словами. А он продолжал:

— А вот в крестные я решил брата взять... — Григорий поморщился, будто лимон разжевал. — Маменька настояла. Я бы и близко его к церкви не подпустил, да что поделаешь...

Я про себя удивилась. Неужели Евдокия Петровна не знает, что её старший сын — настоящий монстр? Вообще-то, по всем канонам, такой грешник не может быть крестным отцом. Но мать есть мать. Для неё её сыновья наверняка самые лучшие, какие бы они ни были.

Я промолчала, только кивнула...

На следующий день с утра пораньше Григорий выделил мне карету. Со мной поехала Марфа, она в таких делах знала толк, ещё в девках при матушке Горшаковой в прислуге состояла.

В городе мы закупились знатно. Горшаков дал мне столько денег, что хватило аж на три приличных платья. Я такого богатства отродясь не видывала! Конечно, выбирала всё Марфа, а я только соглашалась, так как мало что смыслила в дамских нарядах 19 века.

Вернулись мы только к вечеру. Я разложила обновки, залюбовалась... Платья были неброские, но из хорошей ткани, с кружевами. И мне они очень шли.

В приподнятом настроении я пошла к Григорию. Во-первых, пришло время перевязки, а во-вторых, надо было спросить, в чем мне ехать в церковь?