Судьбу не изменить кем бы ты ни была.

Пролог .

«Судьбу не изменить. Кем бы ты ни была.»
Пролог

Анна Ветрова шла по коридору истфака так, будто этот коридор принадлежал ей по праву рождения — как минимум по праву голоса. Не потому что она была самой умной. Нет, умных здесь хватало, они молчали и складывали знания в аккуратные стопочки, как конспекты в разноцветных папках. Анна же складывать не умела. Она умела другое: говорить так, чтобы у людей вытягивались лица. Чтобы преподаватель на секунду замирал с мелом у доски. Чтобы подруга делала большие глаза и шептала: «Тише, тебя же услышат». И чтобы Анна в ответ только фыркала, подбирая на ходу рюкзак повыше на плечо.
Она была спортивная — не по моде, а по привычке. Тело, привыкшее к движению, к быстрым поворотам, к тому, что если тебе надо, ты встанешь и сделаешь. Джинсы, кеды, короткая куртка, под которой белела майка, — одежда не для фотографий, а для жизни. Волосы… волосы были её маленькой войной с миром: стрижка на грани «почему тебя так подстригли?» и «да это же круто!». Прядь слева — с розовым пером, прядь справа — с холодной голубизной, будто кто-то нечаянно пролил на неё кусочек неба. И татуировка на предплечье — тонкая линия, обрамляющая маленькую стрелу компаса. Анна называла это «чтобы не потеряться», хотя в жизни она терялась редко. В жизни терялись чаще те, кто пытался её остановить.
Сейчас она, правда, чуть-чуть потерялась — ровно на три секунды. Остановилась перед расписанием, глянула на табличку, повела плечом, будто сбрасывая чужую руку. И машинально потянулась к волосам — крутнула пальцами короткий локон у виска… и вместо привычного пружинистого завитка почувствовала только мягкую пустоту: там было слишком коротко, чтобы нормально накрутить. Она раздражённо щёлкнула пальцами, словно локон её предал.
— Эй, Ветрова! — голос сзади. — Ты опять на войну?
Анна оглянулась. Тая и Лиза шли к ней, обе в одинаково вдохновлённом состоянии, будто только что вылезли из мира, где всё возможно, и по дороге не успели отряхнуть блёстки.
Тая была из тех, кто умел улыбаться глазами. У неё всё время блестели зрачки — то ли от вечного кофе, то ли от вечной надежды, что жизнь должна быть красивее, чем она есть. Лиза — наоборот, умела улыбаться губами: широко, уверенно, словно миру надо объяснить, что она его не боится. Они обе выглядели так, будто каждый день у них начинается с «а вдруг сегодня случится чудо».
Анна чудес не любила.
— Я не на войну, — сказала она и вытянула руку, тыкнув пальцем в расписание, — я в ад. История средних веков. У меня там преподаватель, который считает, что если женщина не сгорела на костре — значит, она недостаточно верила.
— Это ты про Жанну? — Лиза тут же оживилась, будто её дернули за ниточку. — Боже, я обожаю Жанну! Представляешь, попасть туда… быть рядом… во-от так держать меч… и все такие: «О, святая дева!»…
Анна подняла брови.
— Представляю. Особенно вот это: «в лесу ночевать, попу листиком вытирать, а вокруг куча мужиков». Романтика века. Ванильная.
Тая прыснула, но тут же прикрыла рот ладонью, словно смех мог случайно оскорбить какую-нибудь святыню.
— Анна, ну ты как всегда… — протянула она. — Это же… другое время. Там всё… иначе.
— Там всё грязнее, — отрезала Анна. — И пахнет хуже.
Лиза не сдавалась. Она шла рядом, подпрыгивая мыслями, как мячик.
— А если бы ты попала, ты бы… ну… точно бы сделала всё правильно. Ты бы… — Лиза задумалась, подбирая красивое слово. — Ты бы оптимизировала!
— Спасибо, — Анна картинно поклонилась, — я оптимизировала бы костёр. Сделала бы его компактнее и экологичнее.
Тая толкнула её локтем.
— Слушай… — осторожно начала она, — мы сегодня вечером собираемся… ну… в «Хроники Эльдарии». Пойдёшь?
Анна остановилась так резко, что Лиза едва не врезалась ей в спину.
— В что?
— В «Хроники Эльдарии»! — Тая оживилась. — Там мастера новые! Мы будем играть! Я — эльфийка-целительница, Лиза — драконья принцесса…
— Драконья принцесса, — Анна повторила так, будто пробовала на вкус слово «маргарин». — У тебя будет хвост? Или ты будешь принцессой без хвоста, потому что бюджет?
Лиза фыркнула.
— Ветрова, у тебя на всё один сарказм. Это ролёвка! Это весело! Представь: ты — сильная воительница, тебя похищает принц, потом появляется эльф, потом дракон…
Анна подняла ладонь, останавливая поток принцев и драконов, как гаишник останавливает фуру.
— Девочки. Я люблю вас. Честно. Но если вы ещё раз скажете «попасть в прошлое и выйти замуж за эльфа», я… — она сделала паузу, будто выбирала между «убью» и «припудрю», — я начну верить в инквизицию. И пойду сжигать ваши костюмы.
Тая рассмеялась.
— Ты просто боишься признать, что тебе тоже интересно.
— Мне интересно, — признала Анна без стыда. — Но мне интересно другое: почему люди так любят сказки о прошлом. Почему им кажется, что там всё было про высокое, благородное и красивое. А не про холод, голод и то, что у тебя на шее вши заводятся быстрее, чем у тебя появляется мысль.
Лиза закатила глаза.
— Ты убиваешь романтику.
— Романтика сама себя убивает, — отрезала Анна и снова потянулась к волосам, крутнула воздух, разозлилась на отсутствие нормального локона и сунула руки в карманы. — Я просто фиксирую факт смерти.
Они дошли до аудитории. В коридоре пахло мокрыми куртками, старыми книгами и чем-то неопределённым — то ли пылью, то ли человеческой усталостью. Истфак всегда пах так, будто здесь веками хранили споры. Шум голосов, стук каблуков, страницы, шелестящие как сухие листья.
Анна зашла первой и заняла место не где-нибудь, а так, чтобы её было видно. Не потому что ей хотелось славы. Потому что если уж спорить — то не из-под парты.
Лекция началась ровно в девять. Декан — профессор Громов — вошёл, как входит человек, который знает, что его боятся. Высокий, седой, с лицом, на котором усталость сидела так же уверенно, как очки на носу. Он держал в руках толстую папку и книгу — старую, с потрёпанным корешком, будто пережившую революцию.
Анна сразу почувствовала, как под кожей шевельнулся азарт. Она любила спорить не с теми, кто кричит, а с теми, кто говорит тихо. Потому что тихие обычно уверены.
— Сегодня, — сказал Громов, не тратя ни секунды на приветствия, — мы говорим о личности в истории.
Анна усмехнулась.
— О, — прошептала она Тае, — сейчас будет: «личность — ничто, эпоха — всё». Ставлю на то, что через пять минут он произнесёт слово «неизбежность».
Тая фыркнула в ладонь.
Громов продолжал:
— Вы напишете эссе. Выберите фигуру, чья судьба стала символом эпохи. И объясните: что в этой судьбе — личный выбор, а что — давление времени.
Кто-то в аудитории зашуршал ручками. Кто-то уже поднимал глаза к потолку, как будто там написан ответ.
Анна подняла руку.
Громов взглянул на неё — и в его взгляде мелькнуло узнавание. Анну он знал. Её невозможно было не знать.
— Анна Ветрова, — сказал он спокойно, будто произносил диагноз.
— Профессор, — Анна улыбнулась слишком широко, — а можно уточнить: мы должны писать про реальных людей или про тех, кого реальными сделали учебники?
В аудитории кто-то тихо ахнул. Кто-то хихикнул.
Громов не улыбнулся.
— Про реальных.
— Тогда у меня проблема, — Анна развела руками, показывая пустоту. — Потому что половина «реальных» — это мифы. Удобные легенды. Их лепили как надо власти. Церкви. Победителям. И мы такие — о, какая святыня, нельзя трогать.
— Вас кто-то просит не трогать? — сухо спросил Громов.
Анна кивнула на книжку в его руках.
— Вот. Она. Мне кажется, она сейчас сама с вами спорит.
Тая тихо застонала, Лиза закусила губу, пытаясь не засмеяться.
Громов положил книгу на стол.
— Ветрова, вы в университете не для того, чтобы острить.
— А я думала, я здесь, чтобы думать, — мгновенно ответила Анна. — Но если вам комфортнее, я могу думать молча.
— Думайте, — сказал он. — И пишите. Например, о Жанне д’Арк.
Анна подняла брови так высоко, будто пыталась ими достать потолок.
— О, нет. Только не Жанна.
— Почему? — Громов чуть наклонил голову.
— Потому что это идеальная жертва для красивого рассказа, — Анна подалась вперёд, локти на парту, ладони разжались, пальцы живо рисовали воздух. — Девочка, голоса, вера, меч, костёр. Потрясающе. Плакать удобно. Но если смотреть честно… она бы могла уйти. Могла спрятаться. Могла не лезть.
— Могла, — согласился Громов неожиданно мягко. — И вы бы ушли?
Анна фыркнула.
— Конечно. Я бы развернулась и ушла. Я бы не стала гореть за чьи-то идеи.
— За чьи-то? — уточнил он.
Анна пожала плечами, как будто вопрос был смешной.
— За веру, за народ, за короля, за знамёна… За что там люди любят умирать. Я не понимаю этой романтики смерти. Простите. Мне не близко.
По аудитории прокатилась волна шёпота. Кто-то явно записывал не лекцию, а этот разговор.
Громов смотрел на Анну долго.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда пишите о Марии Антуанетте.
Анна чуть улыбнулась — теперь уже с удовольствием.
— О! Вот это ближе. Там хотя бы всё честно. Там блестит, звенит, тратится и рушится.
— И вы бы спаслись? — спросил Громов тем же спокойным тоном.
Анна кивнула, даже не задумываясь.
— Да.
— Как?
— Я бы не довела страну до того, чтобы меня захотели убить.
— Это вы так думаете, — сказал Громов и вдруг сделал паузу, словно в аудитории стало слишком тихо. — А если бы вы оказались на месте этих женщин… вы бы изменили судьбу?
Анна усмехнулась, потянулась к локону — и снова нашла лишь короткую прядь, которая не крутилась, как ей хотелось. Она раздражённо щёлкнула пальцами и ответила:
— Если бы это было возможно, я бы сделала. Но я не верю в попаданство, профессор. Не волнуйтесь. Я не из тех, кто мечтает проснуться принцессой у дракона.
Сзади Лиза тихо прошептала: «Зря…»
Анна продолжала, уже разогнавшись:
— И вообще… история — это то, что уже случилось. Мы можем спорить до потери голоса, но это не изменит фактов.
Громов поднял бровь.
— Забавно, — сказал он. — Вы только что сами себе возразили.
Анна моргнула.
— В смысле?
— Вы говорите, что история — набор выдумок, и тут же называете факты. Вы уверены, что умеете отличать одно от другого?
Анна почувствовала, как внутри поднимается раздражение — знакомое, горячее, как кофе, который обжёг язык.
— Я уверена, что люди не обязаны умирать красиво, чтобы вы потом писали об этом эссе, — резко ответила она. — И я уверена, что судьба — это оправдание. Удобное слово для тех, кто не хочет бороться.
Громов не повысил голоса.
— Судьба, Анна Ветрова, — сказал он, — это не оправдание. Это границы эпохи. Это то, что сильнее вашей гордости. И истории вы не измените. Как бы вам ни хотелось.
Анна улыбнулась — хищно, дерзко.
— А я бы попробовала.
Громов взглянул на неё так, будто видел не девочку с розово-голубыми прядями, а человека на краю пропасти.
— Попробуйте, — сказал он тихо.
Эта фраза почему-то прозвучала не как вызов. Как будто он знал что-то, чего не знала она.
Анна резко встала. Партa скрипнула. В аудитории кто-то вздохнул.
— Я попробую, — повторила она громко, уже не профессору, а самому воздуху. — Но точно не так, как вы все думаете.
Она схватила рюкзак, бросила через плечо, поправила ремень, не глядя на подруг. Лиза шептала что-то вроде «Анна, ну хватит», Тая тянулась рукой, будто хотела остановить, но не решалась.
Анна вышла в коридор, где было прохладнее. Сердце стучало так, будто она только что пробежала стадион. Она шла быстро, почти бегом, чтобы не дать себе остыть, не дать сомнениям просочиться внутрь.
Лестница вниз — широкая, деревянные ступени со стёртыми краями. На стенах — портреты людей, которые давно умерли и смотрели на живых так, будто им всё равно.
Анна сделала шаг.
И вдруг её нога подвернулась — не драматично, не красиво, не как в кино. Просто — скользко, нелепо, мгновенно. Как будто сама лестница сказала: «Хочешь спорить? Пожалуйста.»
Анна успела подумать: «Да ну…»
И мир перевернулся.
Рюкзак ударил по спине, воздух вышибло из груди, ладонь скользнула по перилам и сорвалась. Ступени мелькали под глазами, как страницы книги, которую листают слишком быстро. Удар плечом. Удар затылком.
Она попыталась вдохнуть — и вместо вдоха услышала только глухой шум, будто кто-то закрыл дверь в её голову.
Темнота накрыла её мягко, почти заботливо.
И в этой темноте, прежде чем исчезнуть окончательно, Анна успела подумать — с тем же привычным сарказмом, даже умирая или падая в сон:
«Ну отлично. Вот и доигралась, Ветрова. Сейчас проснусь… и окажусь в каком-нибудь…»
Мысль не закончилась.
Потому что сознание выключилось — как свет в аудитории после лекции.
И где-то далеко, в другом времени, уже ждали чужие руки, чужая одежда, чужая грязь и чужая судьба.