Suffocation

Глава 1. Школа.

«Me and my madness» — Heavenly

— Твою мать, — выдыхает Мики, глядя на обшарпанные ворота школы.

Она стоит у входа уже целую минуту, переминаясь с ноги на ногу. Рюкзак давит на плечо тяжестью, хотя внутри почти ничего нет — только пара тетрадей и пенал. Форма сидит на ней так, как будто была куплена в спешке на размер меньше. Белая рубашка просвечивает под утренним солнцем, юбка кажется слишком короткой, но Мики плевать. Она поправляет прядь волос, выбившуюся из небрежного низкого хвоста, и чувствует, как к горлу подкатывает ком.

В прошлой школе форма была другой. Дорогой. С вышивкой и шёлковым платком, который полагалось носить в левом кармане пиджака. Там пахло деревом и цветами, которые каждое утро поливали в холле. Здесь пахнет сыростью, дешёвой краской и чем-то ещё — то ли прокисшим рисом, то ли чьей-то мочой.

Мать сказала: «Это временно». Отец вообще ничего не сказал. Он только смотрел, как она собирает вещи, и молчал так тяжело, что воздух в комнате стал вязким, как патока. Мики тогда стиснула зубы и не проронила ни звука. Она не собиралась извиняться за того парня. Не собиралась жалеть, что подожгла его драгоценные волосы, которыми он так любил хвастаться, проводя рукой по жирным прядям и подмигивая каждой девушке в коридоре.

Он заслужил. Может, и не такой жестокой расправы, но Мики никогда не умела останавливаться вовремя. Запах горелых волос до сих пор стоит в носу, если закрыть глаза и вспомнить тот день.

Она не вспоминает. Она шагает вперёд, мимо ржавых ворот, мимо клумбы с засохшими хризантемами, мимо трещины на асфальте, которая тянется от входа до самого здания, как шрам.

Школа встречает её гулом. Внутри коридоры узкие, лампы под потолком мигают через раз, и кто-то разрисовал стену баллончиком. Мики читает надпись и кривит губы. «Выпуск 97-го — лучшие». Кто-то приписал снизу маркером: «Пидорасы».

Она не знает, смеяться ей или развернуться и уйти.

Но уйти некуда.

— Ты новенькая?

Голос звенит сбоку. Мики оборачивается и видит девушку с круглым лицом и короткими тёмными волосами, собранными в два хвостика. У той большие глаза, которые смотрят прямо и без стеснения, как у щенка, который не понимает, что его могут пнуть.

— Мики Сайто, — говорит Мики, потому что представляться всё равно надо, и плевать, как её здесь встретят. — Перевели из Токийской академии.

— Ого, — тянет девушка. — А я Юмико. Юмико Танака. Ты, наверное, думаешь, что мы тут все дикари, да? Ну, в принципе, да. Но ничего, привыкнешь.

— Уже привыкаю. — Мики усмехается. Невесело, скорее устало.

Юмико улыбается. У неё ямочка на левой щеке и немного кривые зубы, но улыбка тёплая, и Мики вдруг становится чуть легче. Только чуть. Как будто кто-то открыл окно в душной комнате.

— Пойдём, покажу класс, — говорит Юмико и тянет её за рукав. — Мы в 3С. У нас клёвая училка по литературе, но математичка — зверь. Один раз парня довела до слёз, представляешь?

— Звучит как дом родной, — бормочет Мики.

Они идут по коридору, и Мики считает трещины на плитке. Пятнадцать. Шестнадцать. На семнадцатой она замечает пятно, похожее на засохшую кровь, но решает, что это, наверное, краска.

Они сворачивают к лестнице. Юмико что-то рассказывает про расписание, про столовую, где кормят отвратительным карри, но зато дают добавку, и про учителя физкультуры, который тот ещё гнида. Мики кивает в такт словам, но не слушает. Она думает о том, как будет сидеть за партой и делать вид, что ей здесь не страшно.

Ей страшно. Она ненавидит это признавать, но внутри всё сжимается в тугой узел, когда она представляет, как заходит в класс. Новые лица. Новые взгляды. Кто-то уже знает, за что её выгнали. Слухи всегда обгоняют человека, особенно такие — сочные, с дымком.

— ...а этот, — продолжает Юмико, — тот ещё козёл, но если не лезть к нему, то он и не трогает. В смысле, почти не трогает. Иногда подкалывает, но это у него с каждым. Даже с учителями. Однажды на химии сказал...

— Танака.

Голос за спиной звучит так неожиданно, что Мики вздрагивает всем телом. Она резко оборачивается и почти утыкается носом в чужую грудь.

Рэй Саэки стоит в двух шагах, засунув одну руку в карман брюк, другой — лениво поправляя чёрный пиджак, который даже не застёгнут. Его форма идеально мятая, рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу, галстук болтается где-то на уровне солнечного сплетения. Волосы чёрные, растрёпанные, и одна прядь падает на лоб, почти закрывая глаз. Почти.

Золотисто-карие глаза смотрят на неё с прищуром, и Мики видит в них что-то знакомое. Что-то, от чего внутренности сворачиваются в узел покрепче.

Он ухмыляется.

— Саэки, — выдыхает она, и её голос звучит ровнее, чем она чувствует.

— Сайто, — отвечает он, намеренно растягивая гласные. — Ждал тебя ещё неделю назад. Задержалась?

Она не отвечает. Она смотрит на его руку, которая лежит у неё на плече. Он поставил её туда, пока она не видела, и Мики понятия не имеет, когда это произошло. Пальцы длинные, сильные, но не сжимают — просто лежат, как кошка, которая ещё не решила, выпускать когти или нет.

Глава 2. Горилла.

«Rosewater» — Sophie Woodhouse

Звонок на первый урок звучит как похоронный марш.

Мики сидит за третьей партой у окна и смотрит, как класс постепенно заполняется людьми. Они заходят по одному, по двое, громко переговариваются, смеются, хлопают друг друга по спинам. Кто-то пробегает мимо, задевая её парту плечом, и даже не извиняется. Кто-то, наоборот, окидывает её долгим взглядом — от красных волос до поношенных кед — и отводит глаза, когда она смотрит в ответ.

Юмико сидит рядом и что-то быстро пишет в тетради, покусывая колпачок ручки. Она уже успела рассказать Мики про половину класса, но Мики не запомнила имён. Все они сливаются в одно серое пятно, как стены этого коридора. И только один человек в комнате не сливается.

Рэй сидит на последней парте у окна — в двух рядах от неё, достаточно далеко, чтобы не чувствовать его дыхание, и достаточно близко, чтобы видеть каждое движение. Он откинулся на спинку стула так, что две ножки оторвались от пола, и теперь он раскачивается вперёд-назад с видом человека, которому абсолютно плевать, упадёт он или нет. Голова запрокинута, волосы рассыпались по спинке, глаза смотрят в потолок. На его лице застыло выражение скуки — той особенной, хищной скуки, когда человек готов разорвать кого-нибудь просто ради развлечения.

Он даже не смотрит на Мики.

И это, почему-то, бесит больше, чем если бы он пялился.

— Сейчас Горилла придёт, — шепчет Юмико, наклоняясь к её уху. — Ты только не пугайся, он страшный только с виду. На самом деле он норм.

— Горилла?

— Классный руководитель. Ишида-сенсей. Его так прозвали за... ну, внешность. И за то, что он однажды сломал дверь кулаком.

Мики смотрит на неё с выражением «ты издеваешься?», но Юмико серьёзна.

Дверь в класс открывается с грохотом, и Мики понимает, что прозвище было не преувеличением.

Ишида-сенсей — это гора мяса в дешёвом костюме. Плечи шире дверного проёма, шея как у борца сумо, бритую голову пересекает старый шрам, который тянется от виска до затылка, как трещина на асфальте. Он тяжело топает к учительскому столу, и под его шагами, кажется, дрожит пол. Лицо у него грубое, с тяжёлой челюстью и маленькими глазами, которые смотрят из-под нависших бровей с такой силой, что хочется вжаться в стул.

— Тихо, — говорит он, и голос у него низкий, рокочущий, как у медведя перед спячкой.

Класс замолкает мгновенно. Рэй перестаёт качаться. Не потому, что испугался — Мики видит его лицо, и на нём нет ни капли страха, — а потому, что ему, видимо, стало интересно.

Горилла — Мики уже мысленно называет его так — окидывает класс тяжёлым взглядом, останавливается на Мики и кивает.

— Сайто. Выходи к доске.

Мики встаёт. Она чувствует на себе взгляды — десятки глаз, которые изучают её, оценивают, примеряют на себя. Она идёт к доске ровным шагом, не опуская головы, не сутулясь

Она останавливается у доски, поворачивается лицом к классу и ждёт.

— Представься, — говорит Горилла, и в его голосе нет ни злости, ни дружелюбия. Просто факт. Делай, что сказано.

Мики смотрит на класс. Тридцать пар глаз. Тридцать чужих жизней, которым нет до неё дела, но которым почему-то надо, чтобы она сейчас открыла рот и что-то сказала.

— Мики Сайто, — говорит она громко, чётко, с вызовом. — Прибыла из Токийской академии. Люблю тишину. Ненавижу, когда лезут в душу. Всё.

Она замолкает и пробегается взглядом по лицам.

Первая парта, слева. Девушка с жидкими волосами мышиного цвета, которая смотрит на Мики с таким выражением, будто та — говно на её новеньких туфлях. У неё острый нос и тонкие губы, поджатые в брезгливой усмешке. Мики мысленно ставит на ней клеймо «стерва» и двигается дальше.

Вторая парта, справа. Парень с прыщавым лицом и масляными волосами, зачёсанными набок. Он смотрит на неё с откровенным интересом, облизывает губы, и Мики едва сдерживается, чтобы не скривиться. Мики запоминает его лицо, чтобы держаться подальше.

Третья парта, центр. Девушка с короткой стрижкой и глубокими кругами под глазами. Она не смотрит на Мики. Она смотрит в свою парту, в одну точку, и её пальцы мелко дрожат на коленях. Мики испытывает что-то похожее на жалость, но сразу же давит это чувство. Жалость — роскошь, которую она не может себе позволить.

Взгляд скользит дальше. Ещё несколько лиц — обычных, ничем не примечательных. Те, кто будут просто учиться и делать вид, что их это всё не касается. Те, кто попытаются подружиться, потому что Мики выглядит опасно, а опасных в этой школе уважают. Те, кто будут шептаться за спиной.

И наконец — последняя парта, окно.

Рэй так и сидит, запрокинув голову. Он не смотрит на неё. Он смотрит в потолок, где медленно вращаются лопасти вентилятора, и на его лице — маска вселенской скуки. Его стул продолжает раскачиваться вперёд-назад, вперёд-назад, и Мики почему-то считает эти движения. Раз. Два. Три.

Он единственный, кто не повернул голову, когда она начала говорить. Единственный, кому плевать.

В классе поднимается рука. Та самая Акико, с острым носом.

Глава 3. Староста.

«CREEP U» — Black Dresses

Звонок на большой перемене прозвенел, но никто не вышел. Потому что Горилла стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел так, будто хотел сказать: «Попробуйте только дёрнуться». Никто не дёрнулся.

Мики уже собирала рюкзак, когда услышала его голос.

— Сидеть. Новый учебный год. Выбираем старосту.

Она замерла с лямкой в руке и медленно опустилась обратно на стул. Юмико рядом вздохнула с таким видом, будто её заставили съесть что-то несвежее.

— Есть желающие? — Горилла окинул класс тяжёлым взглядом.

Рука Акико взметнулась вверх быстрее, чем Мики успела моргнуть. Девушка с острым носом сидела на первой парте, выпрямив спину, с победной улыбкой на тонких губах. Она смотрела на Гориллу, но Мики видела, как её глаза стрельнули в сторону класса — проверить, не нашёлся ли смельчак, который посмеет бросить ей вызов.

Горилла вздохнул. Это был тяжёлый, глубокий вздох человека, который видел это уже сто раз и которого тошнило от одного вида поднятой руки Акико.

— Ещё есть желающие? — спросил он без всякой надежды в голосе.

Мики опустила глаза в парту. Ей было плевать. Правда плевать. Пусть Акико будет старостой. Пусть командует, строит из себя королеву, собирает сплетни и доносит учителям. Какая разница? Мики здесь на год, может, на меньше. Она не собиралась ввязываться в школьную политику, не собиралась доказывать что-то этим людям, не собиралась...

Акико захихикала.

Тихо. Сладко. С привкусом превосходства.

Мики почувствовала, как что-то внутри неё щёлкнуло. Как шестерёнка, которая соскочила с зубцов. Она не думала. Она вообще не успела подумать. Её рука поднялась в воздух сама собой, как будто кто-то дёрнул за невидимую нитку.

— Я.

Голос прозвучал громче, чем она ожидала. Жёстче. И когда Мики поняла, что натворила, было уже поздно.

Горилла выдохнул. Впервые за всё время он выдохнул так, будто гора с плеч упала. Его глаза под нависшими бровями остановились на Мики с выражением, которое трудно было назвать благодарностью, но что-то очень близкое к этому.

— Сайто, — кивнул он. — Выходи к доске.

Класс вылупился на Мики. Тридцать пар глаз — удивлённых, насмешливых, недоверчивых, восхищённых. Кто-то присвистнул. Кто-то шепнул: «Ого, новенькая решила поиграть в героя». Акико повернула голову так медленно, будто у неё шея была на шарнирах, и посмотрела на Мики взглядом, который мог заморозить кипяток.

Юмико рядом дёрнулась как ужаленная.

— Ты чего!? — зашипела она в ухо Мики, хватая её за рукав. — Ты с ума сошла? Она же тебя сожрёт!

Мики пожала плечами.

— Плевать.

Она встала и пошла к доске. Плечи расправлены, подбородок поднят. Она не знала, зачем это сделала. Она вообще не хотела быть старостой. Ей не нужны были обязанности, не нужна была ответственность, не нужны были лишние проблемы. Но это хихиканье. Это мерзкое, самодовольное, наглое хихиканье.

Оно вывело её из себя сильнее, чем любая записка Рэя.

У доски уже стояла Акико. Она смотрела на Мики сверху вниз, хотя они были почти одного роста. Её глаза сузились, губы скривились в улыбке, которая должна была изображать дружелюбие, но выглядела как оскал.

— Сайто-сан, — сказала она сладко. — Какая инициатива. Ты ведь только сегодня пришла. Ты уверена, что справишься?

— Уверена, — ответила Мики, не глядя на неё.

Горилла встал между ними.

— Так. Правила простые. Каждая представляет, что может дать классу. Потом голосуем. Начали.

Акико повернулась к классу, поправила воротник формы и заговорила. Её голос был отрепетированным, гладким, как политическая речь.

— Я Акико Мори, и я буду старостой в четвёртый раз. Я знаю всех в классе, знаю учителей, знаю, как решать проблемы с администрацией. Я буду собирать домашние задания, следить за порядком, помогать с документами и организовывать классные часы. Вы можете положиться на меня.

Она говорила ещё минуту, перечисляя базовые обязанности — то, что умеет делать любой дурак. Мики слушала вполуха. Она смотрела на класс. На лица. На то, как некоторые кивают в такт её словам, как зевают другие, как Акико улыбается, как будто уже выиграла.

Потом Акико закончила, отступила на шаг и посмотрела на Мики с выражением «ну-ка, попробуй».

Горилла кивнул Мики.

— Сайто, твоя очередь.

Мики шагнула вперёд. И замерла.

В голове было пусто. Абсолютно пусто. Ни одной мысли, ни одного слова, ни одной идеи. Она стояла перед тридцатью людьми, которые смотрели на неё с ожиданием, и чувствовала, как её лицо начинает гореть. Она мысленно выругала саму себя. На черта она полезла? Зачем? Чтобы доказать что-то этой выдре с острым носом? Чтобы услышать похвалу Гориллы? Чтобы почувствовать себя важной?

Она не хотела быть важной. Она хотела быть незаметной. Серой мышью, которую никто не трогает. Но её волосы всегда кричали об обратном, и её язык тоже…