Сухой остаток

Глава 1.

Московская кольцевая дорога в час пик — это не транспортная артерия. Это испытание на прочность нервной системы. Тамара Павловна сидела на заднем сиденье чёрного Mercedes V класса, и пальцы её правой руки методично, в такт затянувшейся пробке, постукивали по кожаному подлокотнику.

— Сергей, мы опаздываем, — сказала она без раздражения. Констатация факта.

— Там авария на тридцать третьем километре, Тамара Павловна, — водитель виновато покосился в зеркало заднего вида. — Дорожные уже работают, но...

— Я вижу.

Она видела не только пробку. Видела, что совещание в офисе заказчика начнётся без неё. Что её заместитель, молодой и амбициозн Артём Кожухов, попытается взять инициативу в свои руки. Что презентация по цифровой трансформации логистических цепочек — её презентация, которую она выстраивала две недели — будет представлена не так, как она задумала.

Тамара вздохнула и взглянула на папку, лежащую рядом на соседнем сиденье. Распечатанные документы, статистика, расчёты. Всё выверено до запятой. Потом потянулась к сумочке. Среднего размера, тёмно-синей, купленной в Милане два года назад, когда была в командировке. Мягкая кожа, держит форму, а главное вместительная. Она расстегнула молнию, заглянула внутрь, проверяя содержимое, хотя знала его наизусть.

Три ручки: синяя, чёрная, красная. Тамара не любила, когда что-то может пойти не так. Телефон в чёрном чехле, без трещин, без царапин. Ключи от квартиры на Фрунзенской набережной, без брелоков, потому что с детства знала что лишние детали считала это излишество. Банковская карта, пилочка для ногтей — металлическая, тонкая, всегда с собой, чтобы руки всегда выглядели аккуратно. Небольшое складное зеркало, привезённое из Египта много лет назад — тонкая латунная оправа, на тыльной стороне — едва различимый иероглиф, смысл которого она так и не удосужилась узнать. Маленький флакон духов Chanel №5. Она использовала их с двадцати пяти лет и не считала нужным менять. И ментоловые леденцы. Белые, в жестяной коробочке, чтобы голос всегда был чистым, а дыхание свежим. Перед важными встречами она клала один под язык.

Тамара Павловна достала коробочку, положила леденец в рот. Ментол обжёг нёбо, и вместе с этим холодком пришло привычное ощущение контроля. Всё идёт по плану. Пробка рассосётся, на успеет. Андрей не посмеет выходить за рамки.

— Сергей, как только...— начала она, но договорить не успела.

Мир дёрнулся.

Нет, не так. Мир перестал быть. Не осталось ни мерного гула двигателя, ни мелькания фар за тонированным стеклом. Не стало ничего. Пустота. И странное, неестественное чувство, что её тело, сорокатрёхлетнее, с привычной тяжестью в пояснице и напряжением в шее — вдруг стало… другим.

Это длилось мгновение. Или вечность. Тамара не могла бы сказать. У времени вдруг отняли стрелки.

А потом — удар.

Она пришла в себя на земле. Лёжа на спине. Сознание вернулось не сразу, а кусками, как плохо собранная мозаика. Сначала — ощущение: сырость, пробирающаяся сквозь ткань брюк и пиджака. Холод, но не зимний, а какой-то тяжёлый, въедливый, идущий снизу. Потом — запахи. Сырая земля. Гниющие листья. Что-то сладковато-гнилостное, отчего к горлу подкатила тошнота. Потом — звуки. Стрекот. Треск. Чьё-то далёкое уханье, похожее на плач.

Она открыла глаза. Над ней были деревья.

Тамара смотрела на них и не могла понять, что она видит. Исполинские стволы, в два - три обхвата, уходили вверх, теряясь где-то в серой мгле. Их ветви опутывали лианы — толстые, узловатые. Между стволами — плотная стена папоротников, мха, каких-то кустов с восковыми листьями. Воздух был влажным, тяжёлым, он оседал на коже, проникал в лёгкие, заставлял дышать глубже и чаще.

Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться. Не от страха — от непонимания. Её мозг, привыкший раскладывать всё по полочкам, отказывался принимать поступающую информацию.

Она медленно приподнялась на локтях. Тело слушалось странно — слишком легко. Не было привычной скованности в пояснице, не ныло колено, которое давало о себе знать после каждого перелёта. Движения давались с какой-то пугающей свободой. Тамара села и посмотрела на свои руки.

Руки были её. Она узнала бы их из тысячи. Длинные пальцы, аккуратный овал ногтей, золотое кольцо на безымянном — подарок матери на сорокалетие, пожалуй единственное украшение, которое она позволяла себе носить не снимая. Но кожа была другой.

Гладкой, белой, без единой морщинки, сухих трещин на костяшках, которые появились годам к сорока. Чистой, как в юности.

Она поднесла руки к лицу. Ощупала щёки, подбородок, скулы, виски. Кожа была упругой, натянутой, без единой морщины. Губы — полными, без заломов в уголках, которые остались после двух курсов ретиноевой кислоты.

Мне шестнадцать. Или восемнадцать. Я не знаю. Но это не моё лицо. Или моё, но то, которое я перестала видеть в зеркале двадцать лет назад.

Она сидела на сырой земле, обхватив колени руками, и смотрела перед собой. Лес был плотным, почти непроходимым. Свет пробивался сквозь кроны скупо, какими-то больными, желтоватыми лучами. Ветра не было, но воздух двигался — медленно, вязко, обтекая её, как вода.

Где я?

Вопрос повис в голове, не находя ответа.

Как я здесь оказалась?

Ничего. Только странное ощущение провала, пустоты, а потом — удар.

Что с Сергеем? Что с машиной?

Она не знала. Она не знала ни-че-го.

Тамара перевела взгляд на свои руки, потом на землю вокруг. В двух шагах от неё валялась её тёмно-синяя сумочка — та самая, миланская. Молния расстёгнута, содержимое высыпалось на влажную листву. Папка с бумагами — она узнала её по серому пластику — лежала чуть поодаль, документы выпали и намокали на прелых листьях.

Она не помнила, как выпустила сумочку из рук. Не помнила, как оказалась на земле.

Тамара протянула руку, подобрала телефон. Экран был тёмным. Нажала на кнопку включения — ничего, зажала — ничего. Мёртв... Она положила его обратно, собирая разбросанные вещи с механической, почти бессознательной аккуратностью. Ручки — в отделение на молнии. Ключи — в боковой карман. Пилочку — туда же. Зеркало... Его она поднесла его к лицу.Из него смотрела чужая девушка. Темные волосы, были собраны в тугой узел. Большие глаза, серые, с твёрдым, оценивающим взглядом. Смотрели на лица, которое она помнила смутно. Острые скулы, полные губы, ни одной морщинки.