Супермаг

Пролог. Марика никогда не отмоется

“Он поплатится. Этот урод обязательно поплатится!!!”

Щёки Марики горели от злости и презрения. Те места, где тренер до неё дотронулся, всё ещё горели, будто ошпаренные кипятком. Словно её прижгли клеймом. “Ты теперь моя собственность”, — вот что говорили эти прикосновения.

Марике было четырнадцать, но она прекрасно понимала разницу между случайным касанием и тем, что произошло сегодня. Нет уж, это точно не была просто “поддержка” во время упражнения. У такого есть точное название — домогательства.

Виктор Валерьевич делал так со многими. Но все игнорировали. Считали это проявлением дружеского внимания. Марика никого не собиралась учить, как постоять за себя, как выстроить “личные границы”, но с собой такого позволять не собиралась.

Например, она видела, как тренер ведёт себя со Светой из старшей группы — приглашает попить протеиновые коктейли после тренировок, говорит, что она "особенная", что у неё "олимпийские перспективы". А Света краснеет и хихикает, как дурочка.

Но Марика — не Света.

Тренер этого не понимал. Поэтому, видимо, пришёл под дверь раздевалки, где Марика, одна из последних, сидела и натягивала джинсы, стараясь не думать о том, как именно легли его руки, когда он "помогал" ей удержать равновесие. Как его пальцы дёрнулись и задержались на секунду дольше, чем нужно. Как он потом извинился, но в глазах его не было раскаяния — только что-то голодное и самодовольное.

— Марика, — голос тренера прозвучал из-за двери раздевалки слишком мягко, почти ласково. — Останься на десять минут. Нужно поговорить о твоих перспективах на будущих сборах. Там будут люди из сборной — подбирают кадры для олимпийского резерва. Это хорошая возможность проявить себя.

Желудок скрутился узлом. Но не от страха — от ярости.

— Сегодня не могу, — громко ответила она, застёгивая куртку. — Родители ждут к ужину.

— Ну, тогда в следующий раз обязательно поговорим.

В его голосе слышалась уверенность, что следующий раз обязательно настанет. Что она не посмеет отказаться от "особого внимания" тренера.

Ещё как посмеет.

Марика вышла из раздевалки и направилась к выходу. План уже складывался в голове. Придёт домой, расскажет родителям всё как есть. Папа сразу поймёт — он всегда говорил, что мужчины должны защищать девочек, а не пользоваться ими. А мама... мама будет ахать и охать, но поддержит.

Завтра утром они пойдут к директору спортшколы. В зале висят камеры — можно поднять запись и показать, куда именно легли руки тренера во время "поддержки". А если директор начнёт мямлить про недоразумения — прямиком в полицию.

“Думает, я такая же тихая дурочка, как остальные? Что промолчу ради медалек и грамот?”

Октябрьский вечер, когда она вышла из метро, встретил её моросящим дождём и холодным ветром. Урок закончился в восемь, но дома будет в лучшем случае в половину десятого. Родители волнуются, конечно, но не слишком сильно. У неё есть телефон с GPS, она давно выучила все правила безопасности, а их район считался одним из самых спокойных в Москве.

Марика села в автобус и достала айфон. Несколько пропущенных от мамы.

"Всё хорошо? Скоро будешь?" — писала мама.

"Села в автобус".

Думала написать ещё что-то. Вроде: “Мне нужно вам что-то рассказать”, но сейчас не хотелось объясняться. Мама не выдержит и обязательно позвонит. Хотелось дождаться дома, сесть с родителями на кухне и рассказать всё спокойно, по порядку. Чтобы они поняли — их дочь не какая-то выдумщица, которая хочет закопать ненавистного тренера, но она и не беспомощная жертва, которая всё стерпит. Она сильная девочка, которая знает, как постоять за себя. Это они её такой воспитали.

Автобус медленно полз через пробки. За окном мелькали серые дома, залитые дождём тротуары, спешащие под зонтиками люди. Обычная московская осень. Но во рту был странный привкус — металлический, с оттенком гнили. Словно съела какую-то испорченную консерву.

Тошнило. Хотелось домой. Хотелось в душ.

Выйдя на своей остановке, Марика почувствовала привычное облегчение. Дом — всего через небольшой сквер с берёзовой аллеей, где она когда-то каталась на велосипеде и строила снежные крепости. Осенние листья шуршали под ногами, уличные фонари создавали привычные круги жёлтого света.

Всё было как всегда — только воздух пах дождём и опавшей листвой.

Но вдруг воздух стал другим.

Гуще. Тяжелее. Словно кто-то растворил в нём что-то липкое и отвратительное. Тот же привкус во рту усилился, теперь он напоминал не металл, а что-то гниющее, мёртвое.

Марика остановилась и огляделась. Пустая аллея, только тени от деревьев качались в свете фонарей. Но ощущение, что за ней следят, не проходило. Даже усиливалось.

За спиной послышались шаги. Тяжёлые, неровные, словно кто-то прихрамывал или волочил ноги. Звук мокрый, хлюпающий, как будто кто-то шёл по грязи босиком.

Просто прохожий. Он тоже идёт домой.

Марика ускорила шаг. Шаги за спиной тоже ускорились, но не синхронно — с небольшой задержкой, словно кто-то подражал её ритму, но не очень умело.

Она обернулась — позади всё так же никого не было.

— Дядя Петя? — тихо позвала она в надежде, что её пугает местный сумасшедший.

Дядя Петя был локальным мемом и достопримечательностью. Старый алкаш в заношенной дырявой одежде, который иногда демонстрировал детям свои причиндалы из-за кустов. Участковый несколько раз проводил с ним профилактические беседы, даже угрожал уголовкой по позорной статье (“Ты же знаешь, что с такими на зоне делают?!”), но дальше разговоров дело не шло. "Что с него взять, — говорили взрослые, — больной человек". Дети научились его избегать, а взрослые просто махнули рукой.

Но как бы над этим человеком не смеялись дети днем, поздним вечером в безлюдном месте встретить его не хотелось.

Никто не ответил на её зов. Марика ускорила шаг ещё больше, но берёзовая аллея вдруг показалась бесконечно длинной. Тени от деревьев вытягивались, превращаясь в чёрные щупальца, а фонари словно стали тусклее.