Свет на краю земли

Глава 1, в которой Агата Ветрова решает, что хуже уже не будет

Поезд дальше не шел.

Агата стояла на полустанке, который даже названия не имел — просто деревянный щит с облупившейся краской и ржавый колокол на столбе, — и смотрела, как последний вагон уползает в сторону Мурманска. Внутри было тепло, сухо и пахло чужими пирожками с капустой. Снаружи — серое небо, серый песок, серая вода вдалеке и ветер, который, кажется, дул с самого сотворения мира и останавливаться не собирался.

— Замечательно, — сказала Агата вслух.

Никто не ответил. На полустанке вообще никого не было, кроме чахлой березы, согнутой ветром в три погибели, и ржавой таблички с надписью «Берег — 12 км». Табличка шаталась и жалобно скрипела.

Двенадцать километров. По песку. С рюкзаком, в котором лежали смена белья, банка тушенки, фляга с коньяком (подарок провожающего, который не провожал, потому что не пришел) и потрепанный справочник по морским течениям Баренцева моря, который Агата стащила с полки в университете в тот самый день, когда написала заявление «по собственному желанию».

Хуже уже не будет, подумала Агата и пошла по песку.

Она ошибалась.

***

Через три часа Агата сидела на перевернутой лодке и смотрела, как дождь заливает единственную спичку, которую ей удалось найти в кармане куртки. Лодка была старая, рассохшаяся, с дырой в днище, и торчала из песка наполовину, как скелет доисторического животного. Рядом торчали еще несколько таких же скелетов — бывшая рыбацкая артель, бывшая жизнь.

Поселок, который согласно табличке должен был находиться в конце двенадцатикилометрового пути, тоже был бывшим.

Агата видела такие раньше — в командировках, еще в те времена, когда она была младшим научным сотрудником и верила, что наука что-то кому-то должна. Дома с заколоченными окнами, покосившиеся заборы, пустые будки, в которых никто не лаял уже лет десять. Посередине — деревянный магазин с выбитой витриной и надписью «ПРОДУКТЫ» красной краской, выцветшей до розового.

Над поселком, на невысоком скалистом мысу, торчал маяк. Он не работал.

Агата достала флягу, отвинтила крышку и сделала большой глоток. Коньяк обжег горло и разлился теплом где-то в районе желудка. Холодные капли дождя стекали за шиворот.

— Ну и где твоя великая идея? — спросила она у фляги. — Сбежать от проблем. Найти себя. Побыть одной.

Фляга не ответила. Фляга была пуста.

Агата посмотрела на маяк. Маяк стоял серый, каменный, с темным провалом двери и ржавыми перилами винтовой лестницы, которая вилась снаружи к самой верхушке. Стекла в фонаре не было — одни железные переплеты, похожие на ребра.

Дождь усиливался.

— Ладно, — сказала Агата. — Хуже уже не будет.

И пошла к маяку.

***

Внутри пахло птичьим пометом и сыростью. Пол был усыпан перьями, сухими водорослями и чем-то, что когда-то было мешком из-под картошки. Винтовая лестница уходила вверх, в темноту. Ступеньки жалобно скрипели, когда Агата ступала на них, но держали.

Она поднялась на второй ярус — бывшее жилое помещение. Здесь было чище. Кто-то прибил досками выбитое окно, подстелил на пол старые матрасы и поставил в углу железную печку-буржуйку. Рядом с печкой аккуратной стопкой лежали дрова.

— Есть тут кто? — спросила Агата в пустоту.

Тишина.

Она шагнула внутрь, и в этот момент за спиной раздался звук. Скрип ступеньки. Чужой, тяжелый шаг.

Агата замерла.

Ступенька скрипнула еще раз. Потом еще.

Кто-то поднимался.

Агата медленно повернулась. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая шум дождя. Рука сама собой нащупала в кармане пустую флягу — единственное, что можно было использовать как оружие.

В проеме двери показалась фигура.

Человек был старый. Или не старый — возраст определить было трудно из-за густой седой щетины и глубоких морщин, прорезавших лицо, как трещины высохшую землю. На нем был бушлат, залатанный на локтях, и резиновые сапоги. В руках он держал связку рыбы на бечеве.

Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и смотрели они на Агату без удивления. Так смотрят на предмет мебели, который вдруг оказался не на своем месте.

— Ты чего тут? — спросил он.

Голос был скрипучий, простуженный, как та же лестница.

— Я... — Агата сглотнула. — Дождь. Я думала, тут никого нет.

— Никого и нет, — сказал мужчина. — Я есть.

Он прошел мимо нее, бросил рыбу в угол (рыба была мелкая, камбала, и пахла морем) и достал из кармана бушлата трубку. Пустую. Сунул в рот, прикусил.

— Дрова не тронь, — сказал он, кивнув на аккуратную поленницу. — Мои дрова.

— Я не собиралась...

— Собиралась. Замерзла. Хочешь чаю.

Это был не вопрос.

Агата хотела возразить, сказать, что она вообще-то самостоятельная женщина, которая приехала сюда побыть одна и не нуждается ни в чьем чае, но в этот момент ее так сильно тряхнуло от холода, что зубы клацнули.

— Хочу, — призналась она.

Мужчина кивнул, словно именно этого ответа и ждал. Достал из-за печки почерневший чайник, вышел на площадку и свесился вниз, подставляя чайник дождю. Вода лилась прямо с неба в жестяное нутро.

— Дождевая, — объяснил он, заметив Агатин взгляд. — Самая мягкая. Из колодца здесь жесткая, известка.

Он поставил чайник на печку, достал из кармана коробок спичек (сухих, надо же) и чиркнул. Огонь вспыхнул ровно, без дрожи.

— Егор, — сказал он, не оборачиваясь.

— Агата.

— Хорошее имя. Старое.

Он разжег печку, и через несколько минут в комнате стало почти тепло. Дым уходил в трубу, выведенную в разбитое окно, — самодельное приспособление, но работало. Агата стянула мокрую куртку и протянула руки к огню.

— Давно ты тут? — спросила она.

— Пять лет, — ответил Егор. — С тех пор как станцию закрыли.

— Какую станцию?

— Метеорологическую. Тут раньше была. Я смотрителем работал.

Агата огляделась. В углах действительно виднелись остатки цивилизации — покосившийся стеллаж с бумагами, проржавевший барометр на стене, крючья, на которых когда-то висели приборы.

Глава 2, в которой Агата знакомится с Линой и понимает, что хуже все-таки может быть

Тьма была абсолютной.

Агата стояла на площадке маяка, вцепившись в ржавые перила так, что костяшки побелели, и пыталась вспомнить, с какой стороны была лестница. Ветер рвал одежду, бросал в лицо соленые брызги — хотя до воды было метров тридцать, не меньше.

— Егор? — позвала она.

Тишина.

— Егор, черт тебя дери!

Ни звука. Только море внизу дышало все громче, все тяжелее, как астматик перед приступом.

Агата сделала шаг в сторону, нащупала ногой первую ступеньку. Перила кончились — лестница здесь была внутренняя, винтовая, идти нужно было на ощупь, прижимаясь спиной к холодной каменной стене.

Она спускалась долго. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте шахты, и каждый раз ей казалось, что сейчас ступенька провалится под ногой, и она полетит вниз, в темноту, ломая кости о чугунные ступени.

На втором ярусе, в жилой комнате, горел свет.

Агата замерла на пороге.

Егор сидел на корточках перед печкой и разжигал огонь. Рядом, на матрасе, спиной к двери, сидела девушка в белом платье. Мокрая ткань облепила худые плечи, черные волосы стекали водой на пол, образуя маленькую лужицу.

— Ты... — начала Агата.

Девушка обернулась.

Лицо у нее было совсем молодое, почти детское. Огромные темные глаза, тонкие брови вразлет, бледные губы. Красивая. Той особенной, нездешней красотой, от которой становится не по себе.

— Здравствуй, — сказала девушка. Голос тихий, шелестящий, как волна о гальку. — Ты Агата. Егор сказал.

— Ты упала с маяка, — Агата шагнула внутрь. — Я видела. Ты...

— Не упала, — девушка улыбнулась. Улыбка была странная — не детская, не взрослая, какая-то... другая. — Я спустилась.

— Спустилась? С тридцати метров? По стене?

— По лестнице, — девушка наклонила голову, и с волос упала тяжелая капля. — Там есть лестница. Внутри.

Агата посмотрела на Егора. Тот сидел к ним спиной, сосредоточенно раздувая огонь в печке, и даже не оборачивался.

— Егор, — позвала Агата. — Объясни.

— Чего объяснять? — буркнул он, не оборачиваясь. — Лина. Живет тут.

— Тут? — Агата обвела рукой комнату. — Где тут? Я тут спала, я бы заметила.

— Внизу, — сказала Лина просто. — В подвале. Там раньше склад был. Я там сплю.

Агата посмотрела на ее платье — тонкое, белое, совершенно летнее. На босые ноги, белые от холода. На лужу воды под ними.

— Ты замерзнешь, — сказала она. — У тебя нет ничего теплее?

Лина покачала головой. Волосы качнулись, как водоросли в воде.

— Мне не холодно.

— Как это — не холодно? На улице...

— Агата, — перебил Егор резко. Он наконец обернулся, и лицо у него было такое, что Агата замолчала на полуслове. — Не надо. Просто не надо.

— Чего не надо?

— Спрашивать.

Он встал, подошел к стене, где висели какие-то тряпки, снял старый ватник и накинул Лине на плечи. Девушка послушно закуталась, хотя Агата готова была поклясться, что та даже не дрожит.

— Спасибо, — шепнула Лина.

— Спи, — сказал Егор. — Утром поговорим.

— Утром шторм, — напомнила Лина. — Сам говорил.

— Тем более.

Он вернулся к печке, подбросил дров. Огонь разгорелся ярче, заплясал на стенах, выхватывая из темноты стеллаж с бумагами, старый барометр, лица.

Лина легла на матрас, прямо в ватнике, свернулась калачиком. Глаза закрыла сразу, будто уснула — или притворилась.

Агата стояла посреди комнаты и смотрела на нее. Что-то было не так. Что-то во всем этом было глубоко, мучительно неправильно.

— Ложись, — сказал Егор, не глядя на нее. — Завтра тяжелый день.

— Какой завтра день?

— Такой. Штормовой.

Агата хотела возразить, но вдруг поняла, что смертельно устала. Не просто устала — вымотана до дна, до самой последней капли. Она опустилась на свой матрас, в углу, и провалилась в сон раньше, чем голова коснулась тряпичного валика, заменявшего подушку.

***

Ей снилось море.

Она стояла по колено в воде, и вода была теплая, почти горячая, хотя Агата точно знала, что в Баренцевом море так не бывает. Вокруг был туман, густой, как молоко, и в этом тумане кто-то плавал. Круги расходились по воде, большие, ровные, как от пловца.

— Агата, — позвал голос из тумана. Тот самый, шелестящий, Линин. — Иди сюда.

— Не хочу.

— Иди. Тут тепло. Тут хорошо.

Агата сделала шаг. Вода поднялась до колена. Еще шаг — до бедра.

— Не ходи, — сказал другой голос. Егор. — Не слушай.

— Она зовет, — ответила Агата. — Ей нужна помощь.

— Ей всегда нужна помощь. Только помочь ей нельзя.

Агата остановилась. Туман рассеялся, и она увидела Лину. Та стояла по грудь в воде, совсем близко, и улыбалась. Только улыбка была нехорошая. Слишком широкая. Слишком...

Рот у Лины открылся шире, чем должен, шире, чем может, и оттуда потекла вода. Много воды. Целое море.

Агата закричала и проснулась.

В комнате было серо — утро, позднее, пасмурное. Печка прогорела, но в щели между досок, закрывавших окно, тянуло холодом. И звуком.

Море ревело.

Агата села. Рядом никого не было. Матрас Лины был пуст, ватник аккуратно сложен в изголовье. Егоров бушлат тоже исчез.

Она вскочила, натянула куртку, выбежала на лестницу.

Внизу, у входа в маяк, стояли двое. Егор и Лина. Смотрели на море.

Агата вышла наружу и ахнула.

Вчера море было серым и спокойным. Сегодня оно было черным. Черным, как смоль, как нефть, как сама бездна. Волны — Агата никогда не видела таких волн — вздымались выше маяка, выше скал, выше всего, что можно было представить. Они накатывали на берег с тяжелым, утробным гулом, и каждый удар отдавался в камнях, в воздухе, в самой земле.

Небо висело низко, почти касаясь воды, и было того же цвета, что море — черного, с редкими просветами, где проглядывала какая-то болезненная, желтая муть.

— Никогда такого не видела, — сказала Агата, подходя к ним.

— Я видел, — ответил Егор, не оборачиваясь. — Один раз. Давно.

Глава 3, в которой появляются вопросы, а ответы не торопятся

Человека, ворвавшегося в маяк, звали Степан. Он был рыбаком из поселка, который Агата сочла заброшенным — оказалось, что на самом деле он был просто очень маленьким и очень старым, и жили в нем всего три семьи, включая Степанову. Эти три семьи упорно не желали переезжать в цивилизацию, потому что их деды и прадеды ловили рыбу в этом море, и они сами собирались ловить рыбу в этом море, и вообще — какая, к черту, цивилизация, когда рыба сама идет в сети?

Сейчас Степан сидел на корточках у печки, грел руки над огнем и мелко, по-собачьи вздрагивал всем телом. Его плащ парил, распространяя запах мокрой шерсти и водорослей.

— Я ж ее видел, — бормотал он, не глядя на остальных. — Своими глазами. Стоит у воды, платье белое, волосы по ветру. Красивая, аж жуть. Я и побежал. Думал, тонет кто. А она...

— Она была здесь, — в который раз повторила Агата. Она сидела на своем матрасе, обхватив колени руками, и смотрела на Степана так, будто пыталась прожечь в нем дыру. — Мы все видели. Лина была здесь. Она никуда не выходила до того, как ты прибежал.

— Значит, две, — Степан поднял на нее глаза. — Две одинаковые. Одна тут, другая там. Как это?

Никто не ответил.

Егор стоял у окна и смотрел на море. Спина у него была прямая, напряженная, и Агата вдруг поняла, что он ждет. Ждет, что Лина выйдет из воды. Или что вода выйдет на берег. Или что-то еще, чего она не могла представить.

— Сколько лет прошло? — спросил он вдруг, не оборачиваясь.

— Чего? — не понял Степан.

— Сколько лет прошло с того шторма? С того, когда «Пилигрим» утонул.

Степан побледнел. Даже сквозь красноту обветренного лица было видно, как кровь отхлынула от щек.

— Двадцать два, — сказал он тихо. — Двадцать два года в августе будет.

— Двадцать два, — повторил Егор. — А ей на вид — двадцать два.

— Кому? — спросила Агата, хотя уже знала ответ.

— Лине, — сказал Егор. — На вид ей столько же, сколько было тем, кто утонул.

— Каким тем? — Агата встала. — Егор, говори прямо. Кто утонул? Какой «Пилигрим»? Что за история?

Егор повернулся. Лицо у него было серое, осунувшееся, будто за эту ночь он постарел на десять лет.

— Судно было, — начал он. — Рыболовецкое. «Пилигрим» называлось. Ходило вдоль берега, ставило сети. На борту — восемь человек. Команда. И одна пассажирка.

— Пассажирка?

— Девушка. Молодая. Ехала к жениху в соседний поселок, летом, по морю — так короче. Попала в шторм.

— Тот самый шторм, — догадалась Агата. — Который ты видел.

— Да. Я тогда здесь уже был. На станции. Видел, как волны поднимались, как небо почернело. А потом «Пилигрим» пропал. Нашли обломки через неделю. Тела — нет.

— Всех?

— Всех. Восемь рыбаков и девушка. Никого не нашли. Море не отдает, если не хочет.

Тишина повисла в комнате, тяжелая, как намокшая одежда.

— Думаешь, Лина — та девушка? — спросила Агата. — Но как? Двадцать два года... она не могла бы выглядеть так, если бы...

— Если бы не утонула? — закончил Егор. — А кто сказал, что она утонула?

— Ты сам сказал: никого не нашли.

— Не нашли. Это не значит, что утонули. Это значит, что море забрало.

Степан перекрестился.

— Батюшка наш, отец Николай, говорил: есть места, где море не хоронит, а забирает. Души держит, пока не придет срок. А срок приходит, когда...

— Когда что? — спросила Агата.

— Когда кто-то другой придет вместо, — закончил Степан шепотом. — Когда появится тот, кто захочет уйти. Тогда море отпускает одного и забирает другого.

— Чушь собачья, — сказала Агата решительно. — Средневековье какое-то. Легенды для рыбаков, чтобы детей пугать.

— Ты сама видела, — напомнил Егор. — Две Лины. Одна здесь, одна в воде.

— Видела. Но я не знаю, что это было. Может, мираж. Может, игра света. Может, у меня галлюцинации от недосыпа и коньяка.

— Коньяк был вчера. Сегодня ты трезвая.

— Егор, — Агата подошла к нему близко, заглянула в глаза. — Ты сам-то веришь во все это? В души, в море, которое забирает?

Он посмотрел на нее долгим, прозрачным взглядом.

— Я пять лет здесь живу, — сказал он. — Один. Зимой, когда полярная ночь, тут такое начинается... Не поверишь. Я много чему научился верить. Или не верить — это неважно. Важно, что Лина была. И Лина ушла. И я не знаю, вернется ли.

— Вернется, — сказала Агата.

— Почему ты так уверена?

— Потому что она не прощалась.

Егор усмехнулся. Усмешка вышла кривая, невеселая.

— Толково, — сказал он. — Ладно. Будем ждать.

— Чего ждать? — спросил Степан. — Мне домой надо. Там жена, дети. Если эта... если она вернется, я не хочу тут быть.

— Иди, — махнул рукой Егор. — Только по берегу не ходи. Поворачивай сразу за маяком, там тропа в обход скал. И ни на кого не смотри, если увидишь.

— Кого?

— Белое. Если увидишь белое — не смотри. Иди быстро и не оборачивайся.

Степан встал, поправил плащ. На пороге задержался, обернулся:

— А ты, девка? — спросил он Агату. — Остаешься?

— Остаюсь, — ответила Агата.

— Дура, — сказал Степан без злости. И вышел.

***

День тянулся медленно, как больная кошка по двору.

Агата сидела на крыльце маяка, закутавшись в куртку, и смотрела на море. Оно было спокойное, почти ласковое, серо-голубое, с редкими барашками пены у берега. Ничто не напоминало о вчерашнем кошмаре.

Егор возился внутри, чинил какую-то снасть, изредка выходил покурить и тоже смотрел на море. Молча.

К вечеру небо начало темнеть, и Агата уже собралась заходить, когда увидела ее.

Лина стояла на том самом месте, где вчера стояла вторая Лина. У самой воды. Босиком, в белом платье, с черными волосами до пояса.

Агата вскочила.

— Егор! — крикнула она. — Егор, выходи!

Он выбежал, глянул в сторону моря и замер.

— Она, — сказал он тихо. — Вернулась.

— Почему ты не рад?

— Потому что я не знаю, которая.