Свет перед сумерками

Глава 1. Призраки дома Скайлеров

Дом Скайлеров в Олбани напоминал Анжелике живое существо: он дышал, и в каждом его вдохе запечатлевался момент времени. Всё в доме имело свою историю, и в этом круговороте событий последних тридцати лет любила бродить девочка, заглядывая то в одну, то в другую комнату, затаив во взгляде смесь восхищения и любопытства. Каждый предмет в доме, казалось, покрывала завеса тайны, а вокруг него, словно безмолвные призраки, витали легенды, рассказывавшие о жизни выдающегося семейства.

Анжелика подкралась к массивной дубовой двери, петли скрипнули, вторя половицам, и вот перед девочкой распростерлась одна из многочисленных спален дома, а взволнованное отражение Анжелики вырисовывалось в помутненном зеркале в золотой раме, оттенявшей зеленые шелковые обои, которые выдавали изысканный вкус владельцев дома. Девочка затаила дыхание: мысль о том, что в это зеркало смотрелись ее бабушка, ее тети, ее мама, не укладывалась в голове. Как это возможно, чтобы суетящиеся перед балом, спешно подбирающие шляпки, кружева и ленты дамы нескольких поколений смотрелись в него, принимали важные решения о том, какие цвета сочетаются и каким образом лучше уложить волосы, а сейчас в него смотрится она, маленькая Анжелика, которой вот-вот должно стукнуть девять лет? Вглядываясь в ровную поверхность зеркала, она видела не проявленные для глаза обывателя, но запечатленные мистической природой зеркал лица своих родственниц. Стоило моргнуть, и они слились в ее лице: в темных глазах и тонком, остром, выступающем носе — в чертах, по которым запросто можно было определить представителя семьи Скайлеров. И пусть все зовут ее «мисс Гамильтон», скайлеровскую обаятельную и добродушную натуру скрыть невозможно. Улыбнувшись самой себе и с удовольствием заметив, что ее улыбка повторяет в точности улыбку ее тети, которая славилась своей красотой и в честь которой Анжелика Гамильтон была названа, девочка вышла из комнаты, осторожно притворив дверь, — домашние не любили ее исследовательскую пронырливость, неприличную для юной леди.

В коридоре, который взрослые Скайлеры и их визитеры, по непонятным для Анжелики причинам, называли салоном, шуршали тяжелые синие шторы, заключая в свои объятия ветер, решивший заглянуть в дом достопочтенного семейства на полуденный чай. Было свежо, и трудно было представить, что время от времени в этом салоне дамы, затянутые в жесткие корсеты, падают в обморок оттого, что здесь бывает много людей и настенные светильники с восковыми свечами, даря тусклый свет, сжигают кислород. «Так ежели где убудет несколько материи, то умножится в другом месте», — фраза из трактата по натуральной философии, который лежал у дедушки на столе и который так же, как и все остальные вещи в доме, стал жертвой любопытства Анжелики, крепко запомнилась ей и казалась применимой ко всему, хотя девочка и не смогла понять контекста. Подсвечники золотом блистали в пробирающихся сквозь щель между шторами лучах полуденного солнца. Девочке было интересно, как будет луч сливаться с пламенем свечи, какие тени покроют белую стену, но, увы, зажигать свечи разрешалось только после сумерек. «Нельзя отвергать свет солнца», — объясняла ей бабушка Катерина, известная в обществе как очень экономная и хозяйственная женщина, не потратившая ни цента зазря. Анжелика закрыла глаза и представила, что сумерки уже наступили; напевая мотив какого-то известного полонеза, она взяла платье за краешек и пошла легкой поступью по периметру салона, неизменно делая скользящий шаг на первую долю. Сколько дамских туфель, сколько офицерских сапог вышагивало по этому паркету. В этом самом салоне праздновалась свадьба ее родителей, и, покружившись на месте, внезапно распахнув глаза, вздохнув полной грудью, Анжелика вообразила перед собой фигуры своих родителей в молодости. Наверно, на их свадьбе отец говорил много умных мыслей о преобразовании Америки, а мать его кротко слушала, внимая каждому его слову, и одобрительно кивала так же, как сейчас за каждым обедом. Любовь, существовавшая между родителями, представлялась Анжелике сказочной и образцовой: они никогда не ссорились, всегда были любезны друг с другом, миссис Гамильтон поддерживала любые чрезмерные амбиции своего мужа. Как же они, должно, любили друг друга, когда были молоды, если сейчас, спустя столько лет, когда чувства, постепенно переходящие в привычку, все еще сильны!

Анжелика подбежала к шторам и распахнула их: комната залилась светом и, можно было подумать, засияла кристальной белизной. Угрюмые шторы, сшитые самой преданной рабыней Скайлеров, погибшей во время далекой войны, о которой юная леди, к счастью, знала только из рассказов взрослых, контрастировали с жизнерадостной природой за окном. Доносились щебетанья птиц, изумрудные ветки деревьев стучали о фасад дома, а цветы в саду напоминали красочные картинки в калейдоскопе. Где-то вдалеке, на горизонте серебряной тарелкой распласталось озеро. И казалось неправильным, что этот дом мог видеть не только радости, но и смерти. Думать об этом Анжелике вовсе не хотелось, и она поскакала по направлению к кабинету, в котором сейчас наверняка работал ее отец, не умевший оставить перо даже в дни их редких поездок в Олбани. Вежливо постучав в дверь, но не услышав ответа, Анжелика заглянула. Удивительное дело! Кабинет был пуст. Вероятно, отец пошел передать написанные документы какому-нибудь слуге, чтобы тот отнес их на почту. Взгляд Анжелики остановился на миниатюрной граненой чернильнице с толстыми стенками: чернилами из нее ее дедушка писал письма Вашингтону и чертил стратегический план обороны Саратоги, а отец пишет финансовые проекты. Подумать только, какая-то чернильница участвует в истории Америки! Анжелика в шутку отвесила небольшой поклон фамильной чернильнице и покинула кабинет, прежде чем отец застанет ее «на месте проявления любопытства».

И все же, где отец? Анжелика подбежала к лестнице и, ловко перелетев через пару ступенек, замерла у перил, перевесившись через них, прислушалась. Дом затих, единственным признаком присутствия в нем обитателей была неумелая игра Филиппа на фортепиано, на котором когда-то блистательно играла их мама. Иногда вечерами она музицировала на нем, и дом Скайлеров наполнялся звучными, трепетными, переливчатыми пассажами, и сердца членов семьи содрогались от всепронизывающей нежности. Правда, миссис Гамильтон признавалась, что играет не так хорошо, как в юности, когда она могла уделять музыке больше времени. Клавиши фортепиано пожелтели, а некоторые даже западали — большую часть года, когда Гамильтоны не гостили в Олбани, инструмент покоился под закрытой крышкой, музыка запиралась в этом гробу. Но стоило приехать Элайзе с Филиппом и Анжеликой, как крышка распахивалась, на пюпитр, точно на постамент, воздвигался сборник с нотами, и музыка высвобождалась из своих оков, воскресала, и все в доме начинало петь.

Глава 2. Филадельфийский ангел

Ландо скользило по ровной мостовой, кренясь исключительно на внезапных поворотах, ныряя в узкие аллеи голых деревьев. Их ветви, как казалось Анжелике в сгущающихся сумерках, тянулись к ней, будто сухие, готовые удушить руки какого-нибудь злобного существа. Иногда девочке средь темных аллей виделись недобро горящие глаза, словно желавшие ее испепелить, но стоило ландо подъехать поближе к этим дьявольским огонькам, как они превращались в одинокую, стоящую у окна свечу. Грохот проносившихся мимо экипажей представлялся спешными шагами мифических чудовищ, но, обернувшись на него, Анжелика понимала, что это очередная повозка с очередным торопящимся кучером, которому пообещали несколько центов, если он поспеет к нужному времени.

Филипп был спокоен и держал за руку волнующуюся сестру. Смотря то на ее бледное личико, в темноте приобретавшее странный лиловый оттенок, то в окно, наблюдая, как мелкий дождь серебрится на камнях, всеми мыслями он был обращен к грядущему балу. Не раз ему доводилось бывать на детских балах — Марта Вашингтон регулярно их устраивала, — но каждый подобный праздник неприятно будоражил его. В отличие от сестры, которая любила кружиться в танце, даже бродя по коридорам дома, Филипп был неуклюж и плохо танцевал: балы для него превращались в настоящее испытание, а полонезный шаг — в хождение по мукам. Его ужасала мысль о том, что он обречен страдать на этих светских мероприятиях до конца своей жизни: пройдя первый круг ада — детские балы, ему неминуемо придется пройти второй — балы взрослые. Не танцевать считалось неприличным, еще более неприличным было танцевать плохо.

— Главное, вслушивайся в ритм. Глубокий шаг делается на сильную долю, потом два небольших. И не вышагивай, как солдат на плацу, в полонезе должен быть глиссад, — тараторила сидевшая напротив детей Элайза, наставляя Филиппа. Она переживала за то, как он покажет себя на детском балу; но мальчик не слушал маму, погруженный в свои мысли, он лишь изредка кивал ей, делая вид, что слушает. — Не забывай смотреть на даму и развлекать ее разговорами — это очень важно для молодого человека.

— Я так женился на твоей маме, — вставил слово Александр, чем вызвал слабую улыбку на лице своего сына.

— Да, — Элайза смущенно покраснела. — Еще один момент, Филипп: если ты видишь девочку, которую никто не приглашает на танец, пригласи ее — помни, что каждый на балу должен получить свою долю радости.

— Хорошо, мэм, — в очередной раз кивнул он.

Ландо дернулось и остановилось, Анжелика вопросительно посмотрела на родителей, тревожно думая, что же могло случиться. «Вдруг у нас сломалась ось, и мы опоздаем на бал? Ох, опоздать на бал Вашингтонов — немыслимая дерзость! А что если на нас напали разбойники, которые хотят отобрать все наши драгоценности? Или индейцы: они снимут с нас скальп и съедят!» — мысли вихрем закружились в ее голове, и бедняжка успела настолько перепугаться, что едва услышала, как кучер крикнул: «У подъезда вереница экипажей, придется подождать». Филипп ощутил, как рука сестры вмиг стала холодной, точь-в-точь льдина, а потому сжал ее крепче.

«Все хорошо, минут через пятнадцать будем у Вашингтонов», — проговорил он шепотом, заглядывая в болезненно блестевшие от испуга темные глаза Анжелики. Ее рука начала обмякать: тепло постепенно разливалось в кончиках пальцев.

— У Вашингтонов! — радостно воскликнула она. — Интересно, кто меня пригласит на этот раз? Надеюсь, что первый танец с Джорджем Кастисом достанется мне.

— Смотри, чтобы Кастис тебе ноги не оттоптал: танцует он хуже моего, — насмешливо предупредил Филипп, и Анжелике почудилось, что веснушки на его лице стали ярче.

— Он хозяин бала, и, кроме того, он милый, так что в этом нет ничего страшного, — проговорила Анжелика, потупив взгляд в складки своего новомодного полосатого платья. — Жаль, правда, что там не будет его сестры Нелли — она такая хорошенькая, и я так скучаю по ней, — что-то плаксивое послышалось в голосе Анжелики.

— Возможно, она будет за взрослым столом, — поспешила успокоить дочь Элайза.

— Только бы ей не было скучно с вами! Maman, papa, не утомите Нелли своими разговорами, — с заботой прощебетала Анжелика, и чета Гамильтонов обещающе кивнула. — В прошлом сезоне мы хихикали с ней, прикрывшись веерами, я шла за ней в полонезе — она стояла почти в конце из-за своего низкого роста, а теперь она взрослая. Поскорей бы мне исполнилось пятнадцать, и тогда я, как в былые времена, смогу общаться с милой Нелли, — девочка мечтательно вздохнула.

Ландо медленно подплыло к парадному входу небольшого, невзрачного, но характерного для джорджианского стиля трехэтажного домика с печально взирающими темными мансардами, особенно выделявшимися из-за того, что за остальными окнами горели трепещущие огоньки, кружилась разноцветная толпа. Выйдя из ландо, Гамильтоны вдохнули прохладный январский воздух, в котором слышались отзвуки игравшего в доме струнного оркестра. Анжелика с восхищением разглядывала, как клубы пара, создаваемые теплым мерным дыханием, рассеиваются, улетая куда-то ввысь, в усыпанное звездами небо. Девочка задрала голову, прослеживая их бесконечный путь, и ей стало казаться, что бескрайний небосвод начинает округляться, обволакивая ее, всю планету, будто принимая в объятия. Голова закружилась от созерцания этого темного звездного моря, в котором Анжелика начинала тонуть. Лишь открытая твердой рукой швейцара дверь и оглушительные разговоры, донесшиеся из-за нее, напомнили девочке о реальности.

Коридоры были светлы, будто днем. Витал запах женского парфюма, табачного дыма и вкусной еды. Точно пчелы, жужжали брошенные в разговорах фразы, быть может, некоторые из них даже жалили своих слушателей. Всюду сновали люди: будь то господа или слуги.

— Александр! — послышался умиротворенный голос Джорджа Вашингтона. Основатели новой нации обменялись крепким рукопожатием. — Миссис Гамильтон, — президент учтиво поклонился Элайзе и поцеловал ее руку.

Глава 3. Благоухание увядшего цветка

В знойном августовском воздухе разносились ароматы помпезных астр и элегантных, как шлейф платья, гладиолусов. Под пожухшими листьями, неловко державшимися на ветках, скрываясь от полуденной жары, на побеленной скамейке сидел Филипп. Шороху травы, примятой его ботинками, вторил шелест перелистываемых страниц какого-то приключенческого романа об индейцах. Давно Филипп не читал детских книг, но в последнее время он нуждался в том, чтобы окунуться в наивное, не ведающее бесчестности детство. Он страстно хотел, чтобы идиллия восстановилась, чтобы все было, как в те времена, когда каждое лето они ездили в гости к Скайлерам в Олбани, а каждую зиму танцевали на балах Вашингтонов. Но реальность голосом в голове шептала, что ничто нельзя вернуть, все безвозвратно сломано, разбито.

Убегая от этой реальности, он окунался в чтение романов, давно прочитанных в детстве, но воспоминания последних дней тяжким грузом давили на него, туманом застилали строчки книги. Все представлялось кошмарным сном, в котором Филипп не мог ничего предпринять, от которого он не мог избавиться с помощью пробуждения. Потому что пробудиться от реальности нельзя. Позавчера в руки ему попала любопытная книжечка с многообещающим названием «Обозрение определенных документов» под авторством его отца. Он прочитал ее. Это было самое гнусное и отвратительное, что когда-либо написал его благородный отец. Зачем он это сделал, Филипп не понимал. «Наверно, в этом замешана политика. Когда-нибудь я пойму», — пытался он утешать себя. Но все утешения раскалывались об картину вчерашнего вечера. Когда Филипп проходил мимо гостиной, он заметил, что в ней горит камин. «Для чего кому-то понадобилось топить камин в жаркое лето?» — задался он вопросом и тихими шагами подкрался поближе. У камина, сотрясаясь от глухих рыданий, сидела его мать. Она перечитывала письма, время от времени смотря куда-то вдаль, наизусть твердила давно выученные, давно знакомые строчки из них, которые раньше веяли любовью, а теперь отравляли ложью. А потом безжалостной рукой, с невыразимой злобой рвала их и бросала в камин. Смотря на профиль матери, выглядевшей столь беспомощной, столь отчаявшейся, Филипп видел, как на ее лице мерцают слезы, а губы, искривляясь в болезненной усмешке, содрогаются. И все его нутро переворачивалось, и он хотел уже было броситься к ней, попытаться обнять ее, утешить, но в дверном проеме стояла безмолвная фигура отца. Александр выглядел точно провинившийся ребенок: голова его упала на грудь, а потухший взгляд орлиных глаз потупился в пол. Он не знал, что сказать, — впервые в своей жизни известный своим красноречием Гамильтон не находил слов. Сглотнув, Филипп выбежал в сад: ему хотелось, чтобы по-вечернему прохладный ветер вымел глупые воспоминания из головы. Не желавший вернуться домой и стать свидетелем подобной сцены вновь, юноша ночевал в беседке. Из беседки он видел, как в необитаемой комнате дома зажгли свет: значит, отец и мать больше не делили одну спальню.

Тени, отбрасываемые пламенем в камине, продолжали шевелиться в голове Филиппа, кошмары продолжали разыгрываться даже сейчас, когда наступил новый день, когда солнце взошло, когда цветы обратили свои головы к небесному светилу. В доме было тихо, точно на кладбище, а потому Филипп не стремился туда, пребывая в саду среди оживленного щебетания пташек. Юноша захлопнул книгу и уронил голову на руки. Он был безмерно рад тому, что через несколько дней он уедет из этой безжизненной обители, из этого ада в колледж, что он не будет свидетелем разгорающегося скандала, что скоро он погрузится с головой в учебу и ничто не напомнит ему о семье, кроме мотивирующих писем отца и дышащих заботой писем матери и Анжелики. Сестра! Филипп, опомнившись, вскочил и тут же рухнул на скамейку. Его бедная, несчастная сестра останется в этом аду, она будет слышать каждую семейную ссору, она будет видеть каждую слезу матери, за ее спиной будут звучать гнусные сплетни о Гамильтонах, она не сможет сбежать от позора, который наложил на их семью вероломно отец. Как бы Филиппу хотелось взять ее с собой, уберечь от грозящих напастей! А он просто был бессилен что-либо сделать. И он ругал свое бессилие. Единственное, чего он желал, уехать прежде, чем сестра узнает о том, что натворил их отец, потому что Филипп не смог бы объяснить ей произошедшего и не выдержал бы вида ее страданий. И уж меньше всего ему хотелось стать тем, от кого или благодаря кому сестра узнала бы о предательстве отца. Однако любопытство Анжелики никогда не считалось с желаниями Филиппа.

Раздалось шуршание платья, и Филипп стремительно поднял голову, надеясь увидеть жизнерадостное лицо сестры, ее грациозную походку. Его надеждам не суждено было сбыться. То, что он увидел, не поддавалось никакому описанию. Выразительные темные глаза Анжелики воспаленно покраснели, волосы лежали в ужасном беспорядке, вовсе не характерном для обычно опрятной мисс Гамильтон, платье было помято. Она направилась к брату, пошатываясь, казалось, что легкий порыв ветра способен сдуть ее с насыпной дорожки и повалить на газон. Внешне она напоминала призрака — именно о таких призраках, мучающихся, не находящих себе покоя, Филипп рассказывал ей четыре года назад в доме Скайлеров. Боясь, что сестра упадет, Филипп быстро вскочил со скамейки и подхватил ее за дрожащую руку, в которой она держала ту самую девяностопятистраничную исповедь их отца. Девочка посмотрела на брата с некоторым недоверием и произнесла:

— Ты ведь все знал, Филипп. Я нашла это на твоем столе, — она перевела взгляд на книгу. — Почему ты мне не сказал?

— Всегда догадывался, что твое любопытство ни к чему хорошему не приведет, — пробормотал Филипп, усаживая Анжелику на скамейку и садясь рядом с ней, утешительно обхватив ее за плечи. Старая добрая привычка Анжелики обходить дом, заглядывать во все углы, вникать в историю каждой вещи привела ее к самой постыдной тайне Александра Гамильтона, еще более зазорной оттого, что она стала достоянием общественности. Дела их семьи стали публичными, и от этого на душе было гадко. Они будто бы стояли посреди площади в шутовских нарядах, а люди вокруг бросали в них тухлые яйца и помидоры, комки грязи, оскорбления.