Свидетель

Пролог

Крошечная комната в самом сердце нью-йоркского полицейского участка на Манхэттене пахла старым кофе, дешевым дезинфицирующим средством и отчаянием. Воздух был густым, неподвижным, выдохшимся. Стены, выкрашенные когда-то в унылый салатовый цвет, потемнели от времени и прикосновений. Двое офицеров в синих мундирах, лица которых выражали профессиональное безразличие, грубо втолкнули в комнату молодого человека. Звонкий лязг наручников о металлический стол, прикрученный к полу, нарушил гнетущую тишину. Его руки были скованы перед ним.

— Сиди смиренно, умник, – процедил один из копов, мотнув головой в сторону пустого стула. – Сейчас придет следователь. Попробуй поорать – получишь по зубам.

Холден позволил им усадить себя, не оказывая сопротивления. Его тело было расслабленным, почти пластилиновым. Он откинулся на спинку стула, и его взгляд упал на большое зеркало, занимавшее всю стену напротив. Он знал, что это зеркало Гезелла. Знал, что за ним сейчас наблюдали. Сначала его лицо оставалось хмурым и серьезным, в глазах – ледяная пустота. Но затем, как по мановению волшебной палочки, эта маска растаяла. Изящные, густые брови поползли вверх, рисуя комичные дужки удивления. Уголки губ дрогнули, а потом расползлись в ослепительную, широкую улыбку, которая осветила все его лицо, обнаружив идеальные зубы и ямочки на щеках. Он выглядел как ребенок, нашедший спрятанный рождественский подарок.

— Эй, ребята! – весело обратился он к своему отражению, его голос звенел в казенной комнате. – А я вас вижу! Да-да, вижу! Эй, ты, с усами, – он подмигнул невидимому наблюдателю, – тебе идет эта рубашка. Точнее, не идет. Она ужасна. Твоя жена тебе ее купила? Если да, то она тебя ненавидит. Или ты носишь ее специально, чтобы отпугнуть преступников? Работает, я впечатлен.

Он продолжал нести эту легкую, бредовую чепуху, смеясь сам с себя, хотя в комнате, кроме него, никого не было. Его энергия была сюрреалистичной и неуместной, как вспышка неона в морге.

Внезапно дверь открылась без стука. В комнату вошел высокий, сутуловатый мужчина в чистой, но явно поношенной форме с нашивками капитана. Под мышкой он зажал толстую папку из картона цвета грязного снега. Его лицо было уставшим, с глубокими морщинами у глаз и рта, но в этих глазах не было привычной полицейской жесткости. Они были скорее печальными, внимательными. Он молча кивнул офицерам на выход, те покорно удалились, захлопнув за собой дверь. Звук щелчка замка прозвучал окончательно.

Следователь, капитан Эдгар Роллинз, не спеша опустился на стул напротив Холдена. Он положил папку на стол, открыл ее, достал ручку. Он не выглядел угрожающим. Он выглядел как бухгалтер, пришедший разобраться со сложным отчетом.

— Добрый день, мистер Арчер, – его голос был низким, бархатистым, почти отеческим. – Меня зовут капитан Роллинз. Надеюсь, с вами хорошо обращались?

Холден, все еще улыбаясь, склонил голову набок, изучая следователя. Улыбка на его лице стала чуть менее яркой, сменившись любопытством. Он явно ожидал другого – криков, давления, сразу начатой игры «кошки-мышки».

– О, да, просто прекрасно, – игриво ответил Холден. – Как в пятизвездочном отеле. Только кофе не подавали. И халат с монограммой забыли. Сервис хромает, капитан.

Роллинз не улыбнулся. Он лишь медленно кивнул, листая бумаги в папке. Наступила долгая пауза, наполненная лишь шелестом листов. Затем он поднял глаза и посмотрел прямо на Холдена. Взгляд был не обвиняющим, а вопрошающим.

— Мистер Арчер, – начал Роллинз, его голос сохранял ту же мягкую, сентиментальную интонацию, как если бы он спрашивал о погоде. – В предварительных отчетах говорится… Здесь указано, что вы, предположительно, причастны к гибели более тридцати человек. Тридцати двух, если быть точным.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

—Это правда?

Игра мгновенно сошла с лица Холдена Арчера. Ослепительная улыбка исчезла, брови опустились, сведя вместе переносицу. Его глаза, только что искрящиеся весельем, потухли и стали плоскими, как два кусочка сланца. В них появилась тень, глубокая, неподдельная грусть. Он выглядел не пойманным маньяком, а человеком, вспомнившим о тяжелой утрате. Он медленно опустил взгляд на свои сцепленные наручниками руки, потом снова поднял его на следователя.

— Да, – просто сказал Холден. Его голос был тихим, но четким, без тени сомнения или дрожи. – Это правда.

Капитан Роллинз замер. Его пальцы, перелистывавшие страницу, остановились. Он изучал парня, сидевшего напротив. Ни попытки отрицать. Ни клочка оправданий, ни одной слезинки раскаяния или истерики. Просто спокойное, почти меланхоличное подтверждение чудовищного факта. Роллинз, за долгие годы службы повидавший всех – от мелких жуликов до отъявленных психопатов, – чувствовал легкое головокружение от этой дисгармонии. Перед ним сидел молодой человек с открытым, почти милым лицом, с густыми ресницами и ямочками, которые должны были появляться при смехе. В нем не было ни капли той животной жестокости, того хаоса, который обычно исходил от таких обвиняемых. Он не видел чудовища. Не видел маньяка. Он видел… человека. Но старые, накопленные годами инстинкты, как занозы, сидели где-то глубоко, шептали: «Нельзя судить по обложке. Самые страшные сказки написаны в самых красивых переплетах».

Роллинз откашлялся, снова заглянул в папку, хотя уже знал содержание наизусть. Он пытался восстановить профессиональную дистанцию, которую этот странный обвиняемый так легко разрушил своим несоответствием.

— Как? – спросил капитан, и его голос впервые потерял часть своей бархатистости, в нем прозвучала чистая, неподдельная потребность понять. Он отложил ручку, сложил руки на столе, полностью сфокусировавшись на Холдене. – Как ты это сделал, Холден? Можешь рассказать мне?

Арчер глубоко вздохнул, и его взгляд, ранее устремленный в пустоту, сфокусировался на стене позади капитана, как будто он снова видел ту самую дорогу, тот самый вечер. Напряжение в его плечах, казалось, было не от наручников, а от тяжести воспоминания.

— Вчера… поздно вечером, – начал он, и его голос стал ровным, повествовательным, лишенным всякой театральности. – Я ехал с работы. Маршрутный грузовик, понимаете? Холодильное оборудование для ресторанов. День был долгий. Уже смеркалось, и дождь только что перестал, асфальт блестел под фонарями, как черное стекло. Я подъезжал к перекрестку на Пятой и Семнадцатой… тот, что возле старого сквера. Зеленый свет горел для меня.

Он замолчал, его пальцы в наручниках слегка пошевелились. Капитан Роллинз не прерывал его, лишь молча делал пометки в блокноте, его ручка скрипела по бумаге – единственный звук, нарушающий тишину.

— И тогда они вышли, – продолжил Холден, и его голос стал чуть тише. – Двое. Мужчина и женщина. Даже не вышли, скорее… выкатились. Из-за припаркованного фургона. Они смеялись, что-то выкрикивали друг другу, даже не взглянули на свет. Просто шагнули прямо на зебру, под мои колеса.

Роллинз поднял глаза, встретился с взглядом Холдена. В нем не было лжи. Была только усталая, холодная ясность.

— Я ударил по тормозам, – сказал Холден, и впервые его губы дрогнули, не в улыбку, а в гримасу, похожую на оскал. – Вдавил педаль в пол. Но ответа не было. Только скрежет, какой-то сухой, металлический скрежет, а потом… ничего. Педаль стала мягкой, как масло. Она просто провалилась. А они были уже в трех метрах. Прямо по курсу.

Он снова замолчал, перевел дух. Капитан перестал писать. Он просто смотрел на него, завороженный этим спокойным, методичным описанием кошмара.

— У меня было, – Холден четко выговорил каждое слово, – ровно два варианта. Первый: продолжить прямо. Сбить их. С большой вероятностью убить. Второй: дернуть руль влево, на полной скорости, туда, где за низким заборчиком, прямо у обочины, была группа людей. Как говорится в заявлении: тридцать человек. Они стояли у свежей могилы, клали цветы.

Он посмотрел прямо на Роллинза. Его глаза стали пронзительными.

— Вот и вся математика, капитан. Двое невнимательных идиотов на пешеходном переходе. Или тридцать ни в чем не повинных людей на кладбище, которые пришли прощаться. Двое, которые нарушили правило. Или десять, которые соблюдали все правила этого мира. Что бы сделали вы?

Вопрос повис в душном воздухе камеры, тяжелый, как свинец. Эдгар отложил ручку. Он откинулся на спинку стула, и его уставшее, морщинистое лицо отразило внутреннюю борьбу. Он представлял себе этот блестящий асфальт, черный грузовик, несущийся без тормозов. Представлял эти две фигуры, смеющихся, не подозревающих. Представлял группу скорбящих у могилы. Протоколы, инструкции, логика – все это рассыпалось перед этим элементарным, чудовищным уравнением.

Он не видел в глазах Холдена вызова. Не видел попытки манипуляции. Он видел человека, который задает вопрос, на который у самого нет ответа. И, что самое страшное, капитан Роллинз, с его тридцатилетним стажем, понимал, что парень говорит чистую правду. Не в деталях – их еще предстояло проверить – а в самой сути. В том выборе, который был не выбором вовсе, а ловушкой, поставленной миром.

«Я… – начал Роллинз и запнулся. Его собственный голос звучал хрипло. Он не мог ответить. Он знал, что в отчете будет стоять «не справился с управлением» или «техническая неисправность». Но здесь, в этой комнате, между двумя людьми, существовала только голая, неприкрытая истина ситуации. Он медленно покачал головой, не в осуждение, а в признание невыразимой сложности того, что услышал. Его взгляд на Холдена изменился – в нем теперь читалось не только профессиональное любопытство, но и тяжелое, беспомощное понимание. Он поверил в рассказ. И от этого стало только страшнее.

Эдгарпочувствовал, как внутри него что-то надломилось – не хруст кости, а тихий, влажный щелчок морального компаса, стрелка которого завертелась бешено, прежде чем беспомощно замерла. Он провел ладонью по лицу, как будто пытался стереть с него усталость и само это признание. Воздух в комнате стал густым, как сироп.

— Я… – его голос прозвучал неестественно громко в тишине, а затем сорвался на хриплый шепот. – Наверное… я бы попытался минимизировать последствия. Сбил бы… тех двоих. Пешеходов.

Он произнес это, глядя не на Холдена, а на свои собственные руки, лежащие на папке, как будто они принадлежали незнакомцу. Он, капитан Эдгар Роллинз, тридцать лет служивший закону, человечности и защите невинных, только что мысленно приговорил двух людей под колеса. И самое ужасное – он не врал. В той смоделированной головокружительной секунде, под давлением ледяного взгляда этого парня, логика, холодная и безжалостная, выдала именно этот вердикт. Вариантов действительно не было. Это осознание было горькой пилюлей, которую он теперь вынужден был проглотить.

И тогда Холден будто ожил.
Все следы грусти и меланхолии сдуло с его лица, как ветром. Его глаза широко раскрылись, брови взлетели к потолку, а ослепительная, солнечная улыбка снова озарила комнату, теперь уже с оттенком чистейшего, детского восторга.

— Вот видишь! – воскликнул он, так радостно, будто только что узнал, что выиграл джекпот, а не получил моральное одобрение на двойное убийство. – Вот именно! Ты понял! Рациональный выбор, капитан! Я так и сделал!

Он даже попытался хлопнуть в ладоши, но наручники звонко лязгнули, ограничивая порыв, что только добавило абсурдности сцене. Роллинз, все еще переваривающий свой собственный моральный крах, смотрел на эту внезапную трансформацию с ощущением, что пол уходит у него из-под ног.

— Так вот как было, – продолжал Холден, оживленно жестикулируя скованными руками, его слова лились потоком. – Я дернул руль… ну, совсем чуть-чуть, просто чтобы чиркнуть их, по касательной, минимизировать удар, как ты и сказал! Бац! Мужика – раз! Он как кегельбанный шар отлетел в сугроб, отделался испугом и, наверное, парой синяков. Идеально! Но вот женщина…

Он сделал театральную паузу, наклонившись к Роллинзу, как заговорщик. Его глаза сияли азартом рассказчика у костра.

— Она, видимо, от неожиданности, или адреналин ударил в голову – ррраз! – и давай бежать! Не на тротуар, не к зданию… а прямо туда, на кладбище! Прямо в ту самую толпу скорбящих! Представляешь?

Роллинз не представлял. Он не мог. Он просто сидел, окаменев, его рука замерла над блокнотом, где он только что вывел: «Вариант минимизации ущерба…»

— Ну и я что? – Холден развел руками, наручники звякнули. – Я же не мог так оставить! Ситуация же вышла из-под контроля! Получилось не «двое», а «один и… непонятно сколько». Нарушение плана! Я же ответственный. Пришлось её догонять.

В его тоне было столько легкомысленной, бытовой досады, будто он говорил о том, что забыл дома зонт и вынужден был вернуться под дождь.
Веры не было. Не было ни капли. Но была леденящая, абсурдная ясность. Это не была ложь сумасшедшего. Это был отчет безупречно рационального, абсолютно бесчеловечного разума, обернутый в обертку аморали. И от этого комичного, ужасающего несоответствия у Роллинза свело желудок. Он понял, что имеет дело не с монстром, который рычит. Он имеет дело с монстром, который улыбается. И это было в тысячу раз страшнее.