Свинья вурдалака

Свинья вурдалака

— Сань, а в городе нечисть тоже есть?

— А как же! Даже побольше чем у нас тут будет. Никуда не денешься от неё, постоянно нет-нет, да наткнёшься на какого-нибудь чёртааа, бля!

Санёк, среднего роста светловолосый парень в сером плотном спортивном костюме, споткнулся о доску, торчащую из хлипкого моста через небольшую речушку, идущую вдоль леса. Ружьё, старенький ИЖ, соскочило с плеча и упало рядом. Его обладатель, собрав всё рассеянное алкоголем внимание в кулак, обнаружил себя упёршимся двумя руками в дощатую поверхность настила.

— Сссука, полна деревня тел! Что, мост починить не можете?!

— Да это дядь Паша на тракторе прицеп с брёвнами тащил. Ему говорили с перегрузом не вези, а он послал всех да поехал. По весне это было, вот накануне того как порося спиздили. Всё лето мост такой. Дядь Паша говорит: мне похуй-дым вообще, нормально и так. Ну а мы чё, крайние что ли за ним косяки исправлять? Привыкли уж за лето под ноги глядеть.

Санёк встал, отряхнул колени, со злости пнул торчащую доску. Та окончательно отломилась и улетела в прозрачную воду, рябью бегущую по жёлтому песчаному руслу. Затем поднял ружьё, накинул ремень на плечо. Проверил ножны на поясе. Старый охотничий клинок, принадлежавший ещё деду, был на месте.

— Айда, Коль. — Сказал он, и широкими шагами пошёл в сторону леса.

Колёк, худой бойкий паренёк лет 13-ти, на всякий случай проверил заткнутый за пояс плотницкий топорик, и пошёл вслед за старшим братом.

Осенний лес своими жёлтыми листьями усиливал яркость лучей солнца. Среди этого золотого мерцания стволы берёз выглядели как невесомые ажурные чёрно-белые колонны, поддерживающие уже изрядно дырявый полог крон, сквозь который виднелось ясное синее октябрьское небо. Шурша опавшей листвой и веточками, братья шли по извилистой грунтовой дороге, уходящей вглубь леса.

— Сань, а Сань, ты говорил чертей в городе видел. Прям мохнатых и с копытами? — Интересовался Колёк, пытаясь не отстать от брата.

— Да что черти... В городе и вреднее нечисть водится.

Санёк раздражённо пнул гриб, спокойно доросший на обочине до внушительных размеров.

— Вот когда меня прав лишали, например. Еду я себе с завода, а тут стоит этот дядя Стёпа, мать его за ногу. Палочкой своей машет, документики Ваши, говорит, да Вы пьяны, говорит. На Вы ко мне обращается, понял, да? Издевается, хуйло этакое. Пройдёмте на освидетельствование, говорит.

— Даааа, непруха... — Постарался максимально выразительно посочувствовать Колёк, и даже помотал головой, цокнув языком.

— И эта рожа ещё посмела меня отчитывать! Ты прикинь, говорит: вы могли сбить человека! Не, ну каков чертила, я не могу! Вспоминаю его ухмылочку и уебать по ней хочется. — Сказал он в сердцах и сделал выпад рукой в сторону свисающей берёзовой ветки. С неё отлетела парочка листьев, медленно опустившихся на землю.

Выждав паузу, Колёк продолжил разговор, пытаясь повторить интонацию брата:

— Не, ну это реально не по-людски, конечно.

— Да ваще хуйня лютая. По сравнению с этими городскими наша нечисть так, как родная почти. У нас ёбнул тварь — и делов. А там нееет, чуть что — под белы рученьки тебя, а ты и рыпаться не смей. Не, ну ты прикинь, отчитывать меня посмел! Да хуй я клал на этих его людей. Я пьяным работаю весь день, и чё? С утра стаканчик опрокинул, для расслабления, и пошёл в цех. По синей волне оно даже лучше, рука дело знает. Шов ложится — хоть рентгеном проверяй. Жопу ставлю — лучший шов на заводе! А в конце смены, с устаточку, ещё опрокинул, чтоб по влажному-то спокойнее до дома доехать, без нервов. И всё чики-пики! Надо ж было этому волчаре в тот день меня тормознуть! Я-то хоть пользу приношу, вкалываю, а он что? Машет палочкой, да до людей доёбывается. Я, бля, по полгода дома не бывал, работа-общага, работа-общага, только скопил на колёса — и на тебе такое счастье. Разве это по-людски?

— Сань, вообще по-беспределу. Реально нечисть.

— Ну вот, я за то же говорю. Короче, хуй на них на всех. Нет в городе правды.

Углубившись в лес, братья свернули на едва заметную тропинку, огибающую поросший лесом холм.

— Вот там за холмом гусарская падь. Там, говорят, его и видели. — Прервал молчание Колёк.

— Ну ничего-ничего, если он там — пиздец ему, отвечаю.

Колёк с восхищением посмотрел на решительного брата. "Реально пизда упырю, Санёк лютый вообще" — подумал он.

Из Санька же потихоньку начал выветриваться алкоголь, вместе со злостью на городскую несправедливость. Осенний лес своим видом действовал на него умиротворяюще, запах опавшей листвы освежал, а красота окружающих красок настраивала на лирический лад.

— Коль, а Коль, скажи: ты бабу уже на кукан насаживал?

Колёк, застигнутый врасплох, ничего не ответил, только покраснел.

— Ээээ, братишка, я в твоём возрасте уже дырочку приткнул. Славное это дело, для нормальных пацанов необходимое. — Он помолчал, предаваясь воспоминаниям, и даже остановился, прикурил сигарету. Потом снова продолжил рассказ: — И время было славное, правильное. Как сейчас помню, старшаки затащили Машку Алычёву в старые колхозные гаражи за током. А я пацаном был, с ними тёрся, ума набирался. Ну они всё цивильно устроили, умело: старый тулуп на столе расстелили, её на тулуп кинули, как овцу на стрижку. Двое руки держат, один трусы стягивает. Красные были, кружевные. И юбку надела короткую. Знала, блядина, куда гулять шла. Подготовилась. Я стоял в стороне смотрел. Вроде и оторвать глаз нельзя, а и страшно, чего греха таить. Сдрейфил чутка.

Санёк снова помолчал, харкнул куда-то далеко в сторону и пошёл по тропе дальше в лес.

— Так вот, сдрейфил я конечно. — Продолжил он, немного оборачиваясь назад, в сторону Колька. — Признаюсь тебе как брату. И немного жаль Машку стало, знал я её хорошо, она мне нравилась даже. Но, слава богу, здравые пацаны были наши старшие. Говорят: "хули стоишь, сопля, подходи. Или целкой отсюда уйти собрался?". И ржут как кони. Подошёл, да отработал её разок, как все. Так вот девственности я и лишился, спасибо пацанам нашим.