Свободная посадка

Пролог

Дождь в Москве в час ночи — это не просто погода. Это приговор. Это испытание на прочность человеческой психики, дворников и резины. Капли размером с пятак разбиваются о лобовое стекло, и дворники «Тойоты» с хриплым скрипом сдают экзамен заново каждые три секунды.

Дан Ясень держал руль левой рукой, а правой тянулся к термосу с остывшим кофе. Смену он начал двенадцать часов назад, и сейчас его организм работал на чистом упрямстве и надежде, что кто-то закажет поездку в сторону дома.

— Ну давай, — пробормотал он, глядя на экран планшета, прилепленного к торпедо. — Последний. Самый добрый. Самый щедрый.

Экран моргнул.

Новый заказ. Район Якиманка. Подача к набережной.

— Якиманка, — протянул Дан, вглядываясь в карту. — В час ночи. По такому дождю. Либо у кого-то романтическое свидание пошло не по плану, либо это призрак.

Он нажал кнопку «Принять» и поехал.

До места он добрался за семь минут. Навигатор привел его к тихому переулку, где фонари горели через один, а сталинские дома смотрели на мир тяжелыми, сонными окнами. Ни души. Дан остановился у обочины, включил аварийку и огляделся.

Фигура появилась из-под арки бесшумно, словно материализовалась из дождя. Высокий мужчина в длинном темном плаще с капюшоном, надвинутым так низко, что лица не разглядеть. Шел он неспешно, но как-то… плавно, что ли. Ступни касались асфальта, но брызги разлетались не так, как положено по законам физики.

Брызг вообще не было.

Дан моргнул. Решил, что просто устал. Или что это оптический обман из-за дождя и бликов фар.

Мужчина открыл заднюю дверь, и салон наполнился запахом озона и… полевых трав? Странно. Обычно от пассажиров в час ночи пахнет либо перегаром, либо дорогим парфюмом, которым они пытаются этот перегар перебить.

— Доброй ночи, — сказал Дан, поворачиваясь. — Куда едем?

— Доброй, — голос у пассажира оказался низким, спокойным, с легкой хрипотцой. — На Воробьевы горы. К смотровой площадке.

— Серьезно? В такой ливень? — Дан не удержался. Профессиональное любопытство — или просто человеческое — иногда брало верх. — Там сейчас даже фонарей нет.

— Знаю. — Пассажир слегка повернул голову, и край капюшона откинулся ровно настолько, чтобы Дан успел заметить светлые волосы, высокий лоб и… странный блеск в глазах. Будто в зрачках горели маленькие золотые искры.

— Ладно, — Дан пожал плечами и включил счетчик. — Ваше право.

Он вырулил на набережную и двинулся в сторону моста. Дождь усилился, барабаня по крыше с таким энтузиазмом, будто пытался пробить ее насквозь. В салоне повисла тишина. Дан включил радио, но приемник вдруг зашипел, выдавая вместо музыки странный треск, похожий на далекие голоса. Он выключил его.

— Давно за рулем? — вдруг спросил пассажир.

— Двенадцать лет. — Дан покосился в зеркало заднего вида. Пассажир сидел неподвижно, сложив руки на коленях. Пальцы были длинные, бледные, с крупными суставами.

— И как тебе? Нравится возить людей?

— Ну… — Дан задумался. Вопрос был простым, но почему-то прозвучал так, будто от ответа что-то зависело. — По-разному. Люди — они такие. Кто-то молчит, кто-то жалуется на жизнь, кто-то истории рассказывает. Работа как работа.

— А истории ты любишь?

— Смотря какие. — Дан усмехнулся. — Один мужик в прошлом месяце всю дорогу доказывал, что его теща — ведьма. Серьезно. Говорил, она его приворожила к своей дочери, а теперь мучается, потому что не может расколдовать.

— И что ты ему ответил?

— Сказал, что если теща ведьма, то пусть хотя бы бензин по дешевке делает. — Дан хмыкнул. — Он не оценил.

Пассажир издал тихий звук, похожий на смешок.

— А ты, — продолжал Дан, чувствуя, что тишина в салоне становится какой-то плотной, вязкой, — сам-то откуда в такую погоду? Свидание?

— Можно и так сказать. — Пассажир чуть наклонился вперед. — Встреча. Важная. Очень старая встреча.

— С кем? — Дан уже въезжал на мост. Внизу, под фонарями, тяжело вздыхала Москва-река.

— С тобой, Дан.

В салоне вдруг стало очень тихо. Дождь перестал барабанить. Радио замолчало. Даже двигатель, казалось, замер, хотя стрелка тахометра упрямо показывала полторы тысячи оборотов.

Дан резко дернул головой к зеркалу.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Я много чего знаю. — Пассажир подался вперед, и его рука легла на спинку водительского кресла. Длинные бледные пальцы оказались в нескольких сантиметрах от плеча Дана. — Ты задавал правильные вопросы. Всю жизнь. Только ответов не слышал. Слишком громко было вокруг.

— Слушайте, — Дан почувствовал, как по спине побежали мурашки. Профессиональное чутье таксиста вопило, что что-то здесь не так. Он нащупал под сиденьем монтировку — старый водительский талисман. — Давайте спокойно доедем, хорошо? Без философии. Я просто водитель.

— Именно. — Голос пассажира стал мягче. — Просто водитель, который всегда возвращал потерянные вещи. Который ни разу не взял лишнего. Который вытащил девчонку из машины, когда у нее случился припадок за рулем, хотя сам чуть не попал под фуру. Который…

— Хватит! — Дан резко нажал на тормоз. «Тойота» дернулась и замерла посреди моста. Дождь за окном продолжал идти, но звук не проникал в салон. Тишина стояла неестественная, ватная. — Кто вы? Съемка? Скрытая камера? Прикол?

— Никакой камеры. — Пассажир наконец откинул капюшон.

Под ним оказалось лицо мужчины лет сорока с небольшим. Светлые волосы, спутанные дождем, падали на высокий лоб. Глаза — серые, с золотыми крапинками в глубине радужки — смотрели спокойно и… бесконечно. Словно за ними была не черепная коробка, а огромное пространство, в котором можно заблудиться.

— Меня зовут Радомир, — сказал он. — И я должен кое-что тебе вернуть.

— Что? — Дан сжал монтировку крепче. Сердце колотилось где-то в горле.

Радомир улыбнулся. Улыбка была грустной.

— Твое зрение.

Он протянул руку и коснулся пальцами виска Дана.

Прозрение

Первый удар по реальности нанёс будильник.

Дан открыл глаза и понял три вещи одновременно. Первая: он понятия не имеет, как добрался до кровати. Вторая: голова раскалывается так, будто в ней поселился отбойный молоток, которому скучно. Третья: кто-то на кухне гремит посудой.

Он лежал на спине, уставившись в потолок, и пытался собрать воедино события прошлой ночи. Мост. Дождь. Пассажир в плаще. Касание. А потом… ничего. Провал. Чистый, как совесть младенца, и такой же информативный.

— Твою ж мать, — прошептал Дан и сел на кровати.

Комната закачалась, но устояла. Квартира выглядела как обычно: старый диван, который помнил ещё нулевые, телевизор с толстой кинескопной задницей, стопка книг на подоконнике, которые он собирался прочитать когда-нибудь, когда выйдет на пенсию. Всё на своих местах. Даже тапки стояли ровно, как солдаты на плацу.

На кухне снова загремело. Теперь ещё и заскрежетало.

Дан натянул штаны, сунул ноги в тапки и пошёл на звук. Он ожидал увидеть что угодно: от грабителя до крысы, устроившей дискотеку в кастрюлях. Но реальность, как это часто бывает, превзошла ожидания.

На кухне, стоя на табуретке, маленький лохматый мужичок в лаптях и выцветшей жилетке пытался достать с верхней полки пачку гречки. Он был ростом с пятилетнего ребёнка, весь в каких-то древесных стружках, с бородой, в которой могла бы поселиться семья воробьёв, и смотрелся на кухне Дэна так же естественно, как слон в посудной лавке.

— Ты кто? — спросил Дан, хотя догадка уже шевельнулась где-то в глубине воспалённого мозга.

Мужичок обернулся. Глаза у него оказались чёрными, как маслины, и смотрели они на Дэна с выражением глубочайшего неодобрения.

— Гречка где? — вместо ответа спросил мужичок.

— Что?

— Гречка, говорю. Вчера была на верхней полке. Справа от соли. Куда дел?

Дан моргнул. Потом моргнул ещё раз.

— Ты… ты домовой?

— А кто же ещё? — Мужичок спрыгнул с табуретки, приземлившись на пол с удивительной лёгкостью. — Судибор меня звать. А ты Дан, знаю. Живу у тебя уже три года. Только ты меня раньше не видел.

— Три года?!

— Ну да. — Судибор прошёл к холодильнику, открыл его и критически осмотрел содержимое. — Вон, помнишь, прошлой зимой ключи потерял? Нашёл потом под диваном? Это я подкинул, чтоб не волновался. А летом у тебя кран на кухне потек? Я его полтора часа закручивал, пока ты на работе был. А ты даже спасибо не сказал. — Он захлопнул холодильник с таким видом, будто лично обижен на всё человечество. — Пусто у тебя. Ни гречки, ни молока. Как ты вообще живёшь?

Дан медленно опустился на табуретку, которую только что освободил домовой, и уставился в стену.

— Так, — сказал он очень спокойным голосом. Голосом человека, который балансирует на грани между принятием реальности и тихой панической атакой. — Вчера меня коснулся странный мужик в плаще. После этого я начал видеть тебя. И вон того, — он махнул рукой в сторону окна, — тоже.

За окном, на карнизе, сидел серый воробей с неестественно большими глазами и внимательно следил за происходящим. В клюве у него была зажата крошечная сигарета, которую он время от времени затягивался с видом бывалого уголовника.

— А, Федька, — махнул рукой Судибор. — Он с соседнего двора. Брось, говорю, курить, не слушается. Весь в саже, зараза.

— Федька? — тупо переспросил Дан.

— Воробей. Оборотень, правда, неудавшийся. Думал, что сможет в человека превращаться, а максимум — в таксу. Вот и мается.

Воробей выпустил колечко дыма, презрительно чирикнул и улетел.

Дан закрыл лицо ладонями.

— Я сплю. Это всё сон. Я перегрелся, переутомился, и сейчас проснусь.

— Уже проснулся, — добродушно сказал Судибор, залезая в хлебницу. — У тебя, Дан, откупорилось зрение. Радомир постарался.

— Ты его знаешь?

— Кто ж не знает Радомира Белояра? — Домовой достал горбушку хлеба, откусил половину и продолжил с набитым ртом: — Один из последних ведунов. Раньше по граням ходил, миры балансировал. А теперь вот, говорят, на пенсии. Безобразие. Сидел бы тихо, а он лезет. И тебя, видите ли, вспомнил.

— Он сказал, что запечатал мне зрение семнадцать лет назад. Почему?

Судибор замер с хлебом в руке. На его лохматой физиономии мелькнуло что-то похожее на сожаление.

— Это не мне рассказывать, Дан. Но ты не простой. И всегда был не простым. Просто жил понарошку, как все. А теперь игра кончилась.

— Какая игра?!

— Обычная. Жизнь называется. — Домовой допихал хлеб в рот, вытер руки о жилетку и вдруг посерьёзнел. — Ты бы привёл себя в порядок, а. Через полчаса соседка снизу придёт. У неё машина сломалась, а ей в «Магнит» надо. За грибами.

— Какая ещё соседка?

Судибор вздохнул с выражением человека, который только что понял, что его подопечный — безнадёжный случай.

— Зоряна. Ведьма из сорок пятой. Живёт двумя этажами ниже. Ты её раньше не замечал, а теперь заметишь. И она тебя заметит. И будет тебе счастье, Дан. В смысле — геморрой.

Он допрыгал до подоконника, ловко вскарабкался на батарею и исчез в форточке с удивительной для его комплекции грацией.

Дан остался один.

Он посидел ещё минуту, потом встал, подошёл к зеркалу и внимательно посмотрел на своё отражение. Обычное лицо. Щетина. Мешки под глазами. Ничего сверхъестественного.

— Ладно, — сказал он своему отражению. — Ладно. С ума я сошёл. Или не сошёл. Но гречку, блин, купить надо. Потому что домовой обидится, и тогда, судя по всему, начнётся ад.

Он умылся, оделся, налил себе чашку жидкого растворимого кофе (потому что кофемашина сломалась ещё в прошлом году, а новая стоила как полсмены) и вышел в подъезд.

Вот тут-то всё и началось по-настоящему.

Подъезд, в котором Дан жил последние пять лет, всегда казался ему обычным. Ну, стандартный московский подъезд: запах кошачьей мочи, ободранные стены, лифт, который работал через раз, и вечно горящая лампочка на первом этаже, которую нельзя было починить, потому что электрик, по слухам, умер ещё в девяностом, а нового так и не наняли.