Святой

1.

Осенний дождь в Нортвуде всегда казался Лорен личным оскорблением. Он не был освежающим или меланхоличным — он был липким, холодным и настойчивым, как взгляд, который не хочется встречать. Стекла ее «Мазды» запотели изнутри, и она сидела на парковке у ресторана «Лукреция», позволяя себе последние пять минут тишины перед тем, как войти в клетку.

Ей было двадцать шесть, но сейчас, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида, она чувствовала себя на сорок. Под глазами залегла тень — следствие двенадцатичасовой смены в отделении экстренной хирургии и последовавшей за ней бессонной ночи. Она видела сегодня то, что нормальный человек не должен видеть за всю жизнь: осколки чужих судеб, кровь, которая была слишком густой для слез, и страх в глазах пациентов, когда они узнавали, какая больница их принимает.

Больница Святого Кристофера стояла на земле, принадлежащей семье Винченци. Формально — благотворительный грант, налоговые льготы. На деле — просто еще одна клетка, в которой Лорен была подопытным, старающимся не показывать, что она мечтает о побеге.

Она выключила двигатель. Тишина оглушила.

Лорен провела рукой по волосам — темно-каштановым, собранным в низкий, строгий пучок. Она никогда не позволяла себе небрежности, когда знала, что увидит его. В этом была ее маленькая, жалкая гордость: пусть он не дал ей кольцо, пусть держит на привязи, но Лорен будет выглядеть так, будто у нее есть выбор.

Выбор.

Она горько усмехнулась собственным мыслям, открывая дверцу. Каблуки цокнули по мокрому асфальту, и она на мгновение замерла, глядя на черный фасад «Лукреции». Ресторан был одним из тех мест, куда обычные люди не попадали просто так. Здесь подавали трюфель на золотых тарелках и слушали джаз в исполнении музыкантов, которых выписывали из Европы. Но главным было не это. Главным было то, что «Лукреция» принадлежала старшему брату Андриана, Марко, и служила своеобразной приемной для дел семьи.

Внутри пахло деньгами и дорогим табаком. Лорен прошла мимо хостес, которая даже не попросила ее подождать — здесь Лорен знали. Знали как девушку Андриана, как ту, кого нельзя трогать, но и уважать не обязательно.

Они сидели в дальнем углу, за бархатной портьерой, скрывающей отдельный кабинет. Большой стол из темного дерева, низкий свет, бутылка «Сассанкайя», которая стоит больше, чем ее месячная зарплата.

Андриан поднял голову, когда она вошла. В тридцать лет он был похож на римского патриция, которому никогда не приходилось воевать за свое место под солнцем — оно было дано ему по праву рождения. Темные волосы, идеально уложенные, скулы, которые могли бы резать хлеб, и глаза цвета виски. Красивое, надменное лицо человека, который привык, что мир подстраивается под него.

— Ты опоздала, — сказал он, даже не вставая. Его голос был низким, спокойным, без тени беспокойства. В нем звучала констатация факта, за которую обычно следовало наказание.

Лорен положила сумку на соседний стул и села напротив. Она знала этот ритуал. Он ждал извинений.

— Смена затянулась. Травма с повреждением печени, — ответила она ровно, встречая его взгляд. Три года назад она бы добавила «прости». Теперь она просто констатировала причину, зная, что для него это не оправдание.

Андриан налил себе вина, не предложив ей. Это была мелочь, тысячи таких мелочей за три года, но именно из них, как из осколков разбитой вазы, состояла сейчас их жизнь.

— Ты могла бы не работать вообще, — сказал он, делая глоток. — Я говорил тебе.

— Я люблю свою работу.

— Ты любишь играть в бедность, — поправил он, и уголок его губ дернулся в чем-то, что должно было изображать улыбку. — Это не одно и то же, Лорен.

Она промолчала. Спорить об этом было бесполезно. Андриан Винченци вырос в мире, где все имело цену, а призвание было роскошью, которую могли позволить себе только женщины из его семьи — но только в качестве хобби. Работать ради денег? Оскорбительно. Работать ради смысла? Бессмысленно.

Официант — бесшумный, вышколенный — появился рядом с ней, и Лорен заказала просто воду. Аппетита не было. Внутри все сжалось в тугой узел, как перед операцией, когда ты знаешь, что пациент может не проснуться, но должна делать вид, что уверена в успехе.

Они говорили о пустяках. О поездке в Милан, которую Андриан отложил в третий раз. О его племяннике, юном Луке, который разбил машину отца. О том, что тетя Розалия ждет всех на воскресный ужин.

Воскресный ужин. Лорен каждый раз чувствовала себя экспонатом на этих ужинах. Женщины семьи Винченци — в черном, с золотыми крестами на шеях — смотрели на нее с вежливым недоумением, как на кошку, которую принес в дом сын. Три года, и они так и не приняли ее. Потому что Андриан не сделал ее своей официально. А без этого в их мире она была никем. Не любовница, не невеста, не жена. Просто… женщина, которая ждет.

— Что с тобой сегодня? — внезапно спросил Андриан, отвлекая ее от мыслей. Он откинулся на спинку стула, изучая ее с тем холодным любопытством, которое она когда-то принимала за глубину. — Ты как будто не здесь.

— Я здесь, — ответила Лорен слишком быстро. — Просто устала.

— Ты всегда устала. — Он поставил бокал и наклонился вперед, сокращая расстояние. Его пальцы, длинные и сильные, накрыли ее руку на столе. Кожа к коже. — Я даю тебе все, что может пожелать женщина. Дом, машину, карты без лимитов. Я ни в чем тебе не отказываю. Чего еще ты хочешь?

«Свободы», — хотела сказать она. «Кольца», — прошептал внутренний голос, который она ненавидела за слабость. «Чтобы ты перестал смотреть на меня как на вещь, которую купил, но еще не распаковал».

— Ничего, — сказала она вслух, опуская взгляд. Ее рука под его ладонью казалась чужой, затекшей.

Андриан удовлетворенно кивнул, словно получил подтверждение своим словам. Он откинулся назад, отпуская ее, и Лорен пришлось сделать усилие, чтобы не убрать руку под стол.

— Кстати, — его тон изменился, стал чуть более непринужденным, почти небрежным. — Завтра вечером ужин у отца. Не в том составе, что обычно. Будут некоторые… партнеры.

2.

Виктор

Портленд встречал его привычным серым небом и соленым ветром с залива. Виктор стоял у окна своего кабинета на двадцатом этаже, глядя вниз на муравьиную суету чужих жизней, и думал о том, что за десять лет он так и не привык к этому городу. Не потому, что Портленд был плох — он был просто другим. Не его. Не тем местом, где он должен был оказаться.

Но судьба, как известно, имеет своеобразное чувство юмора.

Он сделал глоток виски — «Лафройг», шестнадцатилетняя выдержка, один из немногих ритуалов, которые он привез из дома. На заднем плане играл тихий джаз, труба жаловалась на что-то в низких тонах, и девушка на кровати наконец зашевелилась.

Виктор не повернулся. Он знал, что она проснется, потянется, как кошка, и будет ждать, пока он обратит на нее внимание. Ее звали… впрочем, неважно. Какая-то модель, которую привел на вчерашний ужин его помощник. Длинные ноги, пустые глаза и манера смеяться над шутками, которые она не понимала. Типичная для этих мест.

— Ты уже встал? — ее голос был сонным, капризным. — Иди сюда.

Виктор допил виски, поставил стакан на подоконник и только тогда обернулся. На него смотрела девушка лет двадцати трех, с золотистыми волосами, разметавшимися по белым простыням, и наготой, которую она не спешила прикрывать. Красивая. Молодая. Абсолютно пустая внутри.

Он уже забыл, как ее зовут. Или не запоминал с самого начала.

— Мне нужно работать, — сказал он ровно, и в его голосе не было извинений.

Она надула губы, и это зрелище было настолько предсказуемым, что Виктору захотелось снова отвернуться к окну. Но он был воспитан так, чтобы не быть грубым без необходимости. По крайней мере, с теми, кто не заслужил.

— Водитель отвезет тебя, — добавил он, беря с кресла рубашку. — Скажешь ему адрес.

Девушка — Джессика? Дженнифер? — обиженно фыркнула, но спорить не стала. Они никогда не спорили. Виктор не давал для этого повода. Он был щедр, вежлив и абсолютно недосягаем. Женщины чувствовали эту стену, эту ледяную вежливость, за которой не было ничего, кроме хорошо скрытого равнодушия.

Она оделась за десять минут, бросила на него последний взгляд у двери — смесь надежды и разочарования — и ушла, оставив после себя запах дорогих духов и чужой близости.

Виктор остался один.

Он застегнул рубашку, не торопясь, чувствуя, как привычная тишина кабинета обволакивает его, словно броня. Здесь, в Портленде, он был никем. И это было самое безопасное состояние, которое он знал.

Десять лет назад он покинул Нортвуд с одним чемоданом, пятьюдесятью тысячами долларов и приказом отца: «Не возвращайся». Ему было двадцать восемь, и он был старшим сыном, которого вычеркнули из завещания за год до того, как оно было составлено. Марко получил империю. Андриан — любовь отца и все, что к ней прилагалось. А Виктор получил билет в один конец и право молчать.

Он не скандалил. Не просил. Не умолял.

Он просто ушел, как уходят из дома, который никогда не был твоим.

В Портленде он начал с нуля. Без имени, без рекомендаций, без семьи, которая могла бы открыть двери. Первые два года он работал на стройке, потом начал скупать маленькие бизнесы — прачечные, автомастерские, закусочные. Никто не знал, что он Винченци. Для всех он был Виктором Блэком — человеком без прошлого, который слишком хорошо умел считать деньги и слишком плохо улыбался.

К тридцати восьми годам он построил сеть отелей, два торговых центра и репутацию человека, с которым лучше не связываться. Не потому, что он был жесток — он был справедлив, а справедливость в его мире часто была страшнее жестокости. Он ни разу не воспользовался именем отца, ни разу не попросил помощи у братьев. Он создал себя сам, и в этом было его единственное утешение.

Но старые привычки умирали тяжело.

Он все еще следил за Нортвудом. Не из ностальгии — из инстинкта. Волк, изгнанный из стаи, все равно знает, где охотятся его бывшие собратья. У него были люди в городе, верные ему, а не семье. Люди, которые раз в две недели отправляли отчеты о том, что происходит в доме, который он когда-то называл своим.

Он не искал мести. Он не строил планов возвращения. Он просто хотел знать, когда наступит момент, чтобы быть готовым.

Сегодняшний отчет пришел утром, еще до того, как девушка открыла глаза. Виктор развернул его сейчас, сидя за огромным столом из темного дуба, и пробежал глазами по привычным строкам. Марко расширяет влияние на восточные доки. Отец стал чаще болеть, но никому не позволяет это замечать. Андриан… Андриан все так же тратит деньги направо и налево, не умея их зарабатывать, но отлично умея их прожигать.

И вдруг в конце, словно приписка, несколько строчек, заставивших его замереть.

«Андриан продолжает отношения с женщиной по имени Лорен Блэк. Три года. Без брака. Живет в его доме. Работает хирургом в больнице Святого Кристофера. Никакой официальной помолвки. По нашим сведениям, она — единственная, кто задерживается рядом с ним дольше нескольких месяцев. Есть неподтвержденная информация, что полтора года назад у нее случился выкидыш на раннем сроке. Никто из семьи об этом не знает. Сам Андриан, возможно, подозревает, но не уверен. Женщина хранит молчание».

Виктор перечитал этот абзац трижды.

Лорен Блэк.

Блэк. Та же фамилия, которую он взял себе, уехав из Нортвуда. Он усмехнулся краем губ — ирония судьбы была слишком очевидной, чтобы быть случайной.

Но не фамилия привлекла его внимание. И не то, что она работала в больнице — больница Святого Кристофера была одним из активов семьи, и он знал это. Его внимание привлекло другое.

Выкидыш. Ребенок. Молчание.

Виктор откинулся в кресле, позволяя информации осесть в голове, разложиться по полочкам. Он знал своего младшего брата. Андриан был красив, обаятелен, умел очаровать любую женщину и так же легко разбить ей сердце. Но детей он не хотел. Или делал вид, что не хочет. Виктор помнил разговоры, которые велись за закрытыми дверями еще до его изгнания: отец ждал внуков, Марко уже подарил ему двух, а Андриан тянул, находил отговорки, менял женщин как перчатки.