Связанные пророчеством

Пролог

Вероника

Меня зовут Вероника Веселова. Ирония, заключенная в фамилии, стала не просто фоном, а моей второй кожей, мундиром, который я носила с детства, не смея его сбросить. «Веселова» - будто тонкая, изощренная насмешка судьбы, дань той жизни, которой я никогда не жила и, как казалось, никогда не смогу жить. Во мне, в самой моей молекулярной структуре, не было отведено места легкости, тому самому беззаботному, заразительному смеху, который, судя по книгам и фильмам, должен пузыриться в юности. Вместо этого я с младых ногтей научилась поражать серьезностью, ответственностью, невысказанными ожиданиями. Это стало для меня единственно возможным. Попытка провернуть что-то иное вызывала панический спазм.

Мне двадцать четыре. Мой мир - это трехкомнатная квартира в панельной девятиэтажке, где время замедлило свой бег, подчинившись тихому, но неумолимому ритму, задаваемому двумя женщинами. Мама, чье молчание о прошлом стало прочнее и непроницаемее бетонных стен нашего дома. Ее прошлое - это закрытая книга, запертая на семь печатей, и ключ она давно выбросила. И бабушка Тася - Таисия Петровна - мой настоящий полюс, заменившая мне и отца, и подругу, и строгого, но справедливого судью. Она была живой историей, ходячей моралью, воплощением «как надо». Отец для меня - пустое место, призрак, имя и лицо которого были стерты с такой тщательностью, будто его никогда и не было. Мать вычеркнула его из нашей реальности одним резким движением, оставив в качестве объяснения лишь скупую, отточенную как лезвие формулировку: «Узнал о тебе и ушел». Не «нас бросил», не «разлюбил», а именно «узнал о тебе». Эта фраза с годами не тускнела. Она висела вечным, незримым предостережением, оберегающим меня от подобных, роковых ошибок. От ее ошибок. Я была фактом, который заставил мужчину уйти. Этот урок был усвоен мной на клеточном уровне.

Бабушка растила меня не на сказках, а на суровых, выстраданных рассказах о погибшем на войне деде, на незыблемых догматах чести, порядочности и долга. Ее воспитание - это был не просто свод правил, типа «мой руки перед едой». Это был прочный, теплый, но невероятно плотный кокон, сплетенный из «девочки так себя не ведут», «что люди подумают?», «твоя главная ценность - твое доброе имя». Из этого кокона я так и не нашла в себе сил, да и желания, вырваться. В двадцать четыре года мое тело, молодое и на вид здоровое, оставалось неприступной крепостью, которую не брала ни одна осада. Ни робкая, ни настойчивая. Девственность в моем случае - не осознанный выбор и уж тем более не добродетель. Это скорее диагноз. Психосоматический блок. Проклятие, выкованное самой чистой, самой жертвенной любовью бабушки, которая хотела для меня только лучшего, ограждая от всех шипов этого мира.

Я не могла сказать, что совсем не привлекала внимания. Зеркало в прихожей, старое, с чуть потемневшей амальгамой, показывало мне объективные данные: стройную, подтянутую фигуру (спасибо пешим прогулкам и отказу от фастфуда), прямые светлые волосы, падающие на плечи аккуратным, неброским каскадом, и лицо… Лицо с правильными чертами, но с слишком спокойными, почти отрешенными голубыми глазами. В них читалась не загадка, а усталость. Усталость от постоянного внутреннего цензурирования. Но стоило лишь чьему-то взгляду задержаться на мне чуть дольше обычного, а пальцам - коснуться моей кожи с намерением, выходящим за рамки формально-дружеского, как внутри срабатывала сигнализация. Тихая, но неумолимая. Руки сами собой складывались в баррикаду на груди, плечи напрягались, а разум начинал твердить заученную, вбитую с детства мантру о «единственном и любимом», о «сохранении себя». Это был не голос желания, а голос страха.

Страха оказаться использованной, обманутой, осмеянной. Страха повторить судьбу матери, стать той, из-за кого уходят.

Я слушала подруг за обедом в больничной столовой - я стала врачом - их восторженные, сбивчивые, переполненные эмоциями истории о свиданиях, постели, ссорах и примирениях. Внутри меня в такие моменты шевелилось что-то острое, горькое и тягучее - не то зависть к этой легкости, не то чувство глубокой, калечащей ущербности. «Со мной что-то не так, - шептал внутренний голос. - Я сломана». Но кокон, сплетенный из бабушкиных «правильно» и материнского «не наступай на те же грабли», был прочнее любой логики и любого смутного желания. Он был моим домом, моей тюрьмой и моей броней.

Самым страшным, самым непростительным грехом для меня была ложь. Не мелкая, бытовая, а та, что калечит душу. Она вонзилась в меня в восьмом классе, приняв облик обычного, ничем не примечательного парнишки с доверчивыми карими глазами и смешными веснушками на носу. Его имя, клянусь, уже стерлось из памяти, растворилось, осталось лишь смутное ощущение - тепло его немного потной, нервной ладони в моей во время нашего первого и последнего «свидания». Мы гуляли после школы по осеннему парку, пили из одной бутылки слишком сладкую газировку, и он носил мой перегруженный учебниками рюкзак. Для меня, тихой отличницы, это была первая, робкая, пугающая попытка настоящей дружбы с представителем противоположного пола, окрашенная смутной, далекой надеждой на что-то большее, красивое, что жило где-то в книгах и должно было случиться когда-нибудь потом, в далеком, взрослом будущем. Я позволяла себе мечтать о совместном выполнении домашнего задания, о прогулках, может, даже о поцелуе в щеку под Новый год. А потом, всего через пару дней, я случайно, застряв у раздевалки, услышала, как он, краснея до корней волос и запинаясь, но с явной бравадой, рассказывал кучке приятелей грязные, пошлые, абсолютно выдуманные подробности нашего «секса». Моя выдуманная «распущенность», мое «желание» стали притчей во языцех. Взгляды одноклассников, сначала любопытные, потом сальные, усмешки, шепот за спиной, похабные надписи на моей парте - все это жгло меня изнутри сильнее любого огня. Он украл у меня невинность, которой я ему не отдавала и не собиралась, - он украл ее грязным враньем, опозорив, превратив мою первую робкую привязанность в похабный анекдот. Бабушка, увидев мое подавленное состояние, не стала выяснять подробности. Она просто взяла меня за руку, пошла в школу и оформила перевод. В ту, старую школу, в тот коридор с его смехом, я не вернулась бы под дулом пистолета. Предательство вкуса той газировки и тепла его ладони стало навсегда связано с холодом одиночества.

Глава 1

Лариэль

Ледяной ветер осени, пахнущий гниющей листвой и сыростью приближающейся зимы, свистел в ушах. Я не ощущал его холода - лишь легкое раздражение, тонкую, как лезвие ножа, нервную ноту, что вибрировала в крови. Утро. Объезд границ. Рутина, от которой зависело выживание того, что осталось от моего народа.

Мой взгляд скользил по опушке, выискивая малейшее движение в сплетении вековых стволов и чахлого подлеска. Лес Эллендор, некогда сиявший изумрудной магией, теперь дышал тяжело и прерывисто. Воздух, пропитанный влагой, отдавал сладковатой вонью тления. Это было проклятие. Конец всего.

Они снова были здесь, - беззвучно констатировал я, следя за тем, как мой лейтенант, Фаэлан, указывает на свежие следы - глубокие, с характерным отпечатком когтистых лап. Оборотни. Проклятый народ, бич нашего существования. В отличие от эльфов, чьи женщины рожали одного ребенка раз в столетие, сберегая свою силу и магию, и чьи браки были прочнейшим союзом душ, оборотни плодились с безрассудной, животной скоростью. Их кланы жили по законам стаи: сильные самцы, плодовитые самки, ежегодный приплод. Они не строили, не творили - они потребляли. Пожирали пространство, ресурсы, саму жизнь.

Я сжал поводья, и мой белый конь, Сильван, взмахнул гривой, словно чувствуя гнев седока. Грусть, тяжелая и неизбывная, как туман над болотами, сдавила горло. Я - повелитель эльфов, потомок королевской династии, чья кровь текла в жилах с начала времен, - был свидетелем медленного угасания собственного рода. Наши города пустели, колыбели молчали десятилетиями. Эльфийки предпочитали сохранять свои стройные, бессмертные тела для искусства и магии, а не для пеленок и бессонных ночей. Рождение наследника в семье стало величайшей редкостью, почти чудом. А чудеса, увы, кончились.

И пока мой народ вымирал, Проклятие пожирало землю. Черные болота, возникшие столетия назад из ниоткуда, как раковая опухоль на теле Лавии, медленно, но неотвратимо расползались. Я видел, как за долгую жизнь некогда плодородные долины превращались в зловонную, пузырящуюся жижу, как вековые деревья чернели и рушились в труху, как сама магия истончалась и умирала в этих местах. Оборотням, с их растущим как на дрожжах населением, приходилось все туже. Голод делал их отчаянными. И отчаянные звери - самые опасные.

«Сегодня тихо», - мысленно отметил я, завершая объезд. Слишком тихо. Эта тишина была обманчивой, натянутой, как струна перед выстрелом.

Внезапно с севера донесся отдаленный лай, металлический лязг и короткий, яростный вой, оборвавшийся рыком. Я резко развернул Сильвана и помчался на звук, чувствуя, как ледяной комок тревоги сжимается у меня в груди. Ветер свистел в ушах уже не просто раздражающим фоном, а набатом, рвущим тишину. Просеки и тропы мелькали за спиной, сливаясь в полосатый коридор из серого неба и черных стволов.

На небольшой поляне, окруженный кольцом эльфийских воинов с обнаженными клинками, стоял он. Оборотень. Не в своей звериной форме, а в гибридной - двуногий, покрытый бурой шерстью, с вытянутой волчьей мордой, с которой капала слюна. Янтарные глаза пылали яростью. Он был могуч, его мышцы играли под грубой кожей, но против десятка изящных клинков эльфов его сила ничего не значила. Его уже сковали магическими путами, светящимися холодным синим светом, которые впивались в плоть при каждой попытке двинуться, источая легкое шипение. На земле валялись двое наших воинов - один недвижим, с неестественно вывернутой рукой, другой, прижимая рану на боку, сидел, прислонившись к дереву. В воздухе витал едкий запах крови, пота и звериной псины. Я медленно подъехал, остановив коня в паре шагов, окидывая взглядом картину. Сильван беспокойно переступил с ноги на ногу, фыркнув в сторону пленника. Я ощущал на себе его ненавидящий взгляд, острый, как жало.

- Что привело тебя в мой лес, щенок? - спросил я с ледяным презрением, позволяя каждому слову обрести вес и падать, как камень. - Здесь не водятся олени для твоей стаи. Лишь тень и смерть для непрошеных гостей.

Оборотень хрипло засмеялся, оскаливая клыки, между которыми повисла кровавая нить слюны.

- Охотился, ушастый. А разница? На вашей земле, на нашей... скоро ее не будет. Болота не спрашивают, чей это лес. Они приходят, как приходит зима, и все становится их добычей. Мы лишь... идем впереди, расчищаем путь. Ваши деревья скоро станут гнилыми корягами в черной воде. И что тогда будут стоить ваши границы и ваша древняя кровь?

Я внимательно смотрел на него, на эту груду мышц и ярости, в которой едва теплилась искра разума, задавленная инстинктами выживания и размножения. В его словах была ужасающая, извращенная логика вредителя, который, пожирая дом, считает, что завоевывает его.

- В твоих словах есть горькая правда, - холодно парировал я, не повышая голоса. - Но разве твои вожди не понимают? Чем больше ваших щенков рождается, тем быстрее вы сами себя загоните в ловушку. Вы пожираете будущее, в котором не останется места ни для кого. Вы не заселяете земли - вы опустошаете их. И, опустошив, окажетесь на голой скале, окруженные морем собственных отбросов.

- Наши женщины сильны! Они рожают воинов! - прорычал оборотень, дернувшись против пут. Синий свет коварно вспыхнул, заставляя его застонать от боли. Шерсть на его загривке дымилась. - А вы... вы, эльфы, высохли, как старые ветки. Ваш род - прах на ветру. Наших воинов - легионы! Мы сотрем ваши хрустальные города в пыль и займем ваши земли! Мы выживаем! Это главный закон - сильный выживает, слабый сгнивает. И вы сгниете первыми!

Я слегка наклонился в седле, приблизив лицо к оскаленной морде пленника. Наше дыхание смешалось - холодное, спокойное мое и его, горячее, прелое, пахнущее падалью и гневом.

- Вы можете попытаться, - прошептал я так тихо, что слова едва долетели до ушей оборотня, но прозвучали сокрушительно ясно в наступившей тишине. - Но даже если вам удастся стереть нас с лица Лавии, что вы получите? Мир, отравленный до самого сердца. Черную гниющую пустыню, где не вырастет ни травинки. Вы не завоюете наш дом. Вы лишь ускорите свой конец, став могильщиками для собственных детей. Вы умрете последними, в муках голода и безумия, на руинах всего, что могло бы быть прекрасным. Вы будете питаться друг другом в ямах, наполненных болотной жижей, и последний звук, который вы услышите, будет не победный рев, а хлюпанье трясины, засасывающей последнего из вас. Вот ваш закон, щенок. Закон самоуничтожения.

Глава 2

Заркан

Я стоял на пороге родильной пещеры, и этот счет отдавался в висках тяжелым, мертвенным звоном. Десять новых дыханий, смешавшихся с привычным смрадом пота, молока и влажной шерсти. Десять парящих комочков, прижавшихся к исхудавшим телам матерей. Десять голодных ртов.

Не гордость распирала грудь, а ледяная, тошнотворная жуть. Каждый новорожденный волчонок был гвоздем в крышку нашего общего гроба. Я - Альфа, вождь, отец стаи. А что я мог дать им? Пустые желудки и вид на черную язву болот, что подбиралась к нашим стенам с каждым восходом луны. Земли ужимались, словно шкура на костре. Дичь, некогда кишащая в чащобах, стала призраком. Охотники возвращались с пустыми руками и потухшими глазами, и в их взгляде я читал немой вопрос, который скоро превратится в обвинение.

Эльфы. Мысль о них вскипела в крови, горячей и горькой. Их проклятый Эллендор все еще ломился от жизни. Они, с их вечной, надменной грацией, владели плодородными долинами и чистыми реками. И что они с этим делали? Собирали ягоды, пили росу и любовались на свои хрустальные башни! Их женщины рожали раз в сто лет, их род таял на глазах. Зачем им столько пространства? Просто чтобы любоваться закатом?

Я пытался говорить. Посылал парламентеров с белыми флагами. Ответом были изящные стрелы, вонзающиеся в глотки моих посланников. Они не видели в нас разумных существ - лишь диких зверей, подлежащих истреблению. Они вырезали логова, не щадя ни старейшин, ни щенков. И да, мы платили им той же монетой. Эта война стала порочным кругом, где оба танцора истекают кровью, упрямо отказываясь упасть первым.

Но они правы в одном. Мы исчезнем. Все. И это их вина. Проклятие. Я не знал деталей, но в легендах стаи жила память: когда-то миром правили Ангелы. Это была эпоха баланса. А потом пришли эльфы. Их магия, их жажда власти возмутили небесный порядок. И небеса ответили Черной Скорбью - болотами, что пожирали мир. Эльфы погубили себя сами, а теперь тянули в небытие всех остальных. Ярость, жгучая и бессильная, требовала выхода. «Охотиться, - пронеслось в голове. - Добыть пищу. Или сдохнуть с честью.»

Я отдал приказ всем боеспособным самцам прочесать окрестные леса, зная, что это даст лишь горсть костей. А сам, не сказав никому, двинулся к границе. К запретной черте. И тут, словно насмешка судьбы, я его увидел. Олень. Великолепный, сильный самец. Гора мяса. Спасение для десятка щенков. Радость, дикая и первобытная, ударила в голову. Я забыл обо всем - об опасности, о стражниках. Зверь во мне взял верх над вождем. Я ринулся вперед. И в этот миг из-за деревьев, бесшумно, как тени, возникли они. Эльфийские дозорные. Оленя я не поймал. А вот сам угодил в ловушку. Магические путы опутали мое тело, вызывая жгучую боль, подавляя волчью суть. Идиот. Просто идиот.

А потом появился ОН. Лариэль. Повелитель эльфов. Он подъехал на своем белом коне, и мне показалось, что сама смерть смотрит на меня глазами цвета старого золота - холодными, безразличными.

- Что привело тебя в мой лес, щенок? - спросил он. Голос был ровным, как гладь озера перед бурей.

- Охотился, - выдохнул я вслух, ненавидя собственную слабость.

- А что, в ваших лесах всю живность переловили?

Насмешка в его тоне заставила меня оскалиться. «Злорадство.»

- Наши семьи голодают! А вас и так немного осталось, - бросил я, пытаясь вернуть себе крупицу достоинства.

- Может, не стоит так плодиться?

Удар пришелся точно в больное место. Я и сам ловил себя на этой мысли. Но признать это перед врагом? Никогда.

- Наши мужчины сильны! А женщины плодовиты! - прорычал я. - А ваш род скоро исчезнет! Наших волков становится все больше! Мы уничтожим вас и займем ваши земли!

Лариэль наклонился, и его шепот был острее любого клинка.

- Даже если вам удастся стереть нас с лица Лавии... что вы получите? Мир, отравленный до самого сердца. Черную гниющую пустыню. Вы умрете последними.

Я вздрогнул, потому что знал - это правда. Чистая, неоспоримая, страшная правда. Наша ярость, наша борьба - всего лишь агония.

Меня повели прочь, грубо подталкивая. Я шел, отстраняясь от их прикосновений. Хорошо хоть, они не догадались, что пленили Альфу. В этом была крошечная надежда. Или еще большая унизительность.

Дорога во дворец эльфов была путем позора. Мы шли по тропам, которые я видел лишь издалека, с вершин скал. Здесь пахло иначе. Не болотной тиной, не вонью нашей логовищной тесноты и не кровью. Здесь пахло хвоей, влажной землей и чем-то холодным, цветочным, сладковатым - возможно, самой их магией. Воздух был чистым, и от этого еще сильнее сводило скулы. Я видел деревья, не тронутые гнилью, увитые серебристым мхом. Видел ручьи с водой такой прозрачной, что в ней, как на ладони, лежали каждый камешек, каждая песчинка. Охранники, высокие, прекрасные и безразличные, как изваяния, тыкали в меня древками копий, если я замедлял шаг, чтобы перевести дыхание. Я пытался запомнить путь, но ландшафт менялся, будто сам лес подчинялся их воле, и все сливалось в зеленый, золотой и серый туман унижения и ярости.

Потом - каменные стены, ворота, вырезанные из какого-то светлого дерева с живым рисунком, и двор, вымощенный гладким камнем. Нас обступили. Дети, женщины, воины - все эльфы. Они не кричали, не бросали камни. Они молча смотрели. Их взгляды - любопытные, брезгливые, холодные - скользили по мне, как по невиданному, но опасному насекомому. Их молчание было громче любых проклятий. Я старался держать голову высоко, но цепь на запястьях и мерзкое чувство беспомощности заставляли мышцы шеи деревенеть. Кто-то из молодых воинов презрительно фыркнул. Женщина с лицом, прекрасным и холодным, как лунный свет, отвернулась, прикрыв нос тонкими пальцами. И я понимал почему. Я вонял. Вонял отчаянием, грязью, кровью и той животной жизнью, которую они так презирали.

Потом - спуск. Вниз, по винтовой лестнице, высеченной в скале. Воздух становился тяжелее, холоднее, влажнее. Свет от факелов в руках стражников бросал на стены пляшущие, уродливые тени. И наконец - камера. Вонючая, промозглая. Полутьма. В углу - деревянное ведро, от которого несло аммиаком. На пол брошена охапка прелого сена, пахнущего плесенью и пылью. Мне развязали руки, онемевшие и покрытые багровыми полосами от веревок, но на шею надели холодный, тяжелый ошейник с цепью, уходящей в стену. Металл был странно теплым на ощупь и испещренным мелкими, светящимися в темноте рунами. При каждом движении, при каждой попытке напрячься, руны вспыхивали тусклым синим светом, и по телу пробегала волна слабости, выжигая изнутри остатки звериной силы. Я мог сделать пару шагов, не больше. Цепь позволяла лишь лечь на это гнилое сено или сидеть, прислонившись к стене.

Глава 3

Вероника

Первым пришло осознание боли. Раскатистой, густой, пульсирующей в висках с такой силой, что казалось, череп вот-вот треснет. Я застонала, пытаясь приподнять веки, склеенные чем-то липким. Не свет, а какое-то гнетущее, серо-черное марево ударило по глазам. И запах... Сладковато-приторный, тяжелый запах гниения, смешанный с запахом влажной земли и чего-то химически-едкого.

Я лежала, вернее, полусидела, погруженная по пояс в непонятную субстанцию. Не вода. Вода не бывает такой плотной, такой вязкой. Черная, маслянистая жижа медленно колыхалась вокруг, покрывая мои ноги и руки липкой пленкой. Паника, острая и слепая, сжала горло. Я рванулась, пытаясь встать, и с противным хлюпающим звуком выбралась на твердую, покрытую мхом и щебнем почву.

«Где я?» Вопрос повис в воздухе, безответный и пугающий. Вокруг простирался унылый, выцветший пейзаж. Хмурое, свинцовое небо, чахлые, искривленные деревья с редкой, пожухлой листвой, и повсюду - пятна той самой черной жижи, пузырящейся и ползущей, как живой организм. Мысль, от которой кровь застыла в жилах, пронзила сознание: я умерла. Удар машины, темнота... и это? Это ад? Или какая-то другая, чужая реальность? Я всегда любила книги про попаданок, тайком зачитываясь ими в перерывах между дежурствами, но в тех историях героинь всегда встречали роскошные замки и прекрасные принцы. Здесь же пахло только смертью и тлением.

- Так, Вероника, - проговорила я вслух, и собственный голос, хриплый и слабый, прозвучал жалким щебетом на фоне этого безмолвия. - Тебе, как всегда, не везет. Ни принцев, ни белых коней не предвидится. Да и кто позарится на грязную, промокшую до костей страшилку?

Слова были попыткой взять себя в руки, но внутри все сжималось от страха. Дрожащими руками я попыталась стряхнуть с себя крупные комья грязи. Она засохла коркой, вызывая нестерпимый зуд по всему телу. Нужно было двигаться. Под лежачий камень вода не течет, а здесь и камня-то не было, лишь эта черная пакость. Я побрела в сторону чахлого леса, надеясь найти хоть какой-то источник чистой воды. Жажда становилась все нестерпимее, обжигая горло. Без еды я, пожалуй, могла продержаться несколько дней, но без воды... мысль была слишком страшной.

Я шла, спотыкаясь о корни, не меньше часа, а может, и всего десять минут - время здесь текло иначе. И вдруг сквозь общую гнетущую тишину прорвался долгожданный звук - шум, переходящий в грохот. Водопад. Сердце забилось чаще. Я побежала на звук, раздвигая колючие ветки, и вышла на небольшую поляну. Дыхание перехватило.

Этот уголок казался осколком другого, прекрасного мира. С высокого скального уступа с шумом низвергались струи чистейшей, искрящейся воды, разбиваясь о гладь изумрудного озера. Воздух здесь был другим - свежим, напоенным влагой и ароматом мха и диких цветов. Контраст с тем, что было там, за лесом, был настолько разительным, что по щекам сами потекли слезы облегчения.

Я бросилась к воде и, не раздумывая, стала жадно пить, зачерпывая ладонями. Вода была ледяной, чистой и вкуснейшей, что я пробовала в жизни. Утолив жажду, я посмотрела на свое отражение. Из воды на меня смотрело испуганное, перепачканное грязью существо с спутанными волосами. Решение пришло мгновенно. Нужно было смыть с себя всю эту скверну.

С дрожью в пальцах я стянула с себя грязную, прилипшую к телу одежду. Белье тоже было в черных разводах. Подумав секунду, я сняла и его. Бегать потом в мокром и грязном не было ни малейшего желания. Собрав свою одежду в кучу, я решила сначала искупаться, а потом постирать ее и высушить. Меня согревала лишь одна мысль - здесь было тепло. Оказаться в этом мире зимой... я бы не выжила и дня.

С визгом, от которого с ближайшего дерева слетела стайка диковинных птиц, я вбежала в озеро. Холод обжег кожу, заставив сердце выпрыгнуть из груди. Чтобы согреться, я поплыла, направляясь к самому водопаду. Под его мощными струями я встала, закрыв глаза, и позволила воде омыть меня с головы до ног. Это было не просто купание. Это было очищение. Ощущение было таким сильным, почти мистическим. Казалось, вода смывает не только грязь, но и всю тяжесть прошлой жизни - боль потери, одиночество, страх. Я чувствовала, как что-то меняется внутри.

Я провела руками по волосам, и они... скользили. Как шелк. Я взяла прядь и подняла перед лицом. Дыхание застряло в горле. Мои волосы, всегда светлые и густые, но все же обычные, преобразились. Они стали длиннее, намного длиннее, теперь их серебристо-белое сияние покрывало мои бедра. Цвет из пшеничного превратился в оттенок лунного света, а на ощупь они были как самый дорогой атлас. Что это было? Волшебство? Вода этого водопада?

Ошеломленная, я поплыла обратно к берегу. И замерла. На том самом берегу, у дерева, на которое я бросила свою одежду, стоял Он. Мужчина. Нет, это слово было слишком обыденным для того, кого я увидела. Он был прекрасен, как небесное видение. Стройный, но с мощью, читающейся в каждом мускуле, его торс был облачен в темную, почти черную рубашку из тончайшей ткани. Ворот был расстегнут, открывая сильную шею и линию ключиц. На его согнутой руке небрежно висел плащ из ткани, переливающейся, как жемчужная раковина. Волосы цвета спелой пшеницы ниспадали мягкими волнами на плечи, обрамляя лицо с чертами, высеченными будто из мрамора. Но больше всего поражали глаза - огромные, миндалевидные, цвета весенней сирени, аметистовые. Сейчас эти глаза, широко раскрытые, были прикованы ко мне.

- Кто ты, прелестная дева? - его голос был низким, бархатным, и каждый звук отзывался в моем теле сладкой дрожью.

Я застыла, погруженная в воду по самые плечи, чувствуя, как горит все мое лицо.

-Отвернитесь, прошу вас! - выпалила я, пытаясь прикрыться руками. - Я... я не одета.

- Неужели ты думаешь, я никогда не видел нагого тела? - в его голосе прозвучала легкая, теплая усмешка. - Выходи, пока не замерзла окончательно. Вода здесь ледяная.

Он был прав. Я дрожала, как осиновый лист. Стиснув зубы, я приняла решение. Собрав распущенные волосы и распределив их так, чтобы они прикрыли грудь, и скрестив руки ниже пояса, я вышла из воды. Я чувствовала каждый его взгляд на своей коже, будто прикосновение. Добежав до дерева, я спиной к незнакомцу натянула лифчик и трусики, все еще мокрые и холодные. Потом я опустилась на траву, прижала колени к груди, обхватив их руками, и только тогда подняла на него глаза.

Глава 4

Лариэль

Тишина водопада Аэлиндир была единственным лекарством от грохота войны, что вечно звучал в моей голове. После утреннего допроса того оборотня и мрачных размышлений о будущем, которое мы все делили, мне нужно было это место. Его шепот омывал душу, смывая налет скверны от прикосновения к существу, пропитанному ненавистью и отчаянием. Привязав Сильвана в роще, я направился к озеру по знакомой, извилистой тропе. Воздух здесь всегда был чище, пах хвоей и влажным камнем. И тут я замер.

Вода, обычно подернутая лишь рябью от падающих струй, вздымалась и пенилась. И в центре этого водоворота была она. Создание из света и лунного серебра. Ее волосы, струящиеся по обнаженной спине до самых бедер, казались, сотканы из жидкого жемчуга. Она стояла под самой стеной воды, запрокинув голову, и струи, разбиваясь о ее плечи, рассыпались миллиардом алмазных брызг. Я видел гибкий изгиб позвоночника, сияющую кожу, очертания стройных ног... и почувствовал не просто вожделение. Это было иное. Острое, щемящее чувство, похожее на удар током, на внезапно вспыхнувшую в темноте звезду. Что-то в моей груди, давно уснувшее, сжалось и забилось в тревожном, непривычном ритме.

Она не видела меня. Погруженная в свои ощущения, она плыла, и ее движения были полны такой естественной, не знающей оков грации, что завораживало. Лишь у самого берега, вынырнув, она заметила мое присутствие. Ее глаза, синие, как глубины небес в ясный день, расширились от испуга.

- Кто ты, прелестная дева? - сорвалось с моих губ, и даже мне мой голос показался чужим, приглушенным.

- Отвернитесь, мне надо выйти из воды, - ее голос был мелодичным.

Мне следовало бы уйти. Дать ей уединение. Но ноги будто вросли в землю. Я не мог отвести взгляд.

-Неужели ты думаешь, я стану отворачиваться от такого зрелища? - я позволил себе легкую улыбку, пытаясь скрыть охватившее меня смятение. Но затем трезвая мысль вернулась: вода была ледяной, даже для эльфа. - Выходи. Ты замерзнешь насмерть.

Она колебалась, и я видел, как гусиная кожа покрывает ее плечи. Наконец, плюнув на стыд, она вышла. И я, видевший за века немало прекрасных тел, застыл в немом изумлении. Это не была просто физическая красота. Это было совершенство. Каждая линия, каждый изгиб будто были созданы самой природой в порыве высшего вдохновения. Она, стараясь прикрыться мокрыми прядями волос, проскользнула к дереву и натянула какие-то жалкие, мокрые лоскуты ткани, которые лишь подчеркивали, а не скрывали ее наготу. Затем она опустилась на траву, обхватив колени, и ее взгляд, полный упрека и вызова, встретился с моим.

- Неужели в ваших обычаях столь бесцеремонно рассматривать незнакомок? - в ее тоне звучала обида, и это задело меня за живое.

Я утонул в синеве ее глаз. Это были не просто глаза. Это были врата в иной, неизвестный мне мир.

-Прости мою бестактность, - сказал я, присаживаясь рядом, вопреки всякому этикету. - Я попытаюсь ее загладить.

Она дрожала. Я почувствовал холод, исходящий от ее кожи, еще до того, как коснулся ее предплечья. Электрический разряд прошел по моим пальцам.

-Ты вся ледяная, - прошептал я, сбрасывая с плеч свой плащ и накидывая его на нее. Она жадно куталась в ткань, и вид ее, скрытой моей вещью, вызвал в душе странное чувство собственности.

- Как тебя зовут? - я приблизился, не в силах противостоять магнетизму, что исходил от нее.

- Вероника, - выдохнула она, и ее имя прозвучало как древнее заклинание, пробуждающее ото сна.

- Вероника... - я повторил, завороженный. - Откуда же ты, чья красота способна ослепить самого солнцеликого бога?

Я не помнил, кто из нас сделал это первым. Кажется, я просто не смог больше сопротивляться и коснулся ее губ своими. И мир перевернулся. Это не был поцелуй. Это было падение. Падение в бездну, где не было ни войн, ни проклятий, ни долга правителя. Была только она - ее вкус, ее дыхание, мягкость ее губ. Мои руки сами обвили ее, прижимая к себе, я чувствовал биение ее сердца в такт моему. Разум отключился, уступив место древнему, животному инстинкту. Я был готов потерять себя в ней, тут же, на этом берегу. Но она оттолкнула меня. С силой, которой я от нее не ожидал.

-Довольно! - в ее голосе звенели и гнев, и обида. - Я не игрушка для ваших утех!

Трезвость вернулась ко мне, как удар хлыста. Я отпрянул, чувствуя, как горит лицо от стыда.

-Прости... - мои руки дрожали, и я сжал их в кулаки. - Я... я не владею собой. Ты опутала меня чарами, против которых я бессилен. Я никогда... никогда не вел себя так недостойно.

Поднявшись, я сделал тот поклон, который полагается лишь коронованным особам.

-Меня зовут Лариэль. Я - властитель эльфов Эллендора.

И тогда она коснулась меня. Ее пальцы, нежные и холодные, откинули прядь моих волос. А потом прикоснулись к моему уху. Это было сокровенней, чем любая интимность. Глухой стон вырвался из моей груди, и я, уже не помня себя, вновь схватил ее в объятия. На этот раз в ее ответном поцелуе не было сопротивления, лишь такая же безумная, всепоглощающая жажда.

Мы опустились на мягкий мох, и плащ скользнул с ее плеч. Мои губы оторвались от ее губ, чтобы исследовать шею, ключицы, а затем - затвердевшие, невероятно нежные бутоны ее груди. Она выгнулась, и ее тихий стон прозвучал для меня громче любой победы. Моя рука скользнула по плоскому животу, ниже, к тому сокровенному месту, что было скрыто жалкими остатками ее одежды. Я почувствовал, как все ее тело вздрогнуло, когда мои пальцы нашли ту самую чувствительную жемчужину, скрытую в нежных складках. Ее дыхание участилось, превратившись в прерывистые вздохи. Я ласкал ее, погружаясь в каждое движение, в каждый звук, который она издавала, пока ее тело не затрепетало в первой, сокрушительной волне наслаждения.

Лишь тогда, когда ее спазмы стали затихать, я почувствовал, что больше не в силах ждать. Я освободился от одежды и медленно, давая ей привыкнуть, вошел в нее. Она вскрикнула от внезапной боли, и я замер, чувствуя, как ее тело сжимается вокруг меня. Она оказалась невинна. Я был приятно поражен. В ее глазах блеснули слезы, но она не оттолкнула меня, а лишь сильнее впилась пальцами в мои плечи. Эта хрупкость, это доверие, смешанное с болью, пронзили меня острее любого клинка.

Глава 5

Вероника

Лариэль привез меня во дворец. Мраморные стены, устремленные ввысь арки и воздушные галереи вызывали легкое головокружение. Я ловила на себе взгляды слуг - не скрытые улыбки, а холодное, отстраненное любопытство. Я чувствовала себя случайным пятном на безупречном полотне их мира.

Его спальня... это была не просто комната. Стены цвета утреннего неба, резная мебель из светлого дерева, а в центре - огромная кровать под струящимся балдахином из серебристой ткани. Одна из дверей вела в ванную комнату, и мое сердце учащенно забилось от предвкушения.

«Осваивайся, а я распоряжусь насчет одежды и еды», - сказал Лариэль, и его уход оставил после себя звенящую тишину.

Я опустилась на край ложа, проводя ладонью по шелковому покрывалу. Прошлая жизнь отступала, словно дурной сон. Прекрасный принц, дворец, всепоглощающая страсть... Разве не об этом тайно вздыхает каждая девушка? Вспоминать было нечего - лишь пустота после бабушки и вечная отстраненность матери. А здесь... здесь я была жива, как никогда.

В комнату постучали. Вошли несколько эльфиек с невозмутимыми лицами, неся ворох одежды и поднос с яствами.

- Позвольте помочь вам привести себя в порядок, - произнесла одна, и в ее голосе я уловила не брезгливость, а скорее сдержанное недоумение.

- Благодарю, я справлюсь сама, - ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Они ушли, но одна, самая юная, осталась.

- А ты? - спросила я.

- Госпожа, мне приказано быть вашей личной служанкой, - она сделала легкий реверанс. - Мое имя Лиэль. Не обращайте внимания на других. Они из знатных семей. А мой отец - садовник, мать - прачка. Вы можете мне доверять.

Ее искренность тронула меня. Я позволила ей помочь. Лиэль наполнила огромную, похожую на бассейн, ванну, добавив ароматных масел. Пока я погружалась в благоухающую воду, она подобрала наряд. Позже, когда я вышла и завернулась в простыню, мне понадобилась, для естественных потребностей, уединенная ниша за ширмой. К моему удивлению, система оказалась умной - вода ушла сама, без моего участия. Лиэль пояснила, что так устроена магия дворца.

На кровати уже ждало платье - струящееся, цвета лунного света. Лиэль накинула на меня тончайшую шелковую сорочку и усадила перед зеркалом, чтобы расчесать волосы. И тут я увидела свое отражение и замерла. Лиэль встревожилась

- Вам холодно? Я разожгу камин.

Холодно не было. Я была в шоке. В зеркале смотрела на меня не я, а мое идеальное воплощение. Кожа стала фарфоровой, щеки тронул нежный румянец. Мои когда-то серые глаза стали глубокими, бездонно-синими. Брови и ресницы - густые и идеально очерченные. Губы - алые и пухлые без всякой помады. А волосы... эти серебристые волны, ниспадающие до бедер. И тело... Тонкая талия, соблазнительные изгибы бедер, высокая, упругая грудь, чьи темно-розовые вершины просвечивали сквозь шелк. Так вот почему его влечение было столь мгновенным и сильным. Неужели удача наконец повернулась ко мне лицом?

Дверь открылась, и в комнату вошел Лариэль. Лиэль бесшумно исчезла.

- Вероника, ты - само совершенство , - его голос был низким и густым, как мед.

Он приблизился, и его губы нашли мои. Что было дальше, я помню смутно, как сквозь туман страсти. Я не поняла, как оказалась на постели, прижатая его телом. Я горела и возрождалась в его объятиях, взлетая к пику снова и снова. Его прикосновения были искусством - он знал, как заставить мое тело петь. Его губы исследовали каждый дюйм моей кожи, а когда он заполнял меня, медленно и властно, я теряла дар речи, способная лишь издавать сдавленные стоны. Волны наслаждения накатывали одна за другой, сотрясая меня до глубины души. Это было не просто совокупление; это было слияние, магия.

- Ты станешь моей женой? - его вопрос, заданный в промежутке между ласками, прозвучал как единственно возможное продолжение.

-Да! - воскликнула я, не раздумывая, опьяненная им и этим миром.

Позже, лежа в сплетении конечностей, он смотрел на меня, перебирая прядь моих волос.

- Проси что угодно, и я положу это к твоим ногам, - прошептал он.

- Я хочу есть,- призналась я.

Он ахнул, словно совершил оплошность, и стремительно наполнил тарелку изысканными закусками с подноса. Пока я утоляла голод, он ненадолго вышел и вернулся с небольшой шкатулкой.

- Мой подарок тебе, моя невеста, - в его руках оказался изящный браслет - золотая лента, усыпанная сапфирами, цвет которых повторял мои новые глаза. - Теперь это официально. Я отдам распоряжение о подготовке к свадьбе.

Он поднес к моим губам виноградину. Я взяла ее, и мой язык нечаянно коснулся его пальцев. Лариэль сомкнул веки, и по его телу пробежала дрожь.

- Это безумие... Желание снова обладать тобой неутолимо.

- Тогда я лучше поем сама, - улыбнулась я, забирая у него гроздь. Мне всегда нравился виноград. - Расскажи мне о своем мире. Я догадываюсь, ты не отсюда, - попросил эльф.

Я подтвердила его догадку и рассказала о своем происхождении, о похоронах бабушки и о том, что, видимо, умерла в своем мире.

- В наших древних хрониках есть записи о подобном, - кивнул он. - Случалось, что иномиряне появлялись здесь. Лет пятьсот назад.

- И что с ними становилось?

- История умалчивает. Думаю, они так и прожили свой век. Но... наши расы несовместимы. Потомства от таких союзов не бывало.

-Значит, у нас не будет детей? - ужаснулась я.

- Поверь, в нашем положении это даже к лучшему, - в его голосе прозвучала непривычная грусть.

- Что ты имеешь в виду?

- Сначала расскажи о своем мире, - попросил он, ложась рядом и закрывая глаза.

Я кратко описала ему Землю, людей, технологии, пытаясь объяснить самолеты и машины. Когда я закончила, наступила ночь, и настал его черед.

- Несколько столетий назад, - начал он, и голос его стал торжественным и печальным, - в Лавии сосуществовали три расы: эльфы, оборотни и ангелы. Ангелы правили, поддерживая баланс. Но потом... началась война. Ангелы прокляли эту землю и ушли через портал в иные миры. С тех пор Черная Скорбь - эти болота - медленно пожирает наш мир. Через несколько десятилетий от Лавии ничего не останется. Мы все умрем. Мы обречены.

Глава 6

Заркан

Сутки. Ровно сутки, отмеренные косым, пыльным лучом света, пробивавшимся сквозь решетку в каменном своде. Двадцать четыре часа, чтобы прочувствовать до мельчайшей шероховатости каждый холодный бугорок на каменном полу камеры, впитать кожей ледяную сырость, поднимающуюся от плит. Двадцать четыре часа, чтобы изучить каждый изъян, каждую трещину и каждый след рыжей ржавчины на толстых железных прутьях, ставших границей моего мира. Чтобы разложить по полочкам слуха каждый звук - от размеренного, неумолимого кап-кап воды где-то в трубе, до отдаленных, звонких шагов стражи по каменным коридорам, до приглушенных стонов и рычаний других узников в этой каменной пасти. Время в заточении текло иначе, не как река, а как густая, липкая смола, растягиваясь в бесконечную, удушливую паутину, в каждом узле которой сидело унижение и клокотала бессильная, ядовитая ярость.

Меня, Альфу клана «Кровавой Хватки», вожака стаи, кормили как самого жалкого, забитого щенка - единожды за все время сунув в клетку через узкий лаз черствую, заплесневелую корку хлеба и деревянную плошку с затхлой, пахнущей тиной водой. Голод был тупой, ноющей, сводящей желудок в тугой узел болью, но я не притронулся к этой падали. Принять пищу в человеческом облике, когда внутри все сжималось от голода и звериный инстинкт, загнанный в самую глубь, требовал свежего, окровавленного мяса, было выше моих сил. Это стало бы последним, окончательным актом капитуляции, признанием их власти надо мной до самых основ. Унижение плоти я еще мог вынести. Унижение духа - нет.

Но все физические лишения были ничто, пустой звук, по сравнению с гнетущим, жгучим знанием, что я носил в себе. Знанием, которое могло бы спасти не только мой клан, но и их проклятые высокие башни, и всю Лавию. Эльфы, в своем ослепляющем, многовековом высокомерии, даже не удосужились попытаться допросить меня, выслушать. Они видели лишь шкуру, когти и клыки, дикаря у позорного столба. Они и представить не могли, что за этой внешностью скрывается разум, несущий в себе единственный ключ к нашему общему спасению от гибели, которая ползла по миру быстрее, чем их спесь.

Когда Древние Ангелы покинули Лавию в давние времена, спасаясь от хаоса, который, как гласят легенды, сами же и посеяли своим неприятием иных, они оставили после себя не только руины своих парящих городов. Мои предки, первые из оборотней, рыскавшие по опустевшим, заросшим небесным чертогам, нашли ее в самом сердце разрушенного святилища. «Книгу Бытия», или «Книгу Истинности», как звали ее позже шаманы. Невероятный том, чьи страницы казались сотканными из застывшего света, испещренный письменами, которые не читались глазами, а пели прямо в душу на языке самой жизни, роста и увядания. В ней говорилось об Источнике - первородной жизненной силе, самом сердцебиении Лавии, скрытом где-то в самых древних ее утробах. Если бы его найти, если бы пробудить его спящую мощь правильным, гармоничным ключом... можно было бы исцелить землю, отогнать Черную Скорбь, ту самую гниющую порчу, что безостановочно пожирала плодородные земли, превращая их в ядовитые топи.

Я предлагал переговоры. Не раз и не два. Посылал гонцов с ветками мира и отрывками из переводов Книги. Ответом были всегда одни и те же отточенные эльфийские стрелы, свистевшие с вершин их деревьев. Эльфы Лариэля, ослепленные своим изысканным превосходством, предпочитали видеть в нас лишь диких, неразумных зверей, подлежащих истреблению или изгнанию. Моя казнь сегодня - это не просто акт мести за пограничные стычки. Это будет последний, оглушающий гвоздь в крышку гроба нашего общего будущего. Моя смерть под крики толпы развяжет ту самую тотальную войну, которую уже ничто и никто не остановит.

Оборотни, ведомые слепой, всепоглощающей яростью за убитого Альфу, сметут эльфийские поселения на границах, не щадя никого. А затем, обескровленные и ослабленные, мы все вместе - и эльфы в своих разрушенных башнях, и оборотни на выжженной земле - будем медленно, мучительно умирать, наблюдая, как ядовитые черные болота завершают свою работу, поглощая последние клочки живой земли.

Ближе к ночи, когда холод камня проник уже в самые кости, голод и жажда стали невыносимыми, живыми существами, грызущими изнутри. Я допил остатки вонючей воды, и из моей груди, сдавленной клеткой и отчаянием, вырвался долгий, низкий вой. Не крик слабости или отчаяния, а древняя песнь. Песнь прощания с восходящим солнцем, которое я больше не увижу. С бескрайними лесами, полными шорохов, запахов и жизни, что скоро поглотит беззвучная черная жижа. С моими сородичами, с сильными воинами, с мудрыми старейшинами, с женщинами и беспомощными щенками, которых я, их Альфа, оставлял без защиты и вожака.

Мой вой, чистый и полный невысказанной скорби, подхватили другие узники, запертые в этом каменном аду. Сперва робко, с другого конца коридора, затем громче, смелее. Он покатился по мрачным коридорам тюрьмы, древний и трагичный, единый голос многих глоток, напоминая нашим тюремщикам за дверями, что они держат в клетках не безмолвный скот, а воинов с душой, историей и правом на ярость. Эльфийская стража, взбешенная этим проявлением духа, вломилась в камеры, заглушая наши голоса звоном стали, ударами и криками боли. Меня одного не тронули. Берегли для утреннего, тщательно спланированного спектакля на площади. Ценного зверя не портят перед показом.

На рассвете, когда серый свет только начал размывать темень камеры, за мной пришли. Их было шестеро, в полных доспехах, лица скрыты шлемами. Кандалы, ледяные и тяжелые, впились в запястья, но ошейник, магический ошейник, подавляющий зверя и не дающий сдвинуться костям и мышцам, с меня сняли - он бы помешал веревке аккуратно и эффектно сделать свою работу. Горькая ирония судьбы. На мгновение, короткое, как вспышка, я снова почувствовал смутную, далекую связь с своей второй сущностью, с силой, спавшей в каждой клетке. Но она была слабой, приглушенной, как отголосок из другого мира, слишком слабым, чтобы что-либо изменить.

Глава 7

Лариэль

Вести ее через бесконечные, устланные коврами галереи своего дворца, под сводами, расписанными фресками подвигов предков, чувствуя на себе сотни любопытных, осуждающих, восхищенных взглядов придворных, было сродни самому триумфальному шествию после великой победы. Я, принц Лариэль, привез в свою неприступную цитадель не просто пленницу, взятую в набеге, или временную утеху для ложа. Я привез загадку, сияние, живое чудо, существо из иного, непостижимого мира, и теперь, по всем законам и праву завоевателя, оно принадлежало мне. Естественно, я отвел ее прямо в свои личные покои - в ту самую просторную, прохладную спальню с высокими стрельчатыми окнами, где до этого находил лишь одиночество, тишину и отдохновение от тягот бесконечного правления. Теперь же ее стены, хранившие только эхо моих шагов, видели ее.

Разумом, тем холодным, расчетливым инструментом, что правил мной долгие годы, я понимал, что благоразумие и элементарная тактика требуют дать ей время освоиться, прийти в себя от шока. Поэтому, войдя вслед за ней, я указал на тяжелую резную дверь в смежную комнату - мой рабочий кабинет, заваленный свитками и картами.

-Первое время я буду ночевать там, - заявил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и великодушно. - Тебе нужен покой.

Это была наглая, прозрачная ложь, произнесенная лишь из приличия, и я был почти уверен, что мы оба это знали. Каждая клетка моего измученного долгой дорогой и жгучим воспоминанием тела жаждала одного - снова оказаться в одной постели с ней, ощутить под пальцами шелк ее кожи, тепло, исходящее от ее хрупкого стана, погрузиться с головой в ту безумную, первобытную магию, что вспыхнула между нами у водопада и с тех пор не давала мне покоя.

Она стояла посреди огромной комнаты, все еще кутаясь в мой дорожный плащ, который казался на ней гигантским саваном, и вид ее, такой хрупкой, потерянной и невероятно чужой в этом знакомом до боли пространстве, вызывал в груди странное, двойственное чувство - не только всепоглощающее желание, но и острое, почти болезненное щемление, желание защитить, оградить, окружить такой заботой, чтобы ее глаза больше никогда не смотрели с таким испугом. Я тут же, не отходя от порога, отдал четкие распоряжения появившимся слугам: лучшим портнихам города - немедленно явиться для снятия мерок и шитья нарядов из самых тонких шелков и струящегося бархата; на кухню - приготовить легкие, но изысканные яства, фрукты, сладости; двум самым тихим и опытным служанкам - остаться в смежной комнате и помочь ей освоиться, омыться, отдохнуть.

Оставив ее на попечение служанок, я удалился в кабинет. Гора свитков с донесениями с границ, тревожные отчеты шаманов о продвижении Черных болот, бесконечные прошения от старейшин кланов - все это ждало моего внимания, копилось в мое отсутствие. Я взял перо, развернул первый документ. Но сосредоточиться было абсолютно невозможно. Мысль о том, что она находится всего в нескольких шагах, за этой самой дубовой дверью, что, возможно, сейчас скидывает с плеч мой плащ, стоит обнаженная перед служанками или прикасается к предметам в моей спальне, вставала между мной и выцветшими чернилами на пергаменте плотной, жаркой завесой. Навязчивое, яркое воспоминание о ее теле под ледяными струями водопада, о податливости ее губ, откликавшихся на мои поцелуи с такой неожиданной страстью, сводило с ума, заставляя кровь гудеть в висках. Я отшвырнул перо. Дела, империя, проклятие - все это могло подождать. Сейчас существовала только она.

Примерно через час, проведенный в бесплодных попытках взяться за ум, я не выдержал и бесшумно вернулся в спальню. И застыл на пороге, словно пораженный молнией. Она стояла у массивной кровати с балдахином, освещенная мягким, рассеянным светом, лившимся из высокого арочного окна.

На ней была лишь одна тончайшая, почти невесомая шелковая сорочка цвета слоновой кости, принесенная служанками, - настолько прозрачная, что сквозь нее просвечивало каждый божественный изгиб ее тела: стройные, длинные ноги, тонкая, изящная талия, высокие, упругие груди с темными, уже набухшими от возбуждения или просто от прохлады вершинами. Ее серебристые волосы, уже почти сухие, были распущены и сияли, как ореол святой, ниспадая на плечи и спину. Она была воплощением невинности и самого запретного соблазна одновременно, и от этого зрелища у меня перехватило дыхание, а кровь мгновенно, яростно ударила в виски, наполняя все тело животным жаром и заставляя одежду внизу стать внезапно, невыносимо тесной. «Вероника, ты - само совершенство», - сорвалось с моих губ низким, хриплым шепотом, и я уже был рядом, не в силах сопротивляться тому магнетизму, что исходил от нее. Я изнывал от желания, которое лишь усилилось, сконцентрировалось за этот час вынужденной разлуки. Мои пальцы, будто помня дорогу, сами нашли тонкие шелковые завязки на плечах ее сорочки, и ткань бесшумно соскользнула на ковер, открывая ту самую кожу, сияющую, как полированный лунный мрамор, без единой черточки, без знакомых эльфийских татуировок. Я уложил ее на прохладные шелковые простыни, и мое тело, сбросившее одежду с нехарактерной, неэльфийской поспешностью, накрыло ее, жаждая каждым сантиметром прикоснуться, впитать, обладать.

Я был сжигаем изнутри чистой, необузданной страстью. Мои губы, язык исследовали каждый дюйм ее кожи - хрупкую шею, впадинку у ключицы, нежный изгиб живота. Я ласкал ее груди, чувствуя, как они наполняются и твердеют под моими прикосновениями, а когда я взял в рот один из заострившихся розовых бутонов, ее сдавленный, мелодичный стон отозвался во мне огненной волной, заставив сжаться все внутри. Мои пальцы, скользя по внутренней поверхности ее бедер, нашли влажную, пылающую жаром сокровенность. Ее тело выгнулось навстречу моей руке, ее стоны становились все глубже, отчаяннее, и я чувствовал, как она вся трепещет в ожидании, пальцы впивались мне в плечи.

Когда я, наконец, вошел в нее, преодолевая барьер ее невинности с нежностью, на какую только был способен в этот миг, мир снова сузился до одной точки, до одного ощущения. До этого невероятного, всепоглощающего чувства полного слияния, до ее сжимающихся вокруг меня внутренних мышц, до ее прерывистого дыхания, смешавшегося с моим в едином ритме. И в этот самый миг, в самой гуще бури страсти, меня пронзила мысль, ясная, холодная и неоспоримая, как удар молнии в чистом небе: это не просто наслаждение. Не мимолетная связь. Это - предназначение. Она - та самая, единственная Истинная, которую я, сам того не зная, искал всю свою долгую, пустую эльфийскую жизнь.

Глава 8

Заркан

Лес встречал меня знакомым шепотом. Воздух, напоенный запахом хвои, влажной земли и свободы, заполнял легкие, вытесняя смрад тюрьмы. Я бежал, приняв ипостась волка, и четыре лапы, отталкивающиеся от упругой почвы, были лучшим доказательством того, что я жив. Каждый мускул, каждое сухожилие работали в идеальной гармонии, унося меня прочь от каменных стен и эшафота. Но даже стремительный бег не мог заглушить вихрь мыслей, крутившийся в моей голове. Я, Заркан, альфа клана «Кровавой Хватки», чуть не закончил свои дни на веревке, как какой-то матерый преступник. Идиотизм, чистый и беспримесный. Но их высокомерие - вот что по-настоящему бесило. Эльфы, в своей слепоте, всерьез полагали, что моя смерть что-то изменит? Что остановит голодные стаи, которые, как прилив, уже подбираются к их опушкам?

Правда была горькой, как полынь. Нас, оборотней, больше. Наши женщины рожают часто - не от похоти, а от инстинкта, отчаянной попытки вида выжить перед лицом неминуемого конца. Половина клана - щенки, неоперенные, голодные. И пока они подрастут и возьмут в лапы оружие, у нас останется от силы два-три десятилетия до того, как Черная Скорбь поглотит последний клочок плодородной земли. Мы сражаемся не за власть, а за место под угасающим солнцем Лавии. За право своих детей дожить хотя бы до зрелости.

И тут, словно луч света в кромешной тьме, передо мной возник ее образ. Невеста эльфа. Та, что одним словом перечеркнула приговор. Я дал ей клятву крови, и это не было пустым ритуалом. Это был обет, выжженный в самой моей сути. Я исполню его. Но сейчас, остывая от первого пыла, я понимал - этот правитель эльфов, Лариэль, с его холодной, отполированной красотой, недостоин ее. В ее глазах, когда она смотрела на меня, я видел не страх и не брезгливость, а огонь. Живой, любопытствующий, настоящий. И этот огонь прожигал меня насквозь. Даже сейчас, мчась сквозь чащу, я чувствовал, как по телу разливается жар при одном лишь воспоминании о ее синем, как бездонное небо, взгляде. Мое волчье естество откликалось на этот зов с такой силой, что даже в зверином облике я ощущал смутный, животный позыв. Если бы я сейчас был в человеческой форме, мое тело уже отреагировало бы на эту мысль мощной, неудобной эрекцией. Лесные духи! Я, видавший виды воин, альфа, терял контроль от картинки в собственной голове.

Она должна стать моей. Мысль была настолько ясной и неоспоримой, что не оставляла места для сомнений. У меня, конечно, есть Райка. Верная, сильная волчица. Но то, что я почувствовал к незнакомке, было за гранью привычного влечения. Это было безумие. Всепоглощающий пожар, перед которым меркли все прошлые увлечения. Я не верил, что она может быть по-настоящему счастлива с этим ханжой-эльфом. Разве его холодная, размеренная ласка может сравниться с яростной, животной страстью оборотня? Один лишь вкус ее губ, одно прикосновение к ее коже, и она забудет о своем изнеженном принце. Я поклялся себе: я вырву ее из этой позолоченной клетки.

Первым делом - совет. Мои друзья, мои братья по оружию. Вместе мы найдем способ. Ее глаза, цвет грозового неба, стояли передо мной, становясь навязчивой идеей. Я не успокоюсь, пока не узнаю вкус ее поцелуя, пока не почувствую, как ее тело откликается на мои прикосновения. Эта мысль сводила с ума.

По дороге к лагерю я решил зайти к Райке. Сбросить это напряжение, эту накопившуюся ярость и желание в знакомых объятиях. Так я всегда делал.

Весь клан, заслышав мой топот, высыпал навстречу. Райка первой кинулась ко мне, еще до того, как я успел полностью принять человеческий облик. Ее руки обвили мою шею.

- Заркан, любимый! - ее голос дрожал от волнения. - Я так боялась! Где ты был?

- Эльфы, - коротко бросил я, высвобождаясь из ее цепких объятий. - Попал в засаду. Чуть не вздернули на виселице.

Меня сразу окружили мои ближайшие соратники - Саркан, Ракан, Эркан, Хартан и Мертан. В их глазах читались вопросы.

- И как ты выкрутился? - первым спросил Саркан, мой второй в команде, чья хитрость не раз выручала клан.

- Мне помогла... невеста Лариэля, Вероника, - произнес я, и имя ее в моих устах прозвучало странно. - Она упросила его отпустить меня.

- Невеста? - удивился Ракан, всегда скептически настроенный. - У ледяного принца нашлась невеста?

- И я принес ей Клятву Крови, - добавил я.

Райка, стоявшая рядом, вздрогнула, словно от удара. Эта новость ударила по ней сильнее, чем весть о моем пленении.

- Эльфийка? - уточнил Саркан.

- В том-то и дело, что нет, - покачал я головой. - Не знаю, что она за раса. Таких я не встречал. Однозначно не оборотень.

- Это понятно, - усмехнулся Ракан. - Эльфы нас на дух не переносят. Вряд ли бы он выбрал невесту из нашего племени.

Я велел всем пятерым собраться в моей хижине через два часа. Предстоял серьезный разговор, и не об одном лишь моем спасении.

Сначала я хотел привести себя в порядок - смыть тюремную грязь и утолить голод. Райка шла за мной по пятам. Изначально я думал сбросить с ней напряжение, но стоило ей прикоснуться к моей руке, как по телу пробежала неприятная дрожь. Не просто отсутствие желания - отвращение. Осознание этого было как удар. Это лишь подтверждало то, что я боялся себе признать. У нас, оборотней, существует древнее понятие - Истинная Пара. Связь, прошивающая насквозь, против которой бессильны разум и воля. За последние триста лет такого не случалось. Теперь я был уверен. Та девушка - моя Пара. И теперь любая другая женщина была для меня чуждой.

Райка налила в деревянную купель горячей воды. Я забрался внутрь, чувствуя, как тепло разгоняет остаточный холод казематов. Она скинула свою одежду и встала рядом, ее сильное, привычное тело ждало приглашения. Я окинул ее взглядом - пышную грудь, крепкие бедра, - и не почувствовал ровным счетом ничего. Лишь раздражение от ее навязчивого присутствия.

- Райка, я устал, - сказал я, отворачиваясь. - Иди, приготовь в зале собраний пива. Скоро там будет совет.

Глава 9

Вероника

Дни сливались в череду бесконечных уроков, превращая мою новую жизнь в подобие изнурительного, но роскошного марафона. Этикет, заставлявший держать спину идеально прямой; танцы, где каждый шаг был частью сложного, немого языка; история Лавии, полная войн и угасания, и, наконец, законы - сухие свитки, которые должны были сделать из меня будущую правительницу. Меня готовили к роли, о которой я никогда не мечтала, рядом с существом, в реальность которого не верила еще несколько недель назад.

Каждое утро начиналось одинаково: Лиэль будила меня на рассвете. После легкого завтрака из фруктов и сладкого нектара появлялась главная портниха с новыми образцами тканей. Мое свадебное платье было произведением искусства - слои струящегося шелка, расшитые лунными нитями и крошечными сапфирами, повторяющими цвет моих глаз. Я не понимала необходимости в такой вычурности, но Лариэль лишь улыбался своей загадочной улыбкой и говорил: «Так положено. Ты будешь самой ослепительной невестой за последние столетия». И я покорно терпела, чувствуя себя куклой на роскошной фабрике грез.

Единственным светом в этой рутине были вечера. Лариэль приходил, отложив государственные дела, и мы ужинали в его покоях или в моих, в зависимости от его настроения. А потом наступала ночь - время, когда исчезали принц и ученица, оставались только мужчина и женщина, объединенные всепоглощающей страстью. Его прикосновения были и нежны, и властны, он знал мое тело лучше, чем я сама, и каждый раз открывал в нем новые струны, заставляя их звучать в унисон с его собственным желанием. В его объятиях я забывала обо всем - о прошлом, о будущем, о странности моего положения. Но стоило уснуть, как кошмары накатывали с новой силой. Все тот же бесконечный полет над уродливым, пузырящимся ландшафтом Черной Скорби. Все та же беспомощность и леденящий душу ужас.

В эту ночь сон начался как обычно. Я парила над черной, маслянистой гладью, не в силах найти опору. Но затем на горизонте, в самом сердце тьмы, вспыхнула точка - крошечная, но невероятно яркая. Я инстинктивно потянулась к ней, и мое воображаемое тело понеслось вперед. Свет рос, превращаясь в огромное, сияющее зеркало, висящее в пустоте. Я остановилась перед ним. В отражении была я - бледная, с растрепанными серебристыми волосами, в своей тонкой ночной сорочке. Но за моим отражением простиралась не чернота болот, а… гора. Огромная, сияющая белизной, словно высеченная из чистого света или льда. Я обернулась - позади меня была лишь привычная тьма. Я снова посмотрела в зеркало. Изображение дрогнуло, и гора исчезла. На ее месте возникла другая фигура.

Мужчина. Но не человек. Его черты были утонченными и одновременно внеземными, словно сошедшими с византийских фресок. Кожа - белоснежная, почти фарфоровая. Глаза - ярко-синие, как сапфиры, и бездонные. Серебристые волосы, такие же, как у меня, ниспадали мягкими волнами на его плечи. Он смотрел на меня с безмятежным, но пронзительным любопытством. Потом его губы тронула легкая улыбка, и он поднял руку, прижав ладонь к поверхности зеркала с своей стороны.

Что-то в этом жесте было таким знакомым, таким… правильным. Я, не раздумывая, подняла свою руку и прижала ее к холодной поверхности, отвечая на безмолвное приветствие. Его губы зашевелились, он что-то говорил, но до меня доносилась лишь абсолютная тишина. Я с сожалением покачала головой. Он нахмурился, и в его глазах мелькнула досада. Затем он отступил, повернулся спиной - и я замерла, охваченная благоговейным ужасом.

За его спиной раскрылись крылья. Огромные, ослепительно-белые, сотканные из света и пера. Он расправил их во всей своей небесной мощи и, не оглядываясь, взмыл вверх, растворяясь в сиянии. Зеркало содрогнулось, покрылось рябью и рассыпалось на миллионы сверкающих осколков А я снова начала падать. Липкая, холодная жижа болот сомкнулась над моими ногами, бедрами, талией… Я закричала - и проснулась.

Сердце бешено колотилось, тело было покрыто липким потом. Я метнула взгляд на соседнюю подушку - она была пуста. Лариэля не было. Тревога, острая и беспричинная, заставила меня вскочить с кровати. Я накинула шелковый халат и вышла из спальни. В коридоре, у моей двери, стояли двое стражников в сияющих доспехах.

- Госпожа, - один из них сделал почтительный, но решительный жест, преграждая мне путь. - Вам лучше остаться в своих покоях. На границу совершено нападение. Оборотни. Его Высочество лично возглавил отпор. Он строго велел не выпускать вас ради вашей же безопасности.

Нападение? Значит, мой кошмар был лишь эхом реальной угрозы? Я кивнула, стараясь сохранить невозмутимость, и вернулась в комнату. Спать больше не хотелось. Я подошла к окну, пытаясь разглядеть в ночной тьме хоть что-то, но витражи из цветного стекла превращали внешний мир в размытое пятно.

И тут послышался стук. Тихий, настойчивый, прямо по стеклу. Я вздрогнула. Моя комната была на третьем этаже. Кто?.. Стоило позвать стражу, но любопытство оказалось сильнее страха. Я медленно подошла и, сделав глубокий вдох, распахнула створку.

В проеме, цепко держась за каменный выступ, стоял он. Тот самый оборотень. Заркан. В последние дни, погруженная в уроки и подготовку к свадьбе, я почти не вспоминала о нем. Но сейчас, увидев его вновь, я почувствовала, как что-то сжимается в глубине живота, а по телу разливается предательский жар. Его золотисто-карие глаза пылали в темноте, словно у настоящего хищника, и в них читалась такая первобытная сила, от которой у меня перехватило дыхание. Это было странно, сбивало с толку. Ведь я любила Лариэля… не так ли?

- Зачем ты пришел? - прошептала я, озираясь. - Тебя же поймают! На этот раз тебе не простят!

- Ты переживаешь за меня?» - его губы тронула быстрая, дикая усмешка. - Не бойся, маленькая фея. Мои воины уводят стражу подальше. Никто не придет. Я пришел за тобой.

- За мной? - я отступила на шаг, чувствуя, как сердце заколотилось еще сильнее. - С чего ты взял, что я куда-то с тобой пойду?

Глава 10

Заркан

План сработал. С точностью выверенной охотничьей засады. Пока основные отряды моих волков создавали видимость масштабного наступления на границах, оттягивая на себя эльфийское войско, я с Сарканом и Эрканом устроили адский переполох у самых стен дворца. Дым, крики, ложные вылазки - все было рассчитано на то, чтобы вызвать панику и отвлечь внутреннюю стражу. И пока они метались, я, словно тень, взбирался по отвесной каменной кладке к ее окну.

И она… она впустила меня. Сердце бешено колотилось в груди, не столько от напряжения, сколько от предвкушения. И когда створка распахнулась, и я увидел ее, стоящую в луче лунного света в полупрозрачной ночной сорочке, дыхание перехватило. Лесные духи! Она была прекрасней, чем в моих самых смелых фантазиях. Ее силуэт, очертания стройного тела сквозь тонкую ткань, серебристые волосы, рассыпавшиеся по плечам - все это сводило с ума. Зверь внутри меня рычал от желания сорвать эти жалкие тряпки, прижать ее к стене и взять ту самую награду, ради которой я рисковал всем.

Но время работало против нас. В любой момент мог вернуться Лариэль. Яростный, обозленный, и на этот раз он бы не стал меня слушать. Нужно было действовать хитростью, словом. И самое уязвимое место в ее обороне было ее же собственное доброе, наивное сердце. Она верила в благородство своего эльфа, в его безупречность. Мне нужно было лишь показать ей изнанку этой красивой сказки. Показать настоящую цену эльфийской «цивилизованности».

И мне удалось. Слова о детях, о беременных самках, вырезанных в их логовах, попали в цель. Я видел, как в ее синих глазах вспыхивали сомнение, ужас, нежелание верить. Но семя было брошено. И когда она, наконец, согласилась пойти со мной, чтобы увидеть все своими глазами, я почувствовал не триумф, а странное облегчение. Правда была на моей стороне, и сейчас она начнет свое дело.

Когда мы покинули пределы дворцовой территории, я впервые за долгие часы позволил себе выдохнуть. Теперь она была со мной. И я поклялся про себя: тот, кто захочет отнять ее у меня, заплатит за это своей жизнью. Только через мой труп.

Превращение в волка всегда было для меня актом освобождения. Четыре лапы, мощные мышцы, обостренные чувства - это была моя истинная сила. Я присел, давая ей забраться на спину. И когда ее легкое тело опустилось на меня, а тонкие пальцы вцепились в мою шерсть, по моему телу пробежала судорога наслаждения. Каждое ее прикосновение, каждый неуверенный жест были для меня и пыткой, и блаженством. Я чувствовал, как ее мягкие, упругие бедра прижимаются к моим бокам в такт бегу. Это было невыносимо сладостно. Я бежал бы так до конца света, лишь бы чувствовать ее тепло у себя на спине.

В деревне на границе, где многие семьи до сих пор не могли залечить раны, нанесенные эльфийскими рейдами, я направился к дому старосты. Этот седой волк пережил самое страшное - потерял жену, которая была на сносях, и малолетнего сына от рук эльфийского патруля. Горе съело его изнутри, состарило до времени. Лишь его старший сын, мой верный Ракан, не дал ему сломаться окончательно. Этот дом был живым свидетельством эльфийской жестокости, и он был идеальным местом для первого урока Вероники.

Пока мы ужинали скромной, но сытной пищей, вернулись наши отряды. Вести были ожидаемыми: несколько потерь, раненые. Цена, которую мы заплатили, была высокой. Но глядя на Веронику, сидевшую рядом, я знал - она того стоила. Она была здесь, с нами, и это был главный выигрыш.

Старейшина предоставил нам комнату. Одна комната. Одна кровать. Зверь внутри ликовал, но я заставил его замолчать. Терпение. Спешка хороша только на охоте, когда решают секунды. Я не хотел пугать ее, не хотел, чтобы она увидела во мне лишь грубое животное. Я должен был завоевать ее, а не взять штурмом.

Мы легли. Она отвернулась к стене, и я, уважая ее границы, просто обнял ее, прижав к своей спине. Я чувствовал напряжение в ее теле, но также чувствовал и нечто иное - ответную вибрацию, слабый, едва уловимый отклик ее плоти на мою близость. Она желала меня. Я был в этом уверен, как уверен в смене дня и ночи.

Прошло время. Во сне ее тело расслабилось, она повернулась и бессознательно прижалась ко мне лицом, уткнувшись в мою грудь. Ее нога перекинулась через мое бедро, и я почувствовал легкое, пьянящее давление ее лобка о свою ногу. Это была самая изощренная пытка, которую я когда-либо испытывал. Воображение рисовало самые откровенные картины: мой язык, скользящий по ее нежной коже, исследующий каждую складку, проникающий в ту влажную, пылающую жаром сокровенность, что была так близко. От этих мыслей кровь ударила в пах, и мое возбуждение стало твердым, как сталь, и болезненно напряженным. Уснуть было невозможно. Я лежал, сжимая зубы, пытаясь обуздать бушующую внутри бурю, и просто слушал ее ровное дыхание.

В какой-то момент измождение все же взяло верх, и я провалился в короткий, тревожный сон. А утром меня разбудило прикосновение. Нежное, почти робкое. Ее пальцы перебирали пряди моих волос. Я открыл глаза и утонул в синеве ее взгляда. Она смотрела на меня с таким сложным выражением - растерянность, стыд, но и… любопытство.

- Привет, - прошептал я, и мой голос прозвучал хрипло от невысказанного желания. - Можешь не останавливаться. И спуститься… пониже.

Она вспыхнула, и румянец залил ее щеки. Она попыталась отодвинуться, но инстинкт был сильнее разума. Я подхватил ее за бедра и притянул к себе, почувствовав, как ее мягкое лоно прижалось к моему ощетинившемуся члену.

- Не останавливайся, - это был уже не просьба, а мольба, выдохнутая мной перед тем, как мои губы нашли ее.

Мой язык встретил не сопротивление, а ответное движение. Ее губы были мягкими и сладкими, и когда она прижалась ко мне еще сильнее, что-то в моем мозгу взорвалось белым светом. Воля, державшая меня в ежовых рукавицах всю ночь, рассыпалась в прах.

Мои губы оторвались от ее рта и принялись исследовать шею, оставляя горячие следы поцелуев. Я спустился ниже, к ее изящным ключицам, а затем и к груди. Ее небольшая, но упругая грудь идеально легла в мои ладони. Я взял в рот один из темно-розовых, заострившихся бутонов, и ее сдавленный стон отозвался во мне огненной волной. Мой язык водил по нежной коже, заставляя ее выгибаться и хвататься за мои плечи.

Глава 11

Лариэль

Мир в ту ночь был совершенным. Она лежала в моих руках, дыша ровно и спокойно. Вероника. Ее голова покоилась на моем плече, а одна нога, теплая и мягкая, беспечно была перекинута через мои бедра. Ее серебристые волосы рассыпались по моей груди, как лунный свет, а ее запах - смесь дикого винограда, свежего льна и чего-то неуловимо-сладкого, только ей присущего, - наполнял мои легкие. Я лежал, не в силах заснуть, боясь спугнуть это хрупкое счастье.

Совсем скоро, через несколько коротких дней, нас соединят узы брака. Я уже видел это будущее, как наяву. Не просто официальную церемонию, а начало новой эры. Для меня. Для моего народа. Из Вероники получится не просто супруга, а прекрасная мать. Я закрыл глаза, и передо мной возникли образы: она, моя жена, идет по саду с младенцем на руках - нашим наследником, чья кровь, я надеялся, принесет в наш угасающий род новую силу. А вокруг, играя среди цветов, бегают двое других - мальчик и девочка, близнецы, с ее синими глазами и моими чертами. В этих грезах не было места войнам, проклятию, черным болотам. Была только жизнь, та самая, за которую я так отчаянно цеплялся. С этими умиротворяющими мыслями я наконец погрузился в сон. Но покой был недолгим. Меня разбудил настойчивый, но почтительный толчок в плечо. Я открыл глаза, встретившись с тревожным взглядом моего старого дворецкого. Он стоял, склонившись над кроватью, его лицо в предрассветных сумерках было бледным и напряженным.

- Правитель, господин… проснитесь, прошу вас, - его шепот был едва слышен, но резал тишину, как лезвие.

Я мгновенно пришел в себя. Один взгляд на его лицо говорил, что случилось нечто серьезное. Я прижал палец к губам, указывая на спящую Веронику, и с величайшей осторожностью, словно она была хрустальной, высвободился из ее объятий. Она что-то пробормотала во сне, повернулась на другой бок, но не проснулась. Я накинул шелковый халат и жестом велел слуге выйти.

В коридоре, за плотно прикрытой дверью, я обернулся к нему. Холодный камень пола проникал сквозь тонкую подошву обуви, предвещая леденящие душу вести.

- Что случилось? Говори.

- Нападение, Ваше Высочество. Оборотни. Одновременно в трех точках вдоль восточной границы. Они прорвались через заставы. В поселениях… там хаос. Говорят о поджогах, грабежах, - голос старого эльфа дрожал от гнева и беспомощности. - Отряды Быстрого Клинка и Стражей Ручья уже отправлены через порталы. Но… масштабы. Им нужен ваш приказ. Ваше присутствие».

Кровь отхлынула от лица, оставив после себя ледяную ярость. Эти твари… они не давали даже ночи покоя. Они почуяли слабину, мое временное отвлечение на личное счастье, и решили нанести удар.

- Я понял, - мой голос прозвучал спокойно, но в воздухе зазвенела сталь. - Я присоединюсь к отрядам у реки. Портал будет готов через пять минут. - я положил руку на его плечо, заставляя встретить мой взгляд. - Мою невесту не беспокоить. Ни при каких обстоятельствах. Пусть спит. Если она проснется и спросит, скажи, что у меня срочные дела. Ни слова о нападении. Я не хочу, чтобы она тревожилась.

- Как прикажете, Ваше Высочество, - дворецкий склонился в почтительном поклоне.

Я быстро облачился в легкие, но прочные доспехи, взял свой клинок - длинный, изящный эльфийский меч, служивший мне верой и правдой не одно столетие. У выхода из покоев я нашел двух стражников из моей личной гвардии. «Никого не впускать и не выпускать, - отдал я приказ, глядя на дверь в спальню. - Обезопасьте леди Веронику. Ценой ваших жизней, если потребуется».

Они скрестили копья у груди в молчаливом салюте.

Дальше была война в ее самом неприглядном виде. Портал выбросил меня прямо на окровавленную землю у реки. Воздух был густым от запаха гари, перегоревшей магии и крови - как эльфийской, так и звериной. Деревня, еще недавно идиллическая, пылала. Среди криков и лязга стали мелькали тени огромных волков. Я бросился в бой. Мой меч пел песню смерти, точный и безжалостный. Каждый взмах - ответ за сожженный дом, за испуганные лица женщин и детей, которых уводили вглубь леса мои воины. Я видел ярость в глазах оборотней, их животную силу. Да, один на один они превосходили нас мощью. Но у нас была дисциплина, тактика и магия. Мы сражались строем, прикрывая друг друга, и постепенно теснили их назад, к лесу.

Бой длился несколько часов. Когда первые лучи солнца тронули верхушки деревьев, последние волки с воем отступили в чащу, унося своих раненых и убитых. Мы одержали победу. Но это была страшная победа. Слишком много дымящихся развалин, слишком много убитых и стонущих раненых.

Я отдал последние распоряжения по обустройству лагеря и помощи пострадавшим и, не теряя ни мгновения, приказал открыть портал обратно, во дворец. Усталость давила на плечи, но ее пересиливало одно желание - вернуться к Веронике. Забыть этот ужас в ее объятиях. Уверенный, что она еще спит, я представлял, как осторожно разденусь и прилягу рядом, чтобы она, проснувшись, нашла меня рядом.

Солнце уже поднялось выше, когда я ступил на мраморные плиты дворцового двора. Стражники у ворот, запыленные и уставшие, приветствовали меня.

- Ваше Высочество, - один из них, капитан дозора, сделал шаг вперед. - Пока вас не было, у самых стен дворца была стычка. Небольшая группа оборотней. Они не штурмовали, лишь создавали шум, провоцировали. Мы отгоняли их, но они возвращались. Будто… будто чего-то ждали.

Ледяная тревога, острее любого клинка, кольнула меня под сердце. «Ждали?» - переспросил я, и голос мой прозвучал чужим. Я не побежал. Я пошел. Каждый шаг по знакомым коридорам отдавался гулким эхом в моей душе, нарастающее предчувствие беды сжимало горло. Вот и дверь моих покоев. Двое стражников, которых я оставил, стояли на своих постах. Но в их глазах я прочитал не бдительность, а панику

- Ваше Высочество! Мы… мы не отходили ни на шаг! - один из них начал оправдываться, но я уже оттолкнул его и распахнул дверь.

Спальня была залита утренним светом. Кровать… Кровать была пуста. Простыни скомканы, подушка, на которой она спала, все еще хранила вмятину от ее головы. Окно. Оно было распахнуто настежь. Я подошел и замер, вглядываясь в подоконник. И увидел то, что искал, и боялся увидеть. На каменном выступе - несколько темных, грубых волосков, зацепившихся за неровность. И едва заметный, но четкий отпечаток грязной подошвы.