Сыграй со мной снова

1

Голова тяжёлая. Не просто боль — как будто внутри черепа налили свинца, и он давит изнутри, глухо, ровно. Пульс бьётся где-то за глазами, каждый удар отдаёт в виски. Стоит попытаться шевельнуться — мир уходит в сторону, будто пол под наклоном.

— Боже… неужели мы с девчонками пошли в клуб?.. Так… Есения… вставай, родители тебя прибьют…

Слова звучат в голове с запозданием, как запись с помехами.

Шум.

Сначала глухой, вязкий, как сквозь воду. Потом ближе — металл, шаги, чей-то голос, короткий и чёткий.

Открываю глаза.

Свет режет сразу. Не яркий, обычный, но кажется, будто в лицо направили прожектор. Картинка собирается рывками: белое пятно потолка, тень, линия, чужое лицо.

И внутри провал.

Не пустота. Хуже. Как будто кусок реальности вырезали и оставили только края.

Я моргаю медленно, будто заново учусь.

— Я… — голос хриплый, чужой. — Я смотрю и не могу понять… что случилось? Мы куда-то влипли вчера?..

Мужчина рядом не дёргается, не спешит. Стоит чуть в стороне, даёт пространство, но взгляд держит точно на мне.

Лет сорок. Чисто выбрит. Лицо спокойное, без лишней мягкости. Глаза внимательные, не бегают, не давят. Белый халат сидит аккуратно, как будто он в нём не работает, а живёт. Движения точные, без суеты.

— Давайте не торопиться, — голос ровный, низкий. Не успокаивает специально, но от него легче дышать. — Вы меня слышите? Понимаете, где находитесь?

Я смотрю на него, цепляясь за слова.

— В больнице?

— Верно. Хорошо. Как вас зовут?

Имя есть, я его чувствую — на языке, на кончике мысли, но достать тяжело.

— Есения… — выдыхаю, морщась от боли.

Он кивает.

— Отлично, Есения. Скажите, пожалуйста, какой сейчас год?

Я замираю. Число не приходит. Вместо него раздражающая пустота, как если бы ответ просто стёрли.

— Я не…

Он не перебивает, что-то отмечает коротким движением ручки.

— Ничего. Это нормально в вашей ситуации. Попробуйте вспомнить, что было последним перед тем, как вы оказались здесь.

Я хмурюсь, на секунду закрываю глаза и сразу жалею — в висках стреляет.

Картинки обрываются.

— Мы с подругами поехали в клуб. Родители были на встрече… — слова выходят медленно, будто вытягиваю их из густоты. — А дальше…

Пусто.

Я открываю глаза, смотрю на него.

— Я не помню.

Он хмурится чуть сильнее, оценивает, складывает.

— Не волнуйтесь, — говорит спокойно, делая шаг ближе. — По предварительным признакам у вас ретроградная амнезия. Это состояние, при котором теряются воспоминания о событиях, предшествующих травме.

Слова звучат чётко, без лишнего.

— Память может вернуться частично или полностью. Сейчас важно не перегружать себя попытками вспомнить. Организм сам сделает свою работу.

Не передать словами, всё кажется каким-то розыгрышем. Слишком ровно, слишком чужое, как будто кто-то подменил реальность и ждёт, когда я сорвусь.

— Я была за рулём? — вырывается само.

Он смотрит прямо, без колебаний.

— Да.

В груди сжимает резко, воздух на секунду не проходит.

— Боже… у меня нет прав… меня убьют…

Голос срывается, становится тише, быстрее, почти шёпотом.

Он не повышает тон, не делает лишних движений.

— Есения, посмотрите на меня.

Я поднимаю взгляд.

— Сейчас для нас важнее ваше состояние, — говорит ровно. — Остальное мы разберём позже.

Слова ложатся жёстко, но собирают.

— Где родители? — спрашиваю сразу, цепляясь за единственное, что кажется реальным.

— Им уже сообщили, — отвечает он без паузы. — Они в пути. Приедут в ближайшее время.

Я выдыхаю, но легче не становится. Только появляется новое напряжение — ожидание.

Он делает шаг ближе, чуть склоняет голову, внимательно отслеживая реакцию.

— Скажите, у вас сейчас есть тошнота?

Я прислушиваюсь к себе. Горло сухое, желудок тянет неприятно.

— Немного… да.

— Головокружение усиливается, если пытаетесь повернуть голову или приподняться?

— Да.

— Двоится в глазах? Потемнение?

Я моргаю, ловлю фокус.

— Нет… просто всё как будто плывёт.

Он кивает, фиксирует.

— Боль по шкале от нуля до десяти, где ноль — нет боли, а десять — максимальная, какую можно представить?

Я сжимаю зубы, чувствуя, как давит виски.

— Семь… может восемь.

Он коротко записывает, затем снова смотрит на меня.

— Хорошо. Это ожидаемо при травме головы. Мы вас контролируем, вы в безопасности.

Холод по коже — антисептик. Резкий запах, чистый, больничный. Манжета сжимает руку, давление поднимается туго, подстраивается под пульс в висках. Щелчок — отпускает. На палец ложится датчик, тёплый пластик, красная точка мигает в такт сердцу.

Пальцы врача поднимают веко. Свет режет прямо в зрачок, боль острая, я морщусь, пытаюсь отвернуться.

— Смотрите на меня.

Голос ровный, держит.

Я цепляюсь взглядом за его руку, веду за пальцем. Картинка плывёт, но не рассыпается окончательно.

— Хорошо.

Он отступает на шаг, что-то отмечает, не теряя меня из поля зрения.

Шорох за дверью.

Резкий, живой, выбивается из ровного больничного фона.

Шаги. Быстрые. Чёткие.

Ручка дёргается.

Дверь открывается.

И что-то внутри меня сдвигается раньше, чем я успеваю подумать.

Они.

Это ощущение приходит не словами — сразу, в тело. В грудь, в горло.

Мама входит первой. Высокая, прямая, как всегда. Пальто сидит идеально, волосы собраны безупречно — ни одной выбившейся пряди. Но лицо… губы сжаты чуть сильнее, чем обычно, дыхание неровное, глаза ищут, цепляются, будто боятся не успеть.

— Есения…

Тихо. И в этом тихо столько всего, что у меня перехватывает дыхание.

Она уже рядом. Ладони ложатся на мои пальцы — тёплые, живые. Сжимают чуть крепче, чем нужно, как будто проверяет, что я действительно здесь. Большой палец начинает двигаться по коже — привычно, машинально, так она делала всегда, когда я болела или нервничала.

2

Он выходит так же, как вошёл.

Без паузы у двери. Без взгляда напоследок. Ни одного слова, которое могло бы зацепиться — «поправляйся», «всё будет нормально»… ничего.

Только шаги — глухие, тяжёлые — и щелчок закрывающейся двери.

И сразу легче дышать.

Я смотрю на пустой проём ещё секунду, будто там должно что-то остаться после него.

Не остаётся.

Только странное ощущение — будто что-то давило и вдруг отпустило, но след всё равно есть.

Я перевожу взгляд на родителей.

Отец стоит так же ровно, как всегда, но теперь взгляд мягче, внимательнее. Он не спешит говорить, даёт мне секунду, будто проверяет, выдержу ли.

— Это был договорной брак… — произносит тихо, без лишней жёсткости. — Шахмаров…

Фамилия звучит чужой. Тяжёлой.

Как будто не ко мне.

Я не успеваю даже зацепиться за неё — врач мягко, но чётко перебивает, не повышая голос:

— Сейчас не стоит перегружать её деталями.

Он делает шаг ближе, голос остаётся спокойным, выверенным.

— Есения, память может начать возвращаться в любой момент. Иногда это происходит сразу, иногда — спустя время. Важно не давить на себя.

Я смотрю на него, ловлю слова, но внутри всё равно шум.

— После выписки, — продолжает он, — вам лучше вернуться в привычную для вас среду.

Он говорит не сухо, но точно, будто прокладывает дорогу вперёд.

— Дом, вещи, повседневные детали — всё это работает как якоря. Они могут запускать воспоминания, даже если вы этого не ожидаете.

Мама сжимает мою руку чуть крепче.

— Я уже обсудил это с вашим супругом, — добавляет врач, и на секунду его взгляд становится внимательнее, чуть глубже. — Он понимает ситуацию. Будет максимально деликатен.

Я слушаю. Слова доходят, складываются, я понимаю каждое из них — смысл есть, логика есть.

Не укладывается другое.

Не сам брак. Не он.

Пустота.

Как будто из жизни вытащили кусок — ровно, аккуратно, и оставили меня с краями, которые ни к чему не сходятся.

Я поднимаю взгляд на маму. На её лицо, на эту знакомую мягкость в глазах, за которой она сейчас прячет всё остальное.

— Мам… — голос тише, чем хотелось бы. — А мы как с ним жили… нормально вообще?

Слова звучат почти неловко. Как будто я спрашиваю не о себе.

Она улыбается.

Мягко. Осторожно. Так, чтобы не ранить ни меня, ни правду.

Пальцы всё ещё гладят мою руку, медленно, успокаивающе.

— Ты не жаловалась, — говорит она тихо. — Жила… спокойно.

На секунду её взгляд уходит в сторону, как будто она что-то вспоминает, примеряет, прежде чем вернуть его ко мне.

— Ты не выглядела несчастной, Сеня.

Что ж… это уже хоть что-то, — цепляюсь за мысль, как за тонкую нить.

Голова снова тяжелеет. Боль не резкая — давящая, глухая, как будто внутри медленно закручивают винт. Отдаёт в виски, в затылок, сползает к шее. Стоит чуть повернуть голову — и всё смещается, картинка уходит, будто не держится на месте. В глазах мутнеет, свет становится слишком плотным.

Я прикрываю веки.

Становится темнее, но легче не становится — только боль собирается в одну точку и начинает пульсировать сильнее.

Врач замечает сразу.

— Достаточно, — спокойно, но уже жёстче. — Ей нужен покой.

Мама ещё секунду держит мою руку, потом медленно отпускает, будто не хочет, но заставляет себя. Пальцы задерживаются на коже, соскальзывают.

— Мы рядом, — тихо.

Отец кивает, коротко, взгляд на мне — внимательный, фиксирующий, как будто запоминает.

Дверь закрывается.

Тишина.

Не полная — остаются звуки: аппарат тихо пищит, шаги в коридоре, далёкие голоса. Но рядом — пусто.

Я лежу, не двигаясь.

И понимаю, что устала не от боли.

От попыток удержать всё это в голове.

Дни начинают сливаться.

Утро определяется не светом — его почти не чувствуешь — а приходом медсестры. Холодные руки, чёткие движения. Давление. Температура. Таблетки — горькие, сухие, застревают в горле.

Врач приходит позже. Всегда в одно и то же время. Те же вопросы, только формулировки меняются.

Имя. Где я. Что помню.

Я отвечаю. Почти автоматически.

Иногда он просит следить за пальцем. Иногда — закрыть глаза и сказать, кружится ли. Свет снова бьёт в зрачки. Молоточек — короткий удар по колену, нога дёргается сама.

Обследования.

Коридоры длинные, холодные. Меня везут или ведут — не всегда помню. Белые стены, серые двери, запахи, которые не цепляются ни за что внутри.

Аппарат гудит, когда меня кладут внутрь. Узкое пространство, звук давит на уши. Я лежу, не двигаясь, считаю вдохи, чтобы не думать.

Снимки. Проверки. Взгляды врачей — внимательные, но отстранённые.

Всё со мной.

Кроме памяти.

Часто приходят родители.

Мама садится рядом, берёт за руку, говорит спокойно, рассказывает что-то из обычной жизни — аккуратно, не перегружая. Её голос ровный, но я слышу, как он становится мягче на концах фраз.

Отец чаще молчит. Смотрит, слушает врача, задаёт точные вопросы. Иногда его взгляд задерживается на мне дольше, чем нужно.

К концу недели всё становится… стабильным.

Голова болит меньше. Уже не давит постоянно, только если долго думаю или устаю. Картинка держится ровнее. Шаги — увереннее.

Врач говорит спокойно, почти удовлетворённо:

— Динамика положительная.

А потом, так же ровно:

— Можно готовить к выписке.

Собираюсь медленно.

Каждое движение будто чужое — беру вещи, складываю, провожу пальцами по ткани. Мягкая, дорогая, сидит хорошо.

Но не моя.

Нет ни одного отклика. Ни привычки, ни ощущения «моё». Как будто я просто примеряю чью-то жизнь.

Я выпрямляюсь и подхожу к зеркалу.

Смотрю на себя.

Лицо… моё. Я это знаю. Узнаю черты, линии.

Но что-то не сходится.

Взгляд цепляется за губы.

Они чуть припухшие, форма слишком чёткая, объём неестественный, как будто лишний.

3

Мысль приходит неожиданно.

Тихо, почти осторожно, будто сама проверяет, можно ли ей здесь быть.

Это же мой первый мужчина…

Я на секунду задерживаю дыхание, сама от себя не ожидая этого.

Как это было?
Как он ко мне прикасался… как я на него смотрела… что чувствовала?

Внутри — пусто.

Самрат ведёт машину так, будто в ней только он. Руки на руле — уверенные, жёсткие, движения точные, выверенные до автоматизма. Взгляд вперёд, не отклоняется, не цепляется. Как будто меня рядом действительно нет.

Город уходит постепенно. Шум растворяется, дома редеют, пространство становится шире и холоднее. Дорога вытягивается в длинную линию, и в этой линии вдруг проступает простая мысль —

я не знаю, куда еду.

Не знаю, как выглядит место, где жила.

Машина сворачивает. Асфальт под колёсами меняется, звук становится мягче. По обе стороны — закрытые участки, высокие заборы, за которыми прячется чужая жизнь. Здесь тише. Сдержаннее. Как будто даже воздух держит дистанцию.

Ещё поворот.

Машина замедляется.

Перед нами — дом.

Тёмный, строгий, выстроенный из линий и стекла. Широкие плоскости, ровные углы, большие окна, в которых отражается небо, делая его ещё более холодным и недоступным. Ни одной лишней детали. Всё подчёркнуто точно, как будто любое отклонение здесь недопустимо.

Ворота открываются почти беззвучно.

Мы въезжаем.

Двор встречает той же выверенной тишиной. Ровный газон, чистые дорожки, всё расставлено так, будто здесь не живут — здесь соблюдают порядок.

Машина мягко сбрасывает скорость, почти незаметно, будто не тормозит — выдыхает.

Я поворачиваюсь к нему.

Слово «муж» не укладывается, застревает где-то внутри, чужое, как чужая одежда, которую заставили надеть.

Смотрю на него сбоку — на линию скулы, на сжатую челюсть, на пальцы, которые лежат на руле так, будто он держит под контролем не только машину.

И вдруг остро, почти болезненно накрывает ощущение —

я здесь лишняя.

Как будто меня привезли в место, где всё давно расставлено без меня. Где я — случайная, лишняя деталь.

Я чуть поворачиваюсь сильнее, голос выходит тише, чем я ожидала:

— Можно… выходить?

Он не отвечает сразу.

Пальцы на руле медленно сжимаются, челюсть двигается.

Только потом он поворачивает голову.

Смотрит.

Взгляд скользит по мне сверху вниз, в нём раздражение.

Губы трогаются едва заметно.

— Ты сейчас серьёзно?

Тихо. Низко.

Он чуть наклоняет голову, взгляд не отпускает.

— Дверь открыта.

Я смотрю на него — и ловлю себя на странной, почти липкой мысли: дальше восемнадцати лет внутри ничего нет. Как будто воспоминания обрываются именно там. Восемнадцать — и всё.

Сколько ему сейчас? Тридцать? Больше?

Он сидит рядом, спокойно, будто ему это всё даже… удобно.

Хочется простого — открыть дверь и уехать. Куда угодно, лишь бы не сюда. Но мысль обрывается так же быстро, как появляется. В больнице я уже задала все вопросы родителям, какие смогла. Про аварию. Про пострадавших. Оказалось — только я. И про брак тоже.

Такие вещи не расторгают «по желанию». Контракты, подписи, обязательства. Здесь не выходят, хлопнув дверью. Здесь выход стоит дороже, чем я сейчас могу даже представить.

Я коротко выдыхаю.

— Спасибо, — говорю ему. Ровно. Слишком официально.

Не жду ответа. Открываю дверь и выхожу.

Воздух снаружи кажется холоднее. Дом стоит передо мной — теперь мой.

Значит, сюда.

Я поднимаюсь к двери, на секунду замираю, будто ожидая, что сейчас кто-то откроет изнутри. Но тишина остаётся тишиной.

Приходится самой.

Дверь поддаётся легко.

Внутри — пусто.

Никто не встречает. Ни звука, ни движения. Пространство чужое, гладкое, как витрина. Я стою на пороге дольше, чем нужно, не понимая, куда идти.

Ни одна деталь не цепляет взгляд. Ничего не откликается.

Я медленно поворачиваю голову вправо.

Гостиная.

Туда и иду.

Шаги глохнут в этом доме, как будто он их просто не принимает. Я нахожу диван — единственное, что сейчас выглядит хоть как-то понятным — и сажусь, почти падаю в него, позволяя телу наконец остановиться.

Я не сразу слышу, как открывается дверь.

Сначала — шаги. Ровные, уверенные, без спешки. Они не ищут дорогу — идут, зная, что здесь всё принадлежит им.

Я поднимаю взгляд.

Самрат проходит внутрь, не оглядываясь, на ходу снимает пиджак. Только потом поворачивается. Смотрит.

Он чуть наклоняет голову.

— Ты заблудилась?

Голос тихий, но в нём нет вопроса — только холодная насмешка.

Он делает шаг ближе, останавливается так, чтобы мне пришлось либо смотреть на него снизу вверх, либо отвести взгляд.

— Или решила, что это место тебе подходит?

Я смотрю на него и отчётливо ловлю в его взгляде насмешку, от которой внутри неприятно сжимается; слова даются с усилием, но всё же срываются с губ тихо и глухо:

— Я потеряла память… я не знаю, куда мне идти.

Он замирает. Взгляд меняется. Уже не скользит мимо — цепляется, задерживается, проходится по лицу медленно, внимательно.

Губы едва двигаются.

— Пошли.

Он делает полшага ближе, не отводя глаз.

— Посмотришь, где твое место.

Я поднимаюсь и иду за ним.

Он не оборачивается — просто ведёт вперёд, и мне остаётся держать шаг. Лестницу проходит так же уверенно, не замедляясь.

Он останавливается в дверях, слегка поворачивает голову, и на губах скользит короткая, холодная ухмылка:

— Привыкай. Здесь мы спим.

Я прохожу мимо него.

Комната большая. В центре — широкая кровать с тёмным бельём, у стены — шкаф, напротив низкая тумба, дальше — окно почти во всю стену. Свет приглушён, всё в спокойных, тёмных оттенках.

Он заходит следом, закрывая за собой дверь.

Мне неловко от всего этого — от близости, от его присутствия. Я сжимаю пальцы, собираясь, и всё же говорю:

4

Я слушаю его — и где-то внутри на секунду поднимается почти детское, глупое желание, чтобы кто-то просто остановил это, забрал меня отсюда, дал выдохнуть.

Но здесь некому.

И жаловаться — некуда. Такие браки не разбирают по жалобам. Подписи уже стоят, договоры не рвут из-за «неудобно» или «страшно». Отсюда не уходят, хлопнув дверью. Здесь остаются — и учатся выживать внутри.

Я это понимаю слишком чётко.

Но и позволять говорить со мной так — нет.

Я поднимаюсь с кровати, отодвигаясь от него, возвращая себе хоть немного воздуха, и смотрю прямо:

— Угрожать человеку с амнезией — не самая честная стратегия.

Голос ровный, без дрожи.

— Быстрее я от этого всё равно не вспомню.

Самрат поднимается медленно, и это ощущается почти физически — как будто в комнате становится меньше воздуха. Делает шаг, второй, и останавливается слишком близко, перекрывая пространство передо мной.

Я не отступаю.

Пальцы ложатся на подбородок — тёплые, сухие. Не резко, без грубости, но с таким точным нажимом, что сопротивление даже не приходит в голову. Лёгкое движение — и он уже держит, направляет, поднимает моё лицо так, как ему нужно.

Большой палец чуть сдвигается, фиксируя.

Я чувствую это слишком отчётливо.

Он наклоняется ближе. Настолько, что взгляд уже не обойти, не увести в сторону.

Смотрит прямо.

На губах — холодная тень улыбки.

— Хорошо. Тогда слушай внимательно.

Голос тихий, низкий.

Пальцы едва заметно сжимаются.

— Ты живёшь здесь тихо. Не создаёшь проблем. Не проверяешь меня.

Дыхание касается кожи.

— И делаешь то, что я говорю.

Он не сразу убирает руку, как будто даёт словам осесть.

Я смотрю на него — на этого мужчину, который, по всем правилам, должен быть мне опорой, — и не нахожу, что сказать. Снова начинать объяснять, что я ничего не помню, повторять это по кругу… нет, это уже выглядит как оправдание, в которое он всё равно не верит.

Я медленно снимаю его руку со своего лица, спокойно, без резкости, и выдерживаю его взгляд.

— Тогда и ты услышь, — говорю ровно. — Я ничего не помню. И это не изменится быстрее от давления.

Чуть тише, но так же спокойно:

— И разговаривать со мной так я не позволю.

Самрат выпрямляется чуть медленнее, чем обычно, как будто сдерживает что-то лишнее.

— Закончила? — тихо, ровно.

Голос без повышения, но в нём уже нет той ленивой насмешки — только сдержанное раздражение.

Он смотрит ещё секунду, дольше, чем комфортно.

Потом чуть отводит взгляд, выдыхает через нос, как будто обрезает продолжение, которое могло бы прозвучать жёстче.

— Я не собираюсь сейчас устраивать сцены.

Снова на меня.

— И тебе не советую.

Тон остаётся спокойным, почти холодным.

— Хочешь разбираться — будешь разбираться без истерик.

Едва заметное движение плечом, будто он отбрасывает саму возможность спора.

— Веди себя нормально — и проблем не будет.

Нечестно.

Мысль встаёт резко, почти обидно. Он знает — всё. Я нет — ничего.

Пусто.

Я сжимаю пальцы, удерживая это внутри, не давая прорваться наружу, и поднимаю на него взгляд.

— Хорошо, — говорю ровно. — Я буду вести себя нормально.

Чуть тише, но так же спокойно:

— Ты тоже веди себя нормально.

Он смотрит на меня дольше, чем нужно. Не моргая почти, будто проверяет — на прочность, на границы, на то, насколько далеко я готова зайти.

Взгляд тяжелеет.

Челюсть медленно сжимается, под кожей проходит короткое движение. Губы дёргаются в сторону — не улыбка, скорее привычка сдержаться.

— Не тебе ставить условия, — тихо, ровно.

Самрат ещё секунду держит меня взглядом, потом резко выдыхает через нос и отводит глаза.

Разворачивается не спеша — плечи чуть уходят назад, корпус поворачивается первым, за ним голова. Движение чёткое, без лишнего, как и всё в нём. Рука на мгновение скользит по шее, задерживается у затылка, пальцы сжимаются — коротко, почти незаметно.

Шаг.

Ещё один.

Он идёт к двери, не оглядываясь.

У самой двери замедляется — не останавливается полностью, просто чуть сбавляет шаг, ладонь ложится на ручку.

—Не доводи меня — и я не буду тебя трогать.

Голос уже через плечо, глуше.

Дверь он открывает резче, чем двигался до этого — движение короткое, с усилием. На секунду замирает в проёме, как будто что-то ещё может сказать, но не говорит.

Просто выходит.

Дверь остаётся приоткрытой, и в комнате становится тихо.

Я выдыхаю — резко, глубоко, как после долгого, выматывающего разговора, где каждое слово приходилось держать под контролем.

Сил не остаётся.

Подхожу к шкафу, открываю.

Его вещи.

Ровно развешаны, тёмные, аккуратные. Моих — нет.

На секунду просто стою, глядя внутрь, потом закрываю и отворачиваюсь.

Прохожусь по комнате, цепляясь взглядом за углы, за поверхности, за что угодно, что может дать хоть какое-то ощущение знакомого.

Ничего.

Внутри комнаты ещё одна дверь. Я толкаю её.

Небольшой коридор. Две двери.

Первая — ванная. Быстро закрываю, почти не глядя.

Вторая.

Толкаю.

Гардеробная.

И что-то внутри сразу откликается — не мыслью, не воспоминанием, а ощущением: это моё.

Но вещи…

Я прохожу глубже, провожу рукой по вешалкам. Ткани гладкие, дорогие, плотные. Цвета — яркие, слишком заметные. Платья, костюмы, детали, которые будто кричат.

Не моё.

Совсем.

Пальцы скользят дальше, быстрее, перебирая, отодвигая. Никакого отклика. Ни одного.

Где-то в глубине, почти в стороне, нахожу сложенные вещи. Простые. Тянусь к ним, разворачиваю — спортивные легинсы, футболка.

На секунду замираю.

Вот это — ближе.

Не воспоминание. Но хотя бы не отталкивает.

Откладываю.

Мысленно отмечаю: сменить всё.