Сюрприз в сугробе. Замуж за Морозко

Глава 1

Агротехника выживания в условиях экстремального корпоратива

Холод пробирался не снаружи, а словно рождался где-то в недрах организма, в районе поясницы, которой я, очевидно, прижалась к чему-то ледяному и шершавому. Во рту стоял отчетливый, вяжущий привкус сырой древесины и… ореховой шелухи?

Я дернула челюстью. Раздался хруст, от которого завибрировали даже коренные зубы. Язык автоматически отделил твердое от мягкого, и я, не открывая глаз, сплюнула ошметки скорлупы влево.

Так. Стоп.

Я попыталась восстановить хронологию событий. Последнее, что помнила моя оперативная память — банкетный зал «Agro-Expo 2024». Мы отмечали закрытие сезона и мой личный триумф: сорт клубники «Сладкая королева» взял золото в номинации «Лучшая зимостойкость». Было шампанское? Было. Был тот навязчивый поставщик удобрений, который пытался напоить меня какой-то крафтовой настойкой на кедровых орехах? Кажется, тоже был.

Неужели я настолько потеряла бдительность, что уснула в фотозоне? Там как раз стояли декоративные елки и искусственные сугробы из синтепона.

Я разлепила один глаз. Ресницы слиплись, словно их намазали клеем ПВА.

Передо мной, насколько хватало взгляда, простиралась белая, искрящаяся под низким солнцем равнина. Снег. Много снега. Очень много натурального, черт побери, снега. Это был не синтепон. Синтепон не пахнет озоном и не заставляет нос моментально терять чувствительность.

Я сидела под огромной, разлапистой елью. Нижние ветки, тяжелые от снежных шапок, лежали на земле, создавая подобие шалаша. Но уютным этот шалаш не был. Было холодно так, что зуб на зуб не попадал.

— Ну, Семеныч, — прохрипела я, обращаясь к невидимому организатору банкета. Голос звучал странно: грубее, ниже и как-то… визгливее? — Ну удружил. Выключи кондиционер, скотина! У нас в договоре аренды прописана температура плюс двадцать два!

Тишина. Только где-то вдалеке каркнула ворона, да с ветки упал ком снега, угодив мне прямо за шиворот.

Я взвизгнула и подскочила. Точнее, попыталась подскочить. Тело, обычно послушное и натренированное годами работы на грядках и в теплицах, вдруг оказалось неподъемным. Я глянула вниз и обомлела.

На мне было надето всё. Вообще всё.

Какой-то необъятный тулуп из овчины, пахнущий старым бараном, который умер своей смертью еще при царе Горохе. Под ним — яркая, вырвиглазная душегрея, расшитая бисером. Дальше — юбка. Еще юбка. И еще одна. Я чувствовала себя капустой, которую забыли убрать с поля до заморозков. На ногах — валенки. Огромные, подшитые кожей, твердые как камень.

Руки… Я вытянула перед собой руки. Пухлые, с ямочками на костяшках, пальцы были унизаны дешевыми перстнями со стекляшками. Ногти короткие, обгрызенные.

— Это что за бодипозитив? — прошептала я, ощупывая себя. — Где мои фитнес-часы? Где мои мозоли от секатора?

Рука сама собой нырнула в карман тулупа, нащупала там горсть чего-то твердого. Орехи. Лещина. Я достала один, поднесла к глазам.

— Мелкий, — констатировала я автоматически, включив режим агронома. — Скорлупа пятнистая, признаки грибкового поражения. Влажность явно выше нормы. Фуфло, а не орех. Третий сорт — не брак.

И тут же, помимо моей воли, рука сама собой поднесла орех ко рту. Хрясь! Челюсти сомкнулись с силой гидравлического пресса. Я даже пискнуть не успела, как скорлупа разлетелась в мелкие щепки.

— Тьфу ты! — Я выплюнула труху на снег. — Горько. И сухо. Я же говорила — пересортица. Кто вообще поставляет фундук в скорлупе на вип-фуршет? Это же моветон! Зубы сломать можно, а у меня виниры...

Стоп. Я провела языком по зубам. Свои. Родные. Крепкие, широкие, как забор из штакетника. Никакой керамики.

Паника, холодная и липкая, как подтаявшая медуза, начала подниматься откуда-то из желудка. Я попыталась вскочить, но гравитация в этом странном месте работала с двойным коэффициентом. Тулуп весил тонну. Юбки путались в ногах, создавая эффект стреноженной лошади.

— Эй! — крикнула я в гулкую пустоту леса. — Организаторы! Слышите? Шутка затянулась! Где выход на парковку? У меня такси ждет, счетчик тикает!

В ответ — только скрип деревьев. Лес стоял стеной. Настоящий, вековой бор. Корабельные сосны уходили макушками в небо, ели смыкали мохнатые лапы, закрывая солнце. И тишина. Такая плотная, ватная тишина, какой не бывает в городе даже ночью. Ни гула трассы, ни музыки, ни пьяных воплей коллег, обсуждающих квартальный отчет.

Только мороз. Он кусал за щеки, щипал нос и пробирался под подолы моих многочисленных юбок с настойчивостью налогового инспектора.

— Ладно, — выдохнула я, выпуская облачко пара. — Спокойно, Маша. Без паники. Это квест. Реалистичный, дорогой квест с полным погружением. Видимо, генеральный решил не скупиться на тимбилдинг. «Выживание в дикой природе». Ну, спасибо, Петр Алексеевич.

Сверху раздался подозрительный треск.

Я задрала голову, щурясь от яркого света. Верхушка ели, под которой я сидела, дрогнула. Посыпалась хвоя, шишки и, конечно же, очередная порция снега.

— Да вы издеваетесь?! — взвизгнула я, стряхивая сугроб с плеча. — У меня же укладка! Вы знаете, сколько стоит салон в праздники? Я на вас в суд подам за порчу имущества!

И тут он появился.

Спрыгнул с ветки, как перезрелая шишка, прямо в сугроб передо мной. Дед.

Классический такой Дед Мороз из бюджетного утренника. Шуба синяя, бархатная, но видно — поношенная, кое-где молью битая. Шапка набекрень. Борода белая, густая, но какая-то всклокоченная, будто он в ней спагетти ел. А в руках — посох. Деревянный, сучковатый, выглядит тяжелым.

— О, аниматор, — буркнула я, не впечатлившись. — Наконец-то. Слышь, дед, давай без прелюдий. Где тут пункт обогрева? У меня ноги в этих... валенках... уже чувствительность теряют.

Дед выпрямился, стукнул посохом о землю так, что гул пошел по ногам. Глаза у него были странные — ледяные, колючие, совсем не добрые. Видимо, вжился в роль по системе Станиславского.

Глава 2

Свиной дрифт и зеркальные неприятности

Если вы когда-нибудь пробовали мчаться на заниженной «приоре» по свежевспаханному полю под аккомпанемент расстроенного баяна, то вы имеете лишь слабое, бледное представление о том, что такое поездка на волшебных свиньях.

Свиньи не бежали — они летели низко над землей, работая копытцами с частотой швейной машинки «Зингер». Хрюканье стояло такое, будто за нами гналась вся голодная нечисть этого леса, а подвеска у саней отсутствовала как класс. Каждый бугорок, каждая веточка отдавались в моем новом, непривычно массивном теле зубодробительным звоном. Я мертвой хваткой вцепилась в края ледяного сундука, чувствуя, как под пальцами хрустит иней, а пятая точка постепенно превращается в кусок замороженного филе.

— Поберегись! — заорала я, когда мы едва не вписались в вековую сосну.

Ветер тут же забил рот колючим снегом. Воздух пах озоном, морозом и… как ни странно, карамелью. Похоже, у этого Деда Мороза были специфические представления о выхлопных газах.

— Тормози, бекон ходячий! — я попыталась нащупать хоть какие-то рычаги управления. — Где тут ручник? Педаль газа заклинило?

Сани резко подпрыгнули на поваленном стволе, и я на долю секунды ощутила состояние невесомости. В голове пронеслась короткая, но емкая мысль: если я сейчас вылечу из этого транспортного средства, мой «бизнес-план» закончится, не успев начаться. Но нет, притяжение сработало — я рухнула обратно на сундук с грацией мешка картофеля, выбив из него глухой, гулкий звук.

Свиньи-мутанты даже не обернулись. Их розовые хвосты-крючки ритмично подергивались, выполняя роль габаритных огней. Я присмотрелась. Животные работали на чистом азарте: по дороге они умудрялись на лету подхватывать замерзшие желуди, которые, судя по искрам, вылетающим изо ртов, служили им высокооктановым топливом.

— Так, — пробормотала я, стараясь дышать через раз, чтобы не наглотаться ледяных игл. — Проанализируем активы. У нас имеется: транспортное средство повышенной проходимости — три единицы. Грузоподъемность — впечатляющая. Экологичность — сомнительная. Запас хода — до ближайшего корыта.

Я попыталась расправить плечи, но четырехслойная броня из юбок и тулупа делала меня похожей на Царь-колокол в зимней одежке. Моя правая рука сама собой нырнула в карман и выудила пригоршню орехов. Челюсти, работая автономно от мозга, тут же захрустели скорлупой.

— Прекратить жрать на рабочем месте! — скомандовала я своему новому организму. — Мы в условиях неопределенности, надо экономить ресурсы.

Организм ответил мне очередным «хрясь». Видимо, у Марфуши был встроенный инстинкт грызть всё, что не прибито, в любой непонятной ситуации.

Лес вокруг мелькал смазанными пятнами. Сосны, ели, березы… По агрономическим меркам угодья были запущены. Самосев, отсутствие санитарной вырубки, сухостой. «Эх, — подумала я, — сюда бы бригаду с бензопилами и пару самосвалов удобрений. Такой лес пропадает!».

Вдруг свиньи резко заложили вираж вправо, и сани вынесло на открытое пространство — замерзшее лесное озеро. Солнце, висевшее низко над горизонтом, ударило по глазам миллионом маленьких зеркал. Лед был прозрачным, как слеза налогового инспектора после успешной проверки, и в нем, как в гигантской витрине, отразилось наше шествие.

Но мой взгляд зацепился не за свиней. Я посмотрела на боковую грань сундука. Он был покрыт тонким слоем прозрачного льда, который работал как идеальное параболическое зеркало.

— Мама дорогая… — выдохнула я, и орех выпал из моего открытого рта прямо в сугроб.

На меня из зеркальной глади смотрело нечто.

Нет, я знала, что я теперь не та подтянутая Мария Викторовна в деловом костюме от «Массимо Дутти». Но реальность оказалась куда более суровой.

На меня глядело круглое, как полная луна, лицо, щедро раскрашенное в стиле «я у мамы светофор». Щеки пылали таким ядреным свекольным румянцем, что казалось — если к ним поднести спичку, они вспыхнут. Брови… Боже, кто рисовал эти брови? Две жирные черные гусеницы, выведенные сажей, сошлись на переносице в решительном протесте против здравого смысла. Глазки-щелочки, припухшие, будто я неделю не выходила из запоя в кондитерском отделе, и рот, вечно полуоткрытый, обнажающий крепкие, как у лошади-тяжеловоза, зубы.

— Это что за контуринг? — прохрипела я, ощупывая свое лицо. — Кто делал этот макияж? Пьяный леший на корпоративе?

Я схватила горсть снега и попыталась оттереть свеклу. Снег моментально стал розовым, но лицо только приобрело более зловещий, размазанный вид. Я теперь напоминала не просто Марфушеньку, а Марфушеньку, которая только что вышла из рукопашного боя с борщом. И проиграла.

— Так, Мария, спокойствие, — я зажмурилась, чувствуя, как внутри закипает профессиональная ярость. — Это не катастрофа. Это ребрендинг в стиле «хоррор». Бывает. Плохой пиар — тоже пиар.

Но стоило мне снова открыть глаза и взглянуть на свои руки — пухлые, с короткими пальцами в дешевых стекляшках, — как картинка окончательно сложилась.

Банкетный зал. Настойка на кедровых орехах. Петр Алексеевич, обещавший «незабываемый трип». И тишина.

— Значит так. прошептала я, стараясь не поддаваться панике. .спокойно ..это просто сон...дурной сон..я сейчас зажмурюсь крепко крепко ..и оп! Я открыла глаза ..меня прошиб ледяной ужас..ничего не изменилось.. Я умерла. Вот так просто, подавившись орехом на пике карьеры. Мои теплицы, мои патенты на сортовую клубнику, мой строящийся коттедж — всё осталось там, в мире, где люди пользуются смартфонами, а не свиньями.— Я — попаданка. В сказку. Причем в ту самую, где героиню в конце оставляют в лесу, а антигероиню… то есть меня… выдают замуж за позор и нищету.

Я посмотрела на свиней. Они весело похрюкивали. Я посмотрела на сундук. Он был холодным и тяжелым.

— Ну уж нет, — я сжала кулаки, и один из перстней болезненно впился в кожу. — Если судьба решила выкинуть меня в этот средневековый симулятор, она плохо меня знает. Я из убыточного колхоза сделала агрохолдинг за три года. Я заставила клубнику расти в открытом грунте под Вологдой! А с какой-то сказкой я уж точно разберусь.

Глава 3

Возвращение «Блудной дочери»

Снежная пыль, поднятая нашим эффектным дрифтом, медленно оседала на шапки соседей, превращая их в подобие сахарных пончиков. Свиньи, лишенные инерции движения, тут же переключились с бега на деструктивную деятельность. Та, что была слева — я про себя окрестила её Турбиной за особо громкое, присвистывающее сопение, — немедленно впилась зубами в столбик нашей калитки.

Хрусть.

Звук был сочным, влажным. Древесина, судя по всему, держалась на честном слове и молитвах, потому что щепки полетели во все стороны.

— Отставить вандализм! — гаркнула я, пытаясь сползти с сундука. — Это муниципальная собственность! Ну, почти.

Попытка спуститься грациозно провалилась с треском. Ноги в валенках, за время пути превратившиеся в две ледяные колоны, отказались сгибаться. Я мешком с картошкой свалилась в сугроб у полозьев, подняв ещё одно облако снега. Где-то в глубине души Мария Викторовна, уважаемый агроном, поморщилась: «Грубое нарушение техники безопасности. Не застрахована, инструктаж не прошла. Штраф». Но Марфуша внутри меня просто хотела в тепло и, желательно, кого-нибудь ударить. Я подавила этот рефлекс, сжав кулак в варежке.

— Батюшки! И правда она! Живая!— раздался чей-то сиплый голос со стороны соседнего плетня.

Я подняла голову, отплевываясь от попавшей на губы снежной крошки. Вкус у неё был металлический, холодный.

Ага.Живая..Как же.Самая что ни на есть мертвая..-мысли унеслись куда то далеко...затем медленно вернулись в мое нынешнее тело...

Я огляделась вокруг

Из-за заборов, как грибы-поганки после дождя, вылезали местные жители. Зрелище, прямо скажем, удручающее. Инфраструктура деревни кричала о глубоком кризисе: крыши латаны соломой, которая помнила еще царя Гороха, заборы напоминали полосу препятствий, а лица граждан выражали такую степень суеверного ужаса, будто я приехала не на свиньях, а верхом на баллистической ракете.

— Чего уставились, бюджетники? — я поднялась, отряхивая тяжеленный тулуп, который весил больше, чем вся моя прошлая жизнь. — Цирк уехал, клоуны остались? Внеплановая проверка материальных ценностей! Всем разойтись по рабочим местам!

Толпа качнулась назад. Видимо, тон «строгого начальства» в этих широтах был в новинку — здесь привыкли либо к барскому кнуту, либо к бабьему визгу. Мой же голос, прокуренный морозом и закаленный совещаниями с нерадивыми поставщиками, звучал как приговор. Какой-то мужик с топором за поясом — типичный «разнорабочий без мотивации» — выронил челюсть так низко, что она едва не встретилась с его же лаптями.

Я обернулась к нашему подворью.

Прямо ко мне, вздымая сугробы грудью, как ледокол «Арктика» льды Карского моря, неслась Маманя. Её красный платок развевался на ветру боевым знаменем, а лицо выражало такую гремучую смесь восторга, жадности и паники, что я невольно сделала шаг назад, прикрываясь ледяным боком сундука.

— Марфушенька! Душенька! Ягодка моя наливная! — взвыла она, сокращая дистанцию с пугающей скоростью. — Вернулась! И с приданым! Ой, дедушка-то не обманул, ой, наградил сиротку!

Прежде чем я успела выставить локти в защитную позицию, меня поглотило облако запаха. Это был сложный букет: пережаренный лук, несвежая овчина, дешевый ладан и удушающая материнская любовь. Маманя прижала меня к своей необъятной груди с такой силой, что у меня перед глазами поплыли годовые отчеты. Ребра Марфуши, скрытые под слоем жирка и тремя кофтами, жалобно скрипнули.

— Маманя… отставить… удушение… — прохрипела я, пытаясь высвободить хотя бы одну руку, чтобы не задохнуться в недрах её телогрейки. — Кислород перекрыли!

— Ой, исхудала-то как! — причитала она, наконец отпуская меня, но тут же принимаясь ощупывать, как таможенник подозрительный груз. Её шершавые ладони прошлись по моим щекам, размазывая остатки свекольного макияжа еще сильнее. — Глаза-то, глаза — как у волка голодного! А рожа-то… Марфуш, ты чего, в лесу с лешими дралась? Чего это ты в краске-то вся, да пятнами пошла? Аллергия, что ль, на еловую пыльцу?

— Это производственные издержки, — я наконец вырвалась из её цепких рук, поправила сбившийся на затылок платок и вдохнула морозный воздух полной грудью. — Маманя, прекратите истерику. Мы теряем драгоценное время. Где логистическая поддержка? Почему ворота настежь, а персонал бездействует?

Маманя замерла, хлопнув белесыми ресницами. В её водянистых глазках промелькнуло мимолетное подозрение, что доченька в лесу не только подмерзла, но и головой об сосну приложилась конкретно. Слова «логистическая поддержка» и «персонал» явно не входили в её лексикон, состоящий в основном из уменьшительно-ласкательных суффиксов и отборных проклятий в адрес падчерицы.

Кстати, о падчерице.

Настенька стояла чуть поодаль, у самого крыльца, вжавшись в резной столб так, будто хотела слиться с древесиной и стать элементом декора. Тонкая, бледная, в одном легоньком сарафанчике и дырявой шали на таком морозе — прямо ходячая антиреклама охраны труда. Губы у неё посинели, и она дрожала так сильно, что я слышала стук её зубов даже сквозь довольное чавканье Турбины, доедающей калитку.

В её огромных глазах, полных слез, застыл привычный, выдрессированный годами страх. Она ждала. Ждала, что сейчас «любимая сестрица» начнет орать, требовать горячего сбитня, таскать её за косу и, по старой доброй традиции, запустит в неё валенком или поленом.

Я смотрела на неё и видела не сказочную героиню, а классического выгоревшего сотрудника. Потенциал есть, исполнительность на уровне, но мотивация ниже плинтуса, а уровень кортизола зашкаливает. С таким персоналом каши не сваришь, а бизнес не построишь. Затюканный работник — это брак на производстве.

— Настя, — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без тех визгливых ноток, которые, видимо, шли в базовой комплектации этого тела.

Сестра вздрогнула и почти присела, инстинктивно прикрыв голову руками.

Глава 4

Тайна холодного сундука и исчезающий бекон

Я стояла у мутного окна, зажав в кулаке горсть сухих орехов — единственную валюту, которую этот мир выдал мне без боя. За стеклом, затянутым слоем вековой копоти и морозных узоров, Турбина и её команда деловито догрызали остатки забора. В моей голове уже вовсю щелкали воображаемые счёты. Если правильно составить рацион и не давать им бегать по лесам, к весне мы получим не меньше трёхсот килограммов высококачественной свинины. А если эти твари ещё и плодовиты…

— Так, — пробормотала я, прикидывая рентабельность. — Свинокомплекс «Снежная радость». Начальный капитал — три головы, один ледяной ящик и две штатные единицы персонала с крайне низкой квалификацией.

Вдруг на улице что-то изменилось. Звуки жадного хрюканья сменились странным, вибрирующим гулом. Я прильнула к стеклу, едва не приклеившись носом к ледяному налёту.

Турбина замерла, подняв рыло к небу. Её розовая щетина вдруг начала подергиваться, словно через животное пропустили разряд тока. В следующую секунду раздался звук, который я могла бы описать только как вздох очень разочарованного тромбона. Пф-ф-ф-т!

Прямо на моих глазах мои стратегические запасы сала начали... мерцать. Белая свинья подернулась дымкой, пятнистая стала прозрачной, а Турбина превратилась в облако нежно-розового инея. Секунда — и во дворе не осталось ничего, кроме обглоданного забора и трёх пар глубоких следов на снегу, которые на глазах затягивало изморозью.

— Лизинг закончился, — выдохнула я, чувствуя, как в груди закипает профессиональная обида. — Он просто отозвал активы! Без уведомления! Без акта приема-передачи!

— Ой, батюшки-и-и! — раздался с крыльца истошный вопль Мамани.

Я выскочила в сени, едва не снеся плечом косяк. Маманя стояла на ступенях, сжимая в одной руке огромный кухонный нож, а в другой — пустой ушат. Видимо, она уже вышла проводить инвентаризацию бекона, но реальность внесла свои коррективы.

— Марфушенька! Доченька! Гляди, бесы свиней украли! — она рухнула на колени прямо в сугроб, размахивая ножом. — Сало моё! Колбаски мои! Испарились! Прямо в небо ушли, иродами проклятые!

— Маманя, вставайте, — я подошла и бесцеремонно дернула её за плечо, помогая подняться. — Никто их не крал. Это был типичный контракт с ограниченным сроком действия. Морозко — не меценат, он просто предоставил нам транспорт до места назначения. Гарантийный срок истек, магия дематериализовалась. Смиритесь. Крах мясных фьючерсов — обычное дело в условиях магической экономики.

Маманя смотрела на меня, хлопая глазами, в которых застыла вселенская скорбь по несостоявшимся котлетам.

— Чего ты лопочешь, деточка? Каких фучеров? Свиней нету! Пусто во дворе, как в кошельке у нищего!

— Вот именно. Пусто. А значит — хватит выть на луну, — я развернула её в сторону избы. — У нас в горнице стоит объект, который явно стоит дороже десятка свиней. Идите в дом.

Настенька, уже успевшая натаскать воды и теперь жавшаяся к стене в сенях, смотрела на меня с таким восторгом, будто я только что собственноручно разогнала тучи. Для неё исчезновение свиней-мутантов явно было облегчением — одной заботой меньше.

Мы зашли в горницу. Сундук Морозко сиял в полумраке, как упавшая звезда. От него исходило такое ледяное спокойствие, что даже Маманя мгновенно перестала шмыгать носом. Её глаза снова зажглись привычным огнем жадности.

— Золото… — прошептала она, облизывая губы. — Точно там золото. Я ж чую, как оно там переливается! Жемчуга, камни самоцветные! Марфушенька, ну чего мы ждем? Давай вскрывать!

— Осторожнее, — предупредила я, но было поздно.

Маманя, ведомая инстинктом обогащения, схватила стоявший у печки топор.

— Сейчас мы его… по-нашему, по-простому! — она замахнулась, целясь острием в щель под крышкой.

— Мама, нет! — крикнула я, но сталь уже встретилась с магическим льдом.

Раздался звук, от которого у меня заныли зубы — высокий, вибрирующий звон, перешедший в громовой треск. Из места удара вырвался сноп синеватых искр. Маманю отбросило назад так, будто в неё врезался невидимый таран. Она пролетела через полкомнаты и с глухим «бум» приземлилась прямо в кучу старого тряпья у печи.

Топор же не отлетел. Он в мгновение ока покрылся толстым слоем инея, металл стал хрупким, как стекло, и просто рассыпался на мелкие осколки, которые со звоном рассыпались по полу. Сам сундук издал низкое, утробное гудение, похожее на работу высоковольтного трансформатора.

— Маманя! — Настенька бросилась к мачехе.

— Биометрический замок с активной защитой, — констатировала я, потирая виски. — Старый дед — параноик. Настроил фаервол на каждого, у кого IQ ниже восьмидесяти. Мама, вы живы?

Маманя сидела в тряпках, икая и хлопая глазами. Её чепец съехал набок, а на лбу уже наливалась шишка.

— У-у-у… — провыла она. — Укусил! Сундук-то… кусачий! Не пущает! Ой, Марфушенька, погубит он нас! Чернокнижие это!

— Это не чернокнижие, а защита интеллектуальной собственности, — я медленно подошла к гудящему ящику. — Отойдите обе.

— Не подходи, доча! Убьет! — заголосила мать, пытаясь ухватить меня за край юбки. — Вишь, он как рычит, пес ледяной!

Я не слушала. Я чувствовала, как от сундука исходит не просто холод, а некое… приглашение? Вибрация, которая отзывалась в моих пальцах странным покалыванием. Я вспомнила, как Морозко смотрел на меня в лесу — с этим прищуром, мол, «посмотрим, что ты за фрукт».

Я спокойно протянула руку и положила ладонь на массивную крышку, прямо там, где секунду назад рассыпался топор.

Маманя зажмурилась. Настенька прижала руки к груди.

Тишина.

Гудение мгновенно смолкло. Холод под моей ладонью из обжигающего стал… ласковым. Ледяная корка, покрывавшая кованый металл, под моими пальцами начала таять, превращаясь в чистую, прозрачную воду, которая тут же испарилась, обнажая тончайшую резьбу. Сундук словно выдохнул, признавая хозяина.

Глава 5(Настенька)

(от лица Настеньки)

Тень сестры и свекольный демакияж

Я сидела за печкой, стараясь дышать через раз, чтобы не выдать своего присутствия даже шорохом подола. В горнице было непривычно. Обычно к этому часу изба пахла кислым тестом, застоявшимся дымом и сердитым сопением матушки, но нынешний вечер выдался… иным. В воздухе плавал едкий, щиплющий ноздри дух щелока, мокрой древесины и чего-то еще — тонкого, сладкого, пугающего, что исходило от ледяного сундука посреди комнаты.

Марфуша спала. Она лежала прямо на этом холодном страшилище, закинув руку за голову, и в отсветах затухающей лампады её лицо казалось чужим. С него исчезла привычная капризная гримаса, губы больше не кривились в готовности выплюнуть обидное слово. Она не храпела на весь дом, как бывало прежде, а дышала ровно и глубоко, словно сытая кошка.

«Подменили, — в сотый раз подумала я, прижимая ладони к груди. — В лесу Морозко её подменил. Настоящую Марфушу в ледяной столб превратил, а нам прислал лешачиху в её обличье. Иначе отчего она заставила меня столы песком драить?»

Я посмотрела на свои руки. Пальцы ныли, кожа на ладонях горела, содранная жесткой мочалкой. Матушка от одного вида чистого стола чуть в обморок не упала, всё причитала, что «грязь — она для тепла, а в чистоте только покойники лежат». Но стоило Марфуше просто поглядеть на неё — холодно так, сверху вниз, — и матушка притихла. Схватила тряпку и давай углы выметать, будто её домовой укусил.

Страшно мне было. Старая Марфуша — она понятная. За волосы оттаскает, валенком запустит, велит косу расчесывать, пока руки не отвалятся — это привычно. От этого убежать можно, спрятаться. А от этой — новой — куда денешься? Она не кричит. Она… приказывает.

Ночь прошла в тревоге. Мне всё чудилось, что сундук сейчас раскроется и оттуда полезут синие ледяные руки, чтобы утащить нас всех в лесную чащу. Но сундук лишь тихонько гудел, словно шмель в цветке, и пах земляникой. Посреди зимы! Это ли не колдовство?

Рассвет едва коснулся слюдяных окошек, когда Марфуша вдруг вскочила. Не потянулась сладко, не заныла, требуя горячего сбитня в постель, а вскочила на ноги разом, будто её пружиной подбросило.

Я замерла в своем углу, превратившись в тень.

Марфуша подошла к лохани с водой, которую я натаскала еще с вечера. Она зачерпнула ковш и… охнула.
— Ледяная. Прекрасно. Шоковая терапия для эпидермиса, — пробормотала она слова, от которых у меня мороз по коже пробежал. — Так, Мария, соберись. Лицо — это витрина бизнеса.

Она принялась умываться. Но как! Она не просто плеснула водой, она терла кожу ладонями так неистово, будто хотела её вовсе стереть. А потом началось самое страшное. Марфуша достала мешочек с мелкой золой и песком, зачерпнула горсть и принялась возить этим по своим щекам, на которых еще алели остатки вчерашней свеклы.

— Ой… — не выдержала я и пискнула, прикрыв рот рукой.

Она замерла. Обернулась. Щеки у неё были пунцовые — не от краски, а от того, что она их едва не до мяса растерла. Глаза блестели остро, как сосульки на солнце.
— Настенька? Ты чего там за печкой застряла? — голос её был бодрым, звенящим. — Выходи. Хватит в партизан играть.

Я вышла, пошатываясь от страха. Юбку теребила в пальцах, голову опустила.
— Прости, сестрица… я не хотела мешать…

Марфуша — нет, я не могла называть её так в мыслях, это была какая-то другая женщина в Марфушином тулупе — подошла ко мне. Я ждала удара. Инстинктивно плечи втянула, глаза зажмурила.

Но вместо удара почувствовала, как её теплая рука коснулась моего плеча. Не толкнула, а просто легла сверху.
— Ты чего дрожишь, как осиновый лист? — спросила она. Голос у неё стал мягче, но в нем слышалась такая сила, что у меня коленки подогнулись. — Я тебя вчера обидела?

— Нет, сестрица… что ты…
— Значит, слушай. У нас сегодня план — громадьё. Нужно инвентаризацию провести, понять, сколько у нас активов, а сколько пассивов. А для этого мне нужен помощник.

Я подняла глаза. Марфуша… она была чистой. Совсем. Свекла исчезла, оставив лишь здоровый румянец. Черные брови-гусеницы, которые она вчера так старательно вырисовывала сажей, смылись, и под ними оказались её собственные — светлые, аккуратные. Лицо её стало… обычным. Но глаза! В них больше не было ленивой мути. В них горел огонь, да такой холодный и расчетливый, что мне стало еще страшнее.

— Настенька, — повторила она, и моё имя в её устах прозвучало как заклинание. Раньше она звала меня «Эй, образина!» или «Поди сюда, дрянь!». А тут — Настенька. — Сядь.

Она указала на лавку, которую я вчера выскоблила до белизны.
— Как… сестрица? — я икнула от неожиданности. — Садиться? Мне же… мне же печь топить, корову доить, снег грести…

— Печь подождет. Корова тоже не убежит. Сядь, говорю. У тебя вид такой, будто ты марафон по сугробам бежала. На износ работаешь, милая. А мне нужен эффективный сотрудник, а не заезженная лошадь.

Я присела на самый краешек лавки, готовая сорваться в любой миг. Сердце колотилось в горле. «Точно откармливает, — мелькнула шальная мысль. — Или проверяет, много ли во мне сил осталось, прежде чем в печь засунуть или в лесу бросить».

Марфуша тем временем подошла к зеркальцу, которое я еще не успела выкинуть по её вчерашнему приказу. Посмотрела в него, поморщилась.
— М-да. Тургор, конечно, так себе, но исходный материал здоровый. Широкая кость, хороший метаболизм. Будем лепить из того, что есть.

Она обернулась ко мне и вдруг улыбнулась. От этой улыбки у меня мороз по коже пробежал — зубы белые, глаза острые.
— Ты завтракала?
— Я… я после вас, сестрица… остатки подберу…
— Отставить остатки! — гаркнула она так, что я чуть с лавки не свалилась. — Мы теперь — одна команда. Один агрохолдинг, понимаешь? Раздельное питание отменим. Будем есть все вместе. Жиры, белки, углеводы — всё в дело.

В этот момент за занавеской послышался стон, перешедший в натужный кашель. Матушка проснулась. Она выплыла в горницу, почесывая бока и зевая во весь рот, но стоило ей увидеть Марфушу, как зевок застрял у неё в горле.

Глава 6

Кадры решают всё, или эффективный менеджмент в условиях крепостного права

Ложка замерла в сантиметре от моего рта. Я подозрительно прищурилась, изучая содержимое глубокой деревянной миски. В мутном бульоне, щедро сдобренном плавающими кружочками жира, сиротливо дрейфовал кусок разваренной репы и нечто, отдаленно напоминающее волокнистое мясо. Запах… ну, скажем так, в моем прошлом мире за такой «аромат» ресторан бы закрыли ещё до того, как повар успел бы сказать «комплимент от шефа».

— Марфушенька, деточка, чего не ешь? — Маманя нависла надо мной, преданно заглядывая в глаза. Её руки, пахнущие кислым тестом и хозяйственным мылом, нервно теребили край засаленного фартука. — Сальца-то, сальца возьми! Сама солила, в погребе выдерживала, как ты любишь — шкурка мягкая, как пух лебяжий!

Я перевела взгляд на шмат сала, лежащий на доске. Оно было таким толстым, что, казалось, само могло бы выиграть чемпионат по бодибилдингу в тяжелом весе.

— Маманя, — я аккуратно положила ложку на стол. Звук получился весомым. — Мы вступаем в новую эру. Эру оптимизации ресурсов. Это варево — не еда, это холестериновая бомба замедленного действия. С таким топливом наш «двигатель» заглохнет через пару лет от закупорки сосудов.

Маманя моргнула. Настенька, сидевшая на краю лавки и скромно жевавшая корочку хлеба (кальций в виде творога она уже усвоила под моим жестким контролем), замерла, боясь даже крошкой хрустнуть.

— Чего заглохнет, ягодка? — пролепетала мать.

— Организм, маманя. Нам нужны белки, сложные углеводы и клетчатка. А не вот этот бульонный набор для вызова изжоги. — Я отодвинула миску. — Завтрак окончен. Переходим к производственному совещанию. Настя, запиши… а, черт, писать-то тут только углём на заборе можно. Просто запоминай. С этого дня мы — агрохолдинг «Снежная Клубника». Я — генеральный директор. Вы — мой производственный департамент.

Я встала, чувствуя, как тяжелые юбки Марфушиного тела пытаются утянуть меня обратно в лень и созерцание потолка. Но дух Марии Викторовны, пережившей три налоговых проверки и один рейдерский захват, был непоколебим.

Первым делом я отправилась на «обход объекта». Горница, которую мы вчера так героически драили, теперь выглядела прилично, но дьявол крылся в деталях. Я подошла к печи и приложила ладонь к боковой кладке.

— Так, — я нахмурилась. — Теплопотери критические. Маманя, почему у нас печь греет не дом, а мировое пространство? Я чувствую, как наши дрова, в которые вложен человеческий ресурс, вылетают в трубу в буквальном смысле.

— Так… зима же, Марфушенька, — растерянно отозвалась мать, семеня за мной. — Испокон веков так… Подтапливаем помаленьку.

— «Испокон веков» — это не аргумент для бизнеса, это оправдание лени. Нам нужна перекладка свода и нормальная заслонка. Мы отапливаем стратосферу за свой счет, а это нецелевое использование бюджета. Настя, пометь себе: найти толкового печника. Желательно непьющего, хотя я понимаю, что в этой сказке это звучит как запрос на единорога.

Я двинулась дальше. В углу, за занавеской, обнаружился «склад индивидуального пользования» моей предшественницы. Я откинула полог и узрела залежи: сушеные пряники, калачи, пучки разноцветных лент и какие-то бусы из крашеного стекла.

— Экспроприация, — коротко бросила я, сгребая ленты в охапку.

— Ой! — пискнула Маманя. — Доченька, так это ж твоё любимое! Сама же у батюшки выпросила на ярмарке!

— Это избыточные активы, — отрезала я. — В условиях дефицита ликвидности мы не можем позволить себе хранить мертвый капитал. Ленты пойдут на маркировку... ну, скажем, садового инвентаря. Или как премиальный фонд для отличившихся сотрудников.

Я вышла в сени. Морозный воздух немедленно куснул за нос, напоминая, что климат здесь — суровый инвестор, не прощающий ошибок. Я распахнула тяжелую дубовую дверь и вышла на крыльцо.

Первое, что бросилось в глаза — это отсутствие калитки. То есть абсолютно. Там, где вчера ещё были ворота, теперь сиял девственно чистый проем, обрамленный щепками. Турбина, моя «волшебная» свинья, поработала на совесть. Она не просто съела калитку, она демонтировала её до основания.

— Прекрасно, — я оценила масштаб разрушений. — Концепция «open space» в действии. Заходи кто хочешь, бери что видишь. Безопасность периметра — нулевая.

Деревня просыпалась. Воздух был густым от дыма из печных труб, пахло березовыми дровами и замерзшей хвоей. Снег под ногами не просто скрипел — он визжал, как недовольный аудитор. Где-то вдалеке прокричал петух, но сделал это как-то неуверенно, словно сам сомневался, стоит ли будить этот мир.

— Настя, за мной! — скомандовала я. — Идем инспектировать основные фонды.

Мы направились к сараю. По пути я отмечала: забор завалился набок под углом в сорок пять градусов, колодец обледенел так, что превратился в ледяную скульптуру «Скорбь ведра», а куры в загончике выглядели так, будто собираются подать коллективную жалобу в международный суд по правам птиц.

В сарае было темно и пахло… скажем так, естественной средой обитания.

— Знакомься, сестрица, — прошептала Настя, пропуская меня вперед. — Зорька наша.

В углу, на подстилке из сомнительной чистоты соломы, стояла корова. Если бы я увидела такое животное на своей ферме, я бы немедленно вызвала ветеринара, священника и налоговую полицию, чтобы зафиксировать убытки.

— Боже мой, — я подошла ближе. Зорька повернула ко мне голову. В её глазах отражалась вся скорбь мира и легкое недоумение по поводу моего отсутствия свеклы на щеках. — Это не корова. Это дебиторская задолженность на четырех ножках.

Я провела рукой по её боку. Ребра можно было пересчитать, даже не прикасаясь к шкуре. Вымя выглядело так, будто из него пытались добыть нефть, а не молоко.

— Экстерьер — неудовлетворительный. Индекс упитанности — ниже плинтуса. Настя, сколько она дает молока?

— Так… полкрынки утром, полкрынки вечером, — Настя виновато опустила голову. — Матушка говорит — сглазили её.

Глава 7

Вечерний совет и планы на экспансию

Я вышла на крыльцо, когда небо над деревней уже затянуло густыми чернилами с фиолетовым отливом. Мороз крепчал, превращая выдох в плотные облака пара, которые мгновенно кристаллизовались и оседали на воротнике колючей инеистой пылью. Снег под валенками не просто хрустел — он издавал звук, похожий на вопль возмущенного бухгалтера, которому принесли отчетность на салфетке.

У пролома в заборе, там, где раньше красовалась съеденная Турбиной калитка, копошилась темная фигура. Слышались глухие удары молотка и сопение, полное праведного негодования.

— Ну, как продвигается внедрение систем контроля доступа? — бодро поинтересовалась я, спускаясь со ступенек.

Иван вздрогнул, едва не прищемив палец новой доской. Он обернулся, и в свете вынесенного мною фонаря его лицо выглядело так, будто его только что заставили читать годовой отчет агрохолдинга на старославянском. Шапка сбилась на затылок, лоб блестел от пота, несмотря на минус двадцать пять.

— Сделал я, — буркнул он, отступая на шаг и демонстрируя плод своих трудов. — Вишь, стоит. Даже не скрипит почти.

Я подошла ближе, деловито подергала калитку. Петли были старые, явно снятые с какого-то сарая, но сидели крепко. Доски подогнаны не идеально, но для первого раза пойдет.

— Эстетика, конечно, уровня «поздний палеолит», — вынесла я вердикт, покачав калитку. — Ни доводчика, ни магнитного замка, ни системы распознавания лиц. Про безопасность периметра я вообще молчу. Любой бродячий кот может провести несанкционированное вторжение, просто просунув лапу в щель.

— Чего? — Иван вытаращился на меня. — Марфуша, ты опять за своё? Какая музыка... магнитная? Какие лица? Закрывается же!

— Закрывается — это минимальное техническое требование, Иван. Но за скорость и отсутствие саботажа — хвалю. — Я полезла в карман и торжественно извлекла ярко-красную атласную ленту, вчера изъятую из закромов прежней Марфуши. — Держи гонорар. Премиальный фонд в действии.

Иван осторожно взял ленту двумя пальцами, словно это была ядовитая змея.

— Ленточка? — в его голосе прозвучало разочарование, смешанное с подозрением. — На кой она мне? Я что, девка, в косу вплетать?

— Это не просто ленточка, это символ твоей первой трудовой победы и пропуск в высшую лигу нашего кооператива, — отрезала я. — Повяжи на гармошку. Пусть все видят, что ты — ценный ресурс, а не просто украшение забора. Завтра в девять ноль-ноль жду на планерку. Будем проводить клининговые работы по расчистке прилегающей территории. Снега навалило столько, что логистика парализована.

— В девять? — Иван поперхнулся воздухом. — Так петухи только проснутся!

— Вот и ты вместе с ними. Петухи кстати в 5 утра просыпаются..Жду завтра в 9.Опоздание — штраф. А теперь — свободен. У нас начинается этап стратегического планирования.

Иван ушел в темноту, поминутно оборачиваясь и разглядывая ленту в свете луны. Кажется, его самооценка только что столкнулась с суровой реальностью рынка труда, и результат ему не очень понравился.

Я зашла в избу. В горнице пахло чистотой, мокрым деревом и легким, едва уловимым ароматом земляники, который исходил от сундука. Маманя и Настя сидели у печи. Настя штопала какой-то лоскут, а Маманя задумчиво жевала сушку, глядя на подарок Морозко с выражением лица человека, который видит перед собой закрытый сейф с миллионом долларов.

— Хватит созерцать, — скомандовала я, беря со стола свечу в тяжелом медном подсвечнике. — Время большого аудита. Нам нужно спуститься в адскую бездну.

— Куда?! — охнула Маманя, едва не подавившись сушкой.

— В погреб, маманя. В святая святых наших складских помещений. Нам нужно понять, сколько у нас осталось оборотных средств, а сколько — безнадежных долгов перед желудком.

Спуск в погреб напоминал экспедицию в заброшенную шахту. Настя открыла тяжелый люк в полу, и оттуда пахнуло сыростью, прелой землей и тем особым ароматом «старой деревни», в котором смешались нотки кислой капусты, гнилого лука и безысходности.

— Фонари на полную, — буркнула я, осторожно нащупывая валенком скользкую ступеньку лестницы. — Соблюдаем дистанцию. Настя, фиксируй остатки в уме. Маманя, не мешай проходу.

Когда мы оказались внизу, я подняла свечу повыше. Свет выхватил из темноты ряды бочек, кучи овощей прямо на земляном полу и свисающие с потолка клочья плесени, похожие на бороды очень грустных леших.

— Так, — я обвела взглядом это «складское помещение категории D». — Логистика в зачаточном состоянии. Товарное соседство нарушено до неприличия. Почему свекла обнимается с картошкой? Они что, планируют совместный стартап? Овощи должны храниться раздельно, в проветриваемой таре, а не кучей «мала», где один гнилой элемент заражает весь коллектив.

Я подошла к горе картофеля. Нагнулась, ткнула пальцем в клубень. Тот поддался, превращаясь в склизкое пюре.

— Катастрофа, — констатировала я. — Процент брака превышает все допустимые нормы. Мусор, а не картофель. Настя, считай нормальные мешки.

Настя принялась деловито пересчитывать, а я двинулась дальше.

— Так, морковь… — Я вытянула из песка вялый, сморщенный корнеплод. — Выглядит как мотивация Ивана в понедельник утром. Никакого тургора. Содержание витаминов стремится к нулю. Это не еда, это гербарий.

— Да чего ты, Марфушенька? — Маманя подала голос из угла, где она пыталась спрятать какую-то корзину. — Хорошая ж морковка! В суп пойдет, зажарится — и не видать.

— В бизнесе «не видать» не работает, маманя. В бизнесе работает качество. — Я подошла к бочке, от которой исходил запах, способный сбить с ног летящего воробья. — А это что за химическое оружие?

Я заглянула внутрь. Там, в мутном рассоле, плавали неопознанные объекты сероватого цвета.

— Огурчики… — пискнула Маманя. — С того года еще… Подзакисли малёк, но если с лучком да с маслицем…

— Это не огурчики. Это биологическая угроза, — я решительно накрыла бочку крышкой. — Вскрывать только в костюме химзащиты. На утилизацию.

Глава 8

Секрет «ледяного ящика» и разочарование Мамани

Проснулась я не от звонка будильника и не от нежных солнечных лучей, а от того, что чье-то тяжелое, прерывистое дыхание обдавало мне макушку запахом вчерашнего лука и неистового ожидания. Стоило мне разлепить веки, как я уткнулась взглядом в монументальную фигуру Мамани. Она нависала над лавкой, сжимая в одной руке засаленный молитвенник, а в другой — тяжелый кухонный нож, которым обычно пластала свинину. Глаза её горели лихорадочным блеском мелкого инвестора, который только что заложил квартиру в надежде на «крипту».

— Проснулась, ягодка! Проснулась, прынцесса моя! — прошептала она так громко, что с потолка посыпалась труха. — Пора, Марфушенька! Душа уже не на месте, всю ночь под ребрами кололо. Слышь, как гудит? Прямо зовет!

Я приподнялась на локте, чувствуя, как затекшие мышцы Марфушиного тела отзываются недовольным скрипом. В избе было непривычно чисто (вчерашний «клининг» не прошел даром), но всё равно зябко. Однако от сундука в углу исходило не просто холодное веяние, а отчетливая, мощная вибрация. Он пульсировал мягким голубоватым светом, и — клянусь своими несостоявшимися патентами на клубнику — аромат садовой земляники в горнице стоял такой, будто здесь только что открыли филиал джемового завода.

Настенька сидела у печки, сжавшись в комок. В её взгляде читался священный ужас. Для неё этот сундук был порталом в преисподнюю, не меньше.

— Маманя, уберите холодное оружие, — я зевнула, потягиваясь. — Вскрытие будем проводить цивилизованно. Настя, воды подай. Умыться надо.

— Какое умыться, доченька?! — взвыла Маманя, приплясывая у сундука. — Там же богатство! Там же жемчуга! Я уже и мешки припасла, и подпол проверила! Давай, клади руку! Ты ж у нас авторизованная... тьфу ты, допущенная!

Я неспешно поднялась. В моей голове уже крутился калькулятор. Если там золото — это хорошо, это оборотные средства. Но аромат ягод из ледяного ящика намекал на нечто куда более интересное с точки зрения агрономии.

Я подошла к сундуку. Сияние усилилось, став почти ослепительным. Морозные узоры на кованых боках начали медленно приходить в движение, складываясь в причудливые картины зимнего леса. Я ощутила странное волнение — такое бывает, когда открываешь конверт с результатами тендера, в который вложил последние деньги.

— Ну, Морозко — прошептала я. — Посмотрим, насколько ты щедрый поставщик.

Я положила ладонь на массивную крышку. Лед под пальцами мгновенно стал податливым, мягким, словно тающий воск, но не обжег, а приятно охладил кожу. Раздался мелодичный, хрустальный «дзынь», как будто в огромной люстре столкнулись тысячи подвесок. Замки щелкнули сами собой.

Крышка медленно, с достоинством откинулась назад.

Из недр сундука вырвалось плотное облако морозного пара. Оно закружилось по комнате, окутывая нас запахом июля, нагретой солнцем травы и спелых ягод. Маманя зажмурилась, вытянув руки вперед, готовая ловить посыпавшиеся бриллианты. Настя прикрыла лицо краем платка.

Когда пар рассеялся, в избе воцарилась тишина. Такая густая, что слышно было, как на печке чешется сверчок.

— Это что же… — Маманя первая открыла глаза. Её голос дрогнул и сорвался на высокий ультразвук. — Это как же это?!

Я заглянула внутрь.

В сундуке, аккуратно уложенные рядами, лежали большие, идеально ровные глыбы льда. Они не были прозрачными — они светились изнутри нежным лазурным светом. И всё. Никаких золотых монет. Никаких жемчужных ожерелий. Никаких парчовых отрезов. Только лед, пахнущий земляникой.

Маманя запустила руку внутрь, лихорадочно разбрасывая верхние глыбы. Она рылась в сундуке, как одержимая, пытаясь нащупать двойное дно.

— Обманул! — взвыла она так, что за окном с крыши съехал пласт снега. — Старый дед! Мошенник лесной! Заморозил надежды наши! На кой нам лед зимой?! У нас его за забором — завались! Морозь не хочу! Ой, погубил сиротинушек! Марфушенька, доченька, да как же это? Ты ж там приседала, ты ж там орехи грызла, а он тебе… ледышки подсунул?!

Она рухнула на лавку, закрыв лицо руками, и завыла в голос. Настенька испуганно подошла ближе, тоже заглядывая в сундук.

— Сестрица… неужто правда просто лед? — прошептала она.

А я… я стояла и улыбалась. Мой внутренний агро-директор в этот момент танцевал победную джигу. Я протянула руку и коснулась одной из глыб. Она была невероятно плотной, тяжелой и… она не таяла. Совсем. От тепла моих пальцев на поверхности не появилось ни капли воды.

— Маманя, — сказала я громко и четко. — Прекратите истерику. Вы ведете себя как некомпетентный инвестор.

— Какой инвестор?! — прорыдала мать. — Сало съели, свиней бесы забрали, а в сундуке — вода замерзшая! Мы ж теперь по миру пойдем! В кокошниках старых, да с пустым пузом!

— Это не вода, маманя. Это «Вечный лед». Магический хладагент высшей категории, — я подняла одну глыбу. Она весила килограммов пять, но в моих руках казалась почти невесомой. — Вы понимаете, что это такое? Золото мы бы проели за месяц. Наряды ваши моль бы побила. А это… это средства производства! У нас теперь есть промышленный холодильник класса А-плюс, работающий без счетов за электроэнергию!

Маманя перестала выть и подозрительно уставилась на меня.

— Чего у нас есть? Холодиль-чего?

— Камера хранения, маманя! — я почти смеялась. — Мы теперь можем хранить продукты свежими круглый год. Мы можем возить ягоды на ярмарку в марте, когда у всех остальных будет только сушеная репа! Мы можем делать ледяные десерты! Морозко не просто одарил нас — он выдал нам технологическое преимущество перед всеми конкурентами в этом царстве!

Я посмотрела на Настю. Та, кажется, начала что-то понимать.

— Так они… не растают?

— Никогда. Пока мы сами не захотим. Это магический холод. И, судя по запаху, он еще и работает как консервант.

В этот момент за окном раздался знакомый скрип снега. Я выглянула в чистое (теперь уже) стекло. По двору, насвистывая какой-то разухабистый мотивчик, шел Иван. На его шапке гордо красовалась моя красная ленточка, а в руках он держал топор, помахивая им, как игрушечным. Вид у него был такой, будто он лично спас деревню от стаи драконов, хотя всего-то и сделал, что прибил три доски к калитке.

Глава 9

Ребрендинг Марфушеньки: от свеклы к натюрелю

Я проснулась от того, что в мой нос бесцеремонно уткнулся солнечный луч, пробравшийся сквозь чистую — спасибо вчерашнему клинингу — слюду окна. Но главным раздражителем был не свет. Запах. Тот самый густой, пьянящий аромат спелой земляники, который источала коробочка, спрятанная у меня под подушкой, смешивался с морозным духом избы.

Я села, ощущая, как тело Марфуши отозвалось привычным протестом — мол, «куда в такую рань, мы же еще не все пироги досмотрели во сне». Но я решительно свесила ноги с лавки. Хватит. Если я собираюсь строить здесь агро-империю, начинать нужно с фасада. В прямом смысле.

— Настя! — позвала я, и голос мой прозвучал на удивление чисто. — Настенька, деточка, тащи монитор! В смысле, зеркало!

Из сеней выскочила сестра. Вид у неё был… специфический. Вчерашний сеанс трудотерапии явно пошел ей на пользу — глаза блестели, спина чуть выпрямилась, но в руках она сжимала медный таз, до блеска натертый песком.

— Ивана нет еще, сестрица, — прошептала она, ставя таз на лавку. — Он зеркало-то на ярмарку понес, у ювелира какого-то оправу поправить, ты ж велела... А я вот, таз начистила. В него глядись, всё видать.

Я подошла к импровизированному зеркалу. Из отражения на меня глянуло нечто, что в моем прошлом мире назвали бы «техногенной катастрофой в косметическом отделе». Даже после вчерашней помывки поры были забиты сажей, а щеки отливали нездоровой багровостью — свекла, судя по всему, обладала здесь свойствами перманентного татуировочного пигмента.

— М-да, — я потрогала кожу. — Как я и подозревала. Верхний слой эпидермиса истощен агрессивной средой и сомнительными удобрениями. Почва лица требует глубокой рекультивации и мелиорации. Настя, если я в таком виде выйду на переговоры с серьезными инвесторами… ну, то есть с лешим или Морозко, они решат, что у меня рентабельность отрицательная.

— Чего, сестрица? — Настя захлопала ресницами. — Опять ты словами странными…Побелилась бы ты, Марфушенька. Хочешь, я тебе свеколки свежей принесу? У матушки в закромах еще с осени лежит, сочная, ядреная! Ох и нарумянимся!

Я медленно повернулась к ней.
— Свеколки? Настя, послушай меня внимательно. С этого момента свекла в этом доме переходит из разряда «косметические средства» в разряд «ингредиент для борща». Это приказ по холдингу. Несоблюдение карается штрафными санкциями в виде лишения вечернего чая.

В этот момент в горницу, шурша юбками и сопя, как паровоз, ворвалась Маманя. В руках она торжественно несла блюдце с углем и огромную, лоснящуюся свеклину.

— Проснулась, ягодка! — Маманя просияла, её лицо само представляло собой выставку достижений свекольной промышленности. — Давай, доченька, подкрасимся! А то бледная ты какая-то, словно сметана вчерашняя. Иван во дворе крутится, забор подпирает, заглядывает! Надо красу-то навести, чтоб у парня сердце в пятки ушло!

— Маманя, — я выставила руку вперед, пресекая попытку «нанесения макияжа». — Отставить агрессивный маркетинг. Ваша стратегия по продвижению моего бренда безнадежно устарела. Эти «боевые раскраски» отпугивают платежеспособную аудиторию. Мы уходим в сегмент экологичного люкса.

— Чего?! — Маманя выронила свеклу. Та с сочным звуком «шлеп» приземлилась на вымытый пол. — Какого люкса, Марфушенька? Ты чего это, мать родную не слушаешь? Тебя ж замуж надо выдать, пока ты… это… в разум не вошла окончательно!

— Именно потому, что я в него вошла, я объявляю конфискацию, — я решительно подошла к её сундуку, который стоял у печки. — Так, уголь — в топку. Свеклу — в погреб. А вот это что?

Я извлекла из недр сундука сверток с белым порошком. Лизнула.
— Мел. И… кажется, свинец? Маманя, вы меня отравить решили? Это же белила времен Ивана Грозного!

— Так все белятся! — запричитала матушка. — Лицо чтоб белое было, как холст, а щеки — как зори! Чтоб издалека видать!

— Издалека меня и так видать будет — по интеллектуальному превосходству в глазах, — я безжалостно свалила всю «косметику» в мусорное ведро. — Настя! Неси овсянку. И простоквашу. Ту, что вчера заквасили.

— Овсянку? — Настя округлила глаза. — Есть будем, сестрица? Так еще не варили…

— Мазать будем. Начинаем процедуру глубокого детокса и регенерации.

Следующий час в избе напоминал подпольную алхимическую лабораторию. Маманя сидела на лавке, подперев щеку рукой, и с видом глубокого траура наблюдала, как я руковожу процессом. Настя, под моим чутким контролем, толкла овсяные хлопья в ступке, смешивала их с густой простоквашей и добавляла туда капельку меда (выпрошенного у Мамани под предлогом «для пользы дела»).

— Настя, теперь бери мочалку из лыка. Самую мягкую. Сначала распариваем кожу над паром от картошки… — я указала на кипящий чугунок. — Только без фанатизма, мне нужно раскрыть поры, а не сварить лицо для холодца.

— Сестрица, — Настя робко коснулась пальцем смеси в плошке. — А можно и мне… чуть-чуть? У меня вот здесь, от мороза, кожа-то трескается…

Я посмотрела на сестру. Кожа у неё была тонкая, бледная, замученная холодом и отсутствием нормального ухода.
— Не «чуть-чуть», Настенька. А полную процедуру. Садись рядом. В нашем агрохолдинге все сотрудники должны иметь презентабельный вид. Если ты будешь выглядеть как пожухлая ботва, то какой из тебя менеджер по логистике?

— Менеджер… по ло-чего? — Настя послушно присела на край лавки.

— Просто сиди и впитывай полезные вещества, — я начала наносить густую овсяную массу на лицо Марфушиного тела.

Ощущение было… странным. Холодок простокваши приятно успокаивал воспаленную кожу. Я чувствовала, как «овсяные микросферы» (ну, или просто дробленые зерна) начинают вытягивать из пор многолетний слой сажи и свекольного консерванта.

— Значит так, Настя, пока лежим с масками — слушай внимательно, — я закрыла глаза. — Почему ты вечно горбишься? Почему глаза в пол? Ты что, дебиторская задолженность, чтоб тебя все скрывали?

Глава 10

Проект «Зимняя сказка»: Теплица на курьих ножках

Я сделала глоток из тяжелой глиняной кружки. Травяной сбор, который Настенька ласково называла «утренним бодряком», на вкус напоминал заваренное сено с легким послевкусием экзистенциального кризиса. В моем прошлом мире за такой «крафтовый чай» в хипстерской кофейне содрали бы пятьсот рублей, но здесь это был суровый производственный напиток, призванный заставить мозг шевелиться в условиях хронического дефицита глюкозы.

Напротив меня сидела Маманя. Она всё еще периодически вздрагивала, когда мой взгляд падал на неё. Моё «новое» лицо — чистое, без капли свеклы и сажи — действовало на неё как святая вода на мелкого беса. Она то и дело порывалась перекреститься или спрятать под лавку тарелку с остатками заветренного сала.

— Маманя, прекратите вибрировать, вы нарушаете мою концентрацию, — я поставила кружку на выскобленный до белизны стол. — Нам нужно обсудить бюджетную политику на текущий квартал.

— Чего обсудить, ягодка? — пискнула матушка, осторожно отодвигая от себя ломоть хлеба. — Какую такую политику? Мы ж… это… щи доели, кашу доварили. Батюшка твой на заработки уехал, вернется — привезет копейку.

— Копейка — это не прибыль, это погрешность, — я сложила руки на груди. — Анализ складских остатков показал, что мы находимся в глубоком операционном пике. Картошка вялая, мука с сомнительными добавками в виде долгоносиков, а Зорька дает молока меньше, чем я выдаю дельных советов за час. Если мы продолжим просто «проедать» ресурсы, к марту нам придется закладывать дом или переходить на питание корой.

— Ой, батюшки! — Маманя всё-таки перекрестилась. — Да как же так? Всю жизнь так жили!

— И это была деструктивная модель поведения, — отрезала я. — Чтобы выйти в плюс, нам нужен высокомаржинальный продукт. Эксклюзив. То, чего нет ни у кого в радиусе ста верст. Нам нужна теплица.

Маманя замерла с открытым ртом. Из её рук выпала ложка и с сухим стуком покатилась по полу.
— Теп… чего? Доченька, ты опять словами заморскими кидаешься? Опять тебя в лесу Морозко покусал?

— Теплица, маманя. Крытый огород с подогревом. Место, где лето будет круглый год, несмотря на то, что за окном февраль и волки воют от досады. Мы будем выращивать зелень, лук, а если повезет — и кое-что подороже.

Я встала и подошла к сундуку. Он стоял в углу, окутанный легким маревом холода. Достала один из осколков «Вечного льда» — небольшой прозрачный ромб, который пульсировал мягким лазурным светом.

— Настя! — позвала я. — Тащи свечу. И поближе к печке подходи.

Настенька, которая до этого момента тихо протирала полки, бочком подобралась к нам. В её глазах читался интерес, смешанный с готовностью в любую секунду нырнуть под лавку.

Я поднесла осколок льда к открытой дверце печи, где догорали угли.
— Смотрите внимательно. Это — основы магической термодинамики.

Маманя и Настя вытянули шеи. По логике вещей, лед должен был превратиться в лужицу за считанные секунды. Но Морозко не был бы волшебным, если бы его подарки работали по школьному учебнику физики.

Как только жар от углей коснулся грани кристалла, лед не растаял. Он начал... светиться ярче. Голубое сияние сменилось теплым, золотистым оттенком. Но самое поразительное началось через мгновение: кристалл стал поглощать жар из печи, как мощный пылесос, и тут же начал переизлучать его через свои боковые грани. Только это был не просто жар, а мягкое, обволакивающее инфракрасное излучение, от которого по коже побежали приятные мурашки. Воздух в радиусе метра мгновенно прогрелся до состояния курортного Сочи в разгар сезона.

— Ой, тепло-то какое… — выдохнула Настя, протягивая руки к камню. — Словно солнышко в ладошке.

— Это не солнышко, Настя. Это инновационный обогреватель с КПД выше трехсот процентов, — я довольно хмыкнула. — Этот лед работает по принципу инверсии. Он всасывает огонь и выдает мягкое тепло, при этом сам не разрушается. У нас есть бесконечный источник энергии. Теперь нам нужен корпус. Цех. Помещение.

Я развернулась к стене. Вчера мы её так старательно отмывали, что теперь она сияла свежим деревом, как чистый лист ватмана. Моя рука сама собой потянулась к печи. Я выудила из золы крупный, еще теплый уголек.

— Марфушенька, ты чего это? — Маманя вскочила, прижимая руки к груди. — Стенку-то… стенку-то за что?! Мы ж её вчерась песком драли! Полгода чистоты не видели, а ты её пачкать?!

— Это не пачкотня, маманя. Это инженерная документация, — ответила я, проводя жирную черную черту по центру стены. — Проектирование Теплицы 1.0 объявляю открытым.

Маманя охнула и осела на лавку. Настя же подошла ближе, глядя, как уголь в моих руках вычерчивает странные, но удивительно логичные линии.

— Смотрите, — я вошла в раж. Рисование чертежей всегда успокаивало мои нервы. — Нам нельзя строить прямо на земле. Грунт промерз на два метра, он будет высасывать тепло, как кредиторы — последнюю копейку. Нам нужен свайный фундамент. Высокие сваи.

Я нарисовала основание на длинных, мощных столбах.
— Теплица на курьих ножках. Только без курьих ног, а на дубовых сваях. Под полом должен гулять ветер, чтобы холод от земли не касался настила.

— На ножках? — Настя хихикнула. — Прямо как у Яги?

— У Яги — устаревшая модель с плохой навигацией, — я продолжала чертить. — У нас будет стационарный объект. Крыша — под наклоном в сорок пять градусов к южной стороне. Нам нужно ловить каждый фотон скудного зимнего солнца. Стены — двойные, с воздушной прослойкой. Воздух — лучший теплоизолятор, если его правильно запереть.

Я рисовала схемы вентиляционных отверстий, систему зеркал из полированной меди (которую планировала вытребовать у Ивана или Мамани) и, конечно, «сердце» системы — пьедестал для Вечного Льда в самом центре.

Стена за пять минут превратилась в сложнейший чертеж. Со стороны это, наверное, выглядело как бред сумасшедшего или зловещее чернокнижие. Маманя уже не причитала — она просто молча крестилась на каждый мой зигзаг, закрыв глаза и шепча молитвы от сглаза.